Боги наших отцов

Ему было девятнадцать, когда его дядя, его отец, его бог умер на полу Сената. Мир рухнул, но он сложил его заново, уже в новом порядке. Ему оставили имя, деньги и дорогу, по которой он сделал несколько шагов, прежде чем начал прокладывать свою, потому что только так ты приходишь к истинной власти, и только так надлежит действовать сыну бога, и только так действует бог. Краски Египта были болезненно ярки, их словно бы умножали надвое. Синяя-синяя вода, желтое-желтое солнце, красный-красный плащ Марса, в который облачен Марк Антоний. И черный-черный аспид на женской груди. Змей свернулся в уютном гнезде между холмиков нагой плоти — Клеопатра была бесстыдна и в смерти. Он смотрел на их мертвые лица и думал: так выглядит история, и я творю ее, и это только начало. Его первый приказ в александрийском дворце был: — Придушите змею. Он позволил себе усмехнуться, ведь змея была символом мятежной царицы Египта. Кое-кто из легионеров понял шутку и поддержал ее смешком. Марк Випсаний Агриппа не рассмеялся, у него были какие-то немыслимые представления о чести, поэтому он никогда не станет правителем. Вот и славно, подумал он, не придется его убивать, в конце концов, он мой друг. Единственный друг, не считая Мецената. Он показал солдатам изображение, которое сделали для него в храме Бессмертия. — Отыщите мне эту вещь. Переверните тут все вверх дном, но вы должны ее найти. — Не найдете, — продолжил он, — я устрою вам децимацию. Его люди перерыли покои царицы, чуть дворец не снесли, и все тщетно. — Клеопатра выбросила его в море, в пустынный песок или из окна, швырнув ветру в пасть, — сказал Агриппа. — Неужели ты думаешь, что она решила оставить его тебе? Верный честный солдат, что выигрывал для него битвы, как положено образцовому солдату, убедительно чеканил слова. Он был очень представительной фигурой, которую было удобно двигать на доске, словно фишку в игре «двенадцати линий». — Такие вещи не выбрасывают, — возразил он. — Мы отыщем его. — А нужна ли тебе эта вещь? — спросил Агриппа. — Тебе хочется вечной жизни, в которой не будет ни минуты покоя? Мы разгромили их войско. Антоний и Клеопатра мертвы. Цезарь, подумай сам! Вернувшись в Рим, ты станешь править единолично, как император. Весь мир принадлежит тебе. Разве этого недостаточно? — Дорогой друг, — улыбнулся Октавиан. — В этом разница между тобой и мной. Императору никогда не бывает достаточно. Он распахнул створки золотого медальона, свисавшего с шеи царицы. Пусто, но он и не рассчитывал, что будет так просто. Легионеры продолжали вскрывать шкатулки с драгоценностями, заглядывать внутрь кувшинов, ваз и ночных горшков, сдирать ковры и ворошить в сундуках одежду. Бесполезно, понял он. Искать нужно не руками. Он вгляделся в густо накрашенное лицо, с которого осыпались белила. Ее вызолоченные губы вихрились в улыбке. Египетская шлюха! Публичная девка! Она смеялась над ним, потому что победила, ускользнув из его рук туда, где он не может ее схватить, сбежала от него в безопасность смерти. Рано радуешься, дрянь, вторую победу я тебе не отдам! Плотный и терпкий аромат, исходивший от Клеопатры, заполз к нему в ноздри и следовал за ним по пятам, пока он метался по тронному залу, стараясь, чтобы его римские калиги как следует отпечатались на мраморе египетских фараонов. Он скрипел зубами и боролся с отчаянным, не имеющим никакого смысла, даже вредным и опасным желанием сжечь дворец и весь город дотла. Иногда на него находили приступы такой яростной жестокости, что он сам потом удивлялся. Во время проскрипций, уничтожая возможных противников и недавних сторонников Брута, он так разошелся, что Меценат однажды не выдержал. Схватил его за руку, когда он собирался подписать очередной указ: — Полно тебе, мясник! Уймись! Меценат знал толк в таком деле, как публичность. Он придумал заказывать хвалебные оды о нем, чтобы их повсюду распространяли. Он придумал напоминать римлянам о добродетелях предков и вложил святые слова Октавиану в уста. Он придумал множество разных вещей, чтобы повысить его популярность. Но, сказал он, вся твоя популярность покатится в Тартар, если ты станешь напоминать римлянам Суллу. — Ты, — сказал верный друг Меценат, — должен следить за собой. Не убивай слишком много. После победы при Филиппах он приказал отрубить Бруту голову, доставить ее в Рим и бросить к ногам статуи Цезаря в храме Юлия. Марк Антоний, этот старый вояка с манерами пьяного гладиатора, и тот покривился. — Что за варварство, мальчик? Думаешь, Цезарю бы это понравилось? — Цезарь, — ответил он ледяным тоном, — это я. Он не знал, откуда в нем это буйство. Может быть, он видел только столбики цифр на пергаменте, а не живых существ, поэтому жертвы были ему безразличны. Да и с какой стати учитывать мелочь, вертевшуюся под ногами? У него была великая цель, у них — нет. Он верил во благо Республики, для которой — он был в этом уверен — не найдется предводителя лучше, умнее, расчетливее, чем Гай Октавиан Цезарь. Но вернее всего, дело в том, что я — римский волк, готовый разорвать любого на части ради добычи. Он надеялся, что когда-нибудь это пройдет. Во всяком случае, став бессмертным богом, он не собирался требовать человеческих жертвоприношений себе лично, только государству, если возникнет такая необходимость. А он станет бессмертным богом, даже если ему придется разнести проклятый дворец по камню, просеять египетскую пустыню через сито и вычерпать море до капли! С ненавистью он поглядел на мертвую женщину, что бесстыдно над ним потешалась. Распутная тварь! Пыталась его соблазнить при встрече. Думала раздвинуть ноги перед третьим римлянином, пришедшим в ее город, и решить тем свои проблемы. Как бы не так! Белые пятна наползли ему на глаза. Ослепили. Он закричал: — Я прикажу выкинуть тебя на дорогу и перееду на колеснице! Брошу псам, и тебя разорвут на куски! Изрублю! Я, я, я… Ярость осекала дыхание, он схватился за горло и прохрипел: — Вырву кишки, выдерну легкие, распотрошу твой труп, проклятая стерва… Труп! Он отогнал кинувшегося к нему было Агриппу, схватил мертвую царицу за плечи и расхохотался: — Умная стерва! Ты его не спрятала — похоронила… Он оказался прав, потому что только так бывает с богами. Они не ошибаются. Они смотрят налево, когда весь мир смотрит направо, так посмотрите же налево, посмотрите налево теперь, и чье имя вы видите повсюду? Они нашли «дар», потом кое-как соединили лоскуты мертвой плоти, зашили труп Клеопатры в мешок и сожгли, не устраивая церемоний, положенных царским особам. Погребальный костер Антонию сложили ночью, как вору. Но он проявил великодушие и позволил поместить останки любовников вместе в гробнице. Он не допустил бы такой непристойности, останься Антоний мужем Октавии, но тот развелся с его любимой сестрой, бросив добродетельную римлянку из благородной семьи ради размалеванной потаскухи. Пусть же эти названные супруги остаются вместе после кончины. Пусть наслаждаются вечной смертью, пока он будет наслаждаться вечной жизнью. Когда гробницу запечатали, он впервые почувствовал, что его жестокость утолена, и с тех пор его непреклонная суровость начала смягчаться. Он убил щенка Клеопатры, которого та называла единственным наследником Цезаря, убил старшего сына Антония, но остальных детей не тронул, лишь сослал на разные острова, разлучив друг с другом. Бог должен быть милосердным, а он — бог, Гай Октавиан Цезарь, последний своего имени, но, что важнее — первый, и весь мир отныне смотрит туда, куда указал он.