Боги наших отцов

Лучшую бумагу делают в Испании, она тонка, красива на вид и почти не уступает сересской, но его руки, столетиями привыкавшие к пергаменту и папирусу, словно отторгают это новшество. Сегодня он опять порезал палец, сжав в кулаке бумажное письмо, где сообщалось о восстании в заокеанских колониях. Ранка крошечная, ее совсем не видно, но она болит. Тянет засунуть палец в рот и пососать. Так он поступал в детстве, если у него было детство, точно он уже не помнит, надо свериться с государственными архивами, которые хранят его память. Впрочем, архивам доверять не следует, историки лгут еще сильнее, чем сочинители, которые хотя бы придумывают забавные враки. Во время визита в Индию ему попалась книжка «Деяния божественного Августа», которая начиналась с рассказа о том, как он младенцем в колыбели задушил двух змей. Его перепутали с Геркулесом. Он не рассердился, лишь мягко пожурил за допущенную ошибку сочинителя, рухнувшего перед ним на колени. Бедняга ждал обвинения в святотатстве. Его не последовало — карать нужно за серьезные проступки, и не стоит давать населению лишнего повода возмущаться. Народ в Индии робок, услужлив и трудолюбив, поэтому вместо наказания он провел большую раздачу денег и хлеба. Традиционных римских зрелищ проводить не стал — индусы не любят кровопролития. Без помощи архивов он вдруг вспоминает, что в трудолюбивой Индии около века назад тоже было восстание. Он скрипит зубами: — Они когда-нибудь кончатся, эти бунты? Ответ ему известен. Конечно же, нет. Провинции волнуются, колонии полыхают, новые Цицероны забираются на бочки, телеги и постаменты, с которых сброшены его статуи. Ораторы выкрикивают страстные воззвания: долой римское владычество, да здравствует суверенное государство, вперед, ура. Толпа хватается за вилы и колья, легионеры в ответ заряжают мортиры и стрелометы, взрываются ядра с натриевой солью и углем, от взрывов дрожат небеса и кто-то отправляется слушать, как растет трава. Каждый раз одно и то же. События ничем не отличаются друг от друга, они повторяются, повторяются и повторяются снова. Кажется, частота повторений усилилась с тех пор, как Земля стала шаром. Когда ему доложили об этом научном открытии, он не удивился: он чувствует этот проклятый шар. Больше всего его бессмертное существование напоминает бег по кругу, он — словно греческий лунный календарь, у которого никак не кончается завод. Марк Випсаний Агриппа был прав: у него нет ни минуты покоя. Все чаще он ощущает, как чудовищно устал, и ему просто хочется, чтобы все прекратилось, или хотя бы произошло что-нибудь необычное. Но в последний раз это случилось после взятия Иерусалима и разрушения храма, когда он приказал доставить в Рим величайшую святыню иудеев. Тяжелый, покрытый золотом ящик, который он повелел не вскрывать, везли на почетном месте среди захваченных трофеев в триумфальной процессии. Внезапно, посреди отмытого добела дня, налетели тучи, и началась такая гроза, какой еще не видывал Город. Лошади со страху понесли и раскидали содержимое повозок. Слоны принялись затаптывать толпу, медведь сорвался с поводка и задрал охранявших его легионеров. Поднявшаяся буря повалила множество деревьев и статуй, молния угодила в храм Августа Победоносного, погибли десятки человек, ливни не прекращались три месяца, Тибр вышел из берегов, и он впервые подумал: может, боги действительно существуют? По крайней мере, этот странный безымянный бог иудеев, ради которого они готовы умереть. Такой соперник ему был не нужен, поэтому он прибег к компромиссу: отправил золотой ковчег назад в Иудею, но велел закопать его в пустыне, чтобы упрямый народ, доставивший ему множество хлопот в пяти войнах, лишился своего религиозного символа. Он расселил оставшихся иудеев в разных провинциях империи, с тех пор, занятые выживанием, они поутихли, и ничего интересного больше не происходило. Очень давно, еще в прошлом тысячелетии, возник другой культ единого бога, которым объявили какого-то иудея из Назарета. Он закончился несколькими восстаниями рабов, но с ними расправились быстро, да и члены этой секты довольно мирные и, по всей видимости, сумасшедшие: они поклоняются распятию и покорно сносят все глумления над ними. Кто-то говорит, что земное существование для них ничего не значит, надежды они возлагают на вечную жизнь. Глупцы! Знали бы они, что такое вечная жизнь. Один день, растянутый до бесконечности. Это хуже, чем «ночной кошмар», которого боялся дядя Юлий. Кошмары, по крайней мере, волнуют кровь, а его кровь давно остыла. Любить ему всегда было непросто, ненавидеть ему некого, последним его стоящим врагом был Марк Антоний и, в меньшей мере, Клеопатра. Новых с тех пор не народилось. Раньше ему было легко себя воодушевить. Его вдохновляли тщеславие и прогресс. Он думал: я был человеком, пока не стал богом, простым гражданином, пока не стал Римом, Рим — это история моего имени, Рим — это мир, он принадлежит мне, он смотрит в том направлении, куда указываю я, и это позволит нам добиться лучшего для всех, ибо боги не ошибаются. Чего же он добился? Его военачальники составляют планы сражений, подражающие планам Марка Агриппы. Его архитекторы показывают ему проекты совершенно одинаковых на вид зданий. Его покровители искусств, стремясь снискать лавры Мецената, хвастают благодеяниями и затраченными суммами, но искусство не меняется. Читают новые стихи, а он слышит голоса Вергилия, Катулла, Ювенала и Горация. Выступают актеры, но он уже аплодировал тысячам таких выступлений и знает наизусть все ужимки трагиков и комиков. Исполняют музыку, и в ней не звучит ни одной новой ноты. Настенные росписи и портреты копируют египетских мастеров, Лудия и Гая Пиктора; скульпторы копируют Пасительса, Антинора и Апполония из Афин. Божественный Август смотрит налево, смотрит направо, смотрит по сторонам, и все, что он видит, — копии копий… Он плохо спит и напряженно размышляет, он думал много всегда, но теперь повторяются и его мысли, словно отражаясь до бесконечности в зеркалах, поставленных друг напротив друга. Стеклянные зеркала сменили бронзовые, Земля стала шаром, новое оружие может убивать больше людей, но это все, что изменилось в мире, который он создал. Изображения, сделанные художниками, по-прежнему выглядят плоско, стихи и песни приелись, каждый новый город в любом краю света напоминает Рим с легким привкусом местного колорита. Рим — повсюду, Рим — весь мир, от него никуда не деться. Его империя колоссальна, она охватывает всю эту круглую Землю, которая, как ему говорят, вертится, и он думает: она двигается на месте, значит, нет никакого движения. — Почему? — спрашивает себя он. И он знает ответ, потому что он слышал все вопросы на свете и успел подумать над каждым. — Я остановился, — отвечает божественный Август себе. — Я остановился, я не меняюсь. И весь мир застыл вместе со мной. Бумаги и стеклянных зеркал недостаточно. С нами что-то не то, с нами что-то не так. Мы как будто мертвы… В дверь таблинума почтительно стучат. Он разрешает войти; в проеме появляется придворная голова, одна из тех, чей язык не споткнется на самой отчаянной лести. — Цезарь, — говорит голова, — госпожа Виргиния послала меня, чтобы напомнить о семейном обеде. Все уже собрались и ожидают тебя. Ему следовало бы собрать командующих и обсудить с ними подавление восстания за океаном, но у него нет ни малейшего желания заниматься тем, что он делает из столетия в столетие. Он разберется с этим позже или никогда. Лучше — никогда, чем позже. Из природной бережливости он велит потушить лампы и идет в коридор. За ним следуют четверо безмолвных и бесшумных охранников, надежно пришитых к его тени. Это воины из Нихона , которые не знают ни слова по-латыни, поэтому их нельзя подкупить: единственный человек в Риме, знающий их язык, это сам божественный Август, у которого было достаточно времени на изучение чужеземных наречий. Да-да, дражайшие сыновья, попробуйте-ка вступить с моей охраной в сговор, ничего не выйдет. Не советую связываться с их изогнутыми мечами, даже если вы очень устали ждать. А он знает, как сильно они устали. И Тиберий первый, и Тиберий второй, и в особенности Тиберий третий. По традиции, которую сам же установил, он усыновляет трех своих старших потомков мужского пола, и никто из них не знает, в чью пользу составлено завещание. Он называет всех Тибериями, чтобы не путать. Так звали сына его третьей жены Ливии; препротивный был мальчишка, а потом угрюмый молодой человек, мрачный и озлобленный мужчина, который в старости внезапно сделался благодушным и мягким, словно гусиная подушка, предался чревоугодию и скончался на пиру в собственной рвоте, опозорив императорскую семью. Но винить его сложно. Бесплодное ожидание ломает человека, оно действует так на всех — внуков, правнуков, праправнуков и так далее, поэтому они делят имя того Тиберия, который первым устал ждать императорского венца на своей голове. Кроме того, приятно позлить этой выходкой Ливию, единственную женщину, с которой ему хочется говорить, да что там — говорить, он давно не различает своих сменяющихся жен, они превратились в абстрактный образ под названием «супруга императора». Среди них бывали такие, с которыми он даже не делил ложе: мужского потомства у него больше, чем нужно, а плотских желаний он давно не испытывал. Идя по дворцу, он выбирает путь, ведущий через галерею изображений. Там собрались те, кого он помнит, и люди, чьи имена превратились в пыль, унесенную ветром времени. Их скульптуры и портреты, написанные темперой. Статуи совершеннее рисунков. Столько веков миновало, а художники не научились рисовать человека. Даже там, где удается добиться анатомической правильности и какого-нибудь объема, чего-то все равно не хватает. Люди выглядят безжизненно, плоско, без искры мысли в глазах. Психея, душа, не населяет эти портреты. Когда художники изображают красоты природы — сады, плоды и цветы — выходит то же самое. Один философ очень точно заметил: — Софистика на доске. Софистика, мнимое знание… Возможно, на большее живопись не способна, как не способна медицина лечить холеру, проказу, чуму. У искусства и науки свои пределы. В галерее его встречает собственное мраморное изображение. Мир заполнен ими, он повсюду видит свое лицо — красивое, с правильными чертами молодое лицо. Императору Августу двадцать пять лет, только уже очень давно. Он больше не в силах смотреть на себя и уходит так быстро, словно бежит с поля проигранной битвы. Останавливается он перед мраморным бюстом Ливии, изображенной в облике жрицы Цереры. Гордая голова увенчана венком из колосьев, черты поражают величественной красотой. Скульптор польстил ей: к тому времени, когда делали этот бюст, Ливия подурнела, щеки сделались пухлыми, рот — неприязненным и узким, обозначились те морщины, которые рисуют на лицах непреклонность, честолюбие и надменность. Но как жена императора она имела право на лесть и ложь. За всю жизнь он любил только двух женщин: Октавию, наделенную всеми достоинствами, которых был лишен сам, и Ливию, злобную фурию, посланную на землю, чтобы отравлять жизнь другим. Отравлять во всех смыслах: он знает, почему в той, самой первой жизни, погибали его наследники и соправители, один за другим. Ливия прокладывала дорогу Тиберию к власти, и, несомненно, прикончила бы дорогого супруга, не соблюдай он меры предосторожности. Страшная и грандиозная женщина, она существовала в единственном экземпляре, и повторить ее не удалось. Ее нет на свете так давно, что ему приходится придумывать ее заново каждый день: представлять, что бы она ему сказала, чем бы ответила, кого бы попыталась прикончить. Его самого, вероятней всего… Ливия это якорь, за который он держится, чтобы его не унесло в море безумия. Нечто уникальное в мире, списанном под копирку. Он себе не представлял, как тяжело окажется удержать интерес хоть к чему-то… Он идет дальше, встречая тех, кто сделал его тем, чем он стал. Божественный Юлий, завещавший ему охранять бессмертие (и разве он не хранит его в своем теле?). Антоний, память о котором он предал в Риме проклятию забвением, но никогда не забывал сам, каково это, иметь почти равного себе соперника. Марк Юний Брут, которого он объявил богом предательства, дополнив римский пантеон последним недостающим элементом. Клеопатра, которая в своей человеческой жадности не смогла выбросить «дар» на ветер. Марк Агриппа с головой воина, но не политика. Меценат, который первым сделал из искусства служанку трона. Поэт Гораций, чей гений преобразил его сомнительные поступки в великие подвиги, о друзья мои и враги, вы ведь тоже бессмертны… Он покидает галерею, не оглядываясь, и вскоре оказывается в зале, где собралось его нынешнее семейство. Жена — как там ее? Виргиния? — была неплохой женой: аккуратно спала, не тратила на капризы слишком много денег и собирала женщин прясть шерсть, как положено римским матронам. Тиберий первый: ему уже за семьдесят, дряблое тело и дряблый ум, сластолюбец и распутник, но ему хватает сообразительности держать свои шалости в секрете. Тиберий второй: прирожденный солдат, неплохо проявил себя при подавлении восстаний в Испании, Московии и Сересе, в политические тонкости вникает неохотно, с административными обязанностями справляется плохо, обладает идеальными характеристиками для главы коллегии подметальщиков улиц — широко размахивается и двигается лишь в одном направлении. И, наконец, третий. С медовой улыбкой, сладкими речами и очень преданными глазами. Из-за него приходится при каждой трапезе брать все новых пробующих пищу рабов, чтобы их не подкупили. Надо признать, у медового Тиберия есть голова на плечах, пусть нет размаха: он умен, как хороший счетовод, осторожен, как опытный вор, и вещает, как толковый городской магистрат. Пожалуй, он сумеет не развалить империю, не разорить казну и не начать мировую войну. При нем ничего не изменится, это произойдет намного позже, так бывает всегда: после волков приходят псы, а после — шакалы. От Виргинии родилось двое сыновей, они еще совсем юные, Тиберий третий, конечно же, их убьет. Август хотел бы их пожалеть, но не может. Он уже не помнит, когда испытывал к кому-либо какие-то чувства. Его предала даже ярость. Раньше его тревожило такое неестественное равнодушие, теперь он безразличен даже к собственному безразличию. После приветствий и молений начинается семейный обед. Он отщипывает кусочек хлеба, отрывает волоконце мяса, жует ломтик сырой рыбы, завернутой в водоросли, — в столице мода на Нихон, медики открыли, что их пища полезна для здоровья и продлевает жизнь. Он всегда был умерен в еде, подавая римлянам пример простой строгой жизни, которую вели их мифические предки. Он-то помнит тех предков, которые жили для того, чтоб обжираться. Но примеры воздержания и целомудрия легко подавать, если не чувствуешь ни к чему вкуса. Потом он приказывает налить ему неразбавленного вина, и собравшиеся устремляют на него удивленные взгляды. Август, известный своей умеренностью, пьет вино без воды? Немыслимо! Как же они изумятся, когда он попросит наполнить чашу «своего любимого сына» Тиберия и примет напиток из его рук. Давай, мальчик, думает он. Не зевай и трави меня. Второго шанса я не предоставлю. Тиберий первый растерянно моргает. Тиберий второй поджимается на своем ложе, как охотничья собака, готовая к прыжку. Тиберий третий — сама услужливая невинность. Молодец, он будет править. Будет вершить все дела осмотрительно и не очень жестоко, хотя и мерзко. Лицемерие под прикрытием красивых речей, вот что вас ждет, дорогие сограждане-римляне. Ложь, ложь и ложь. А чего еще ждать от человека, не способного на открытый удар и прибегающего к яду, будто женщина или евнух? Но каков актер, думает он не без восхищения, как искусно сейчас притворяется. Не уступает и мне в моей отрепетированной веками, надоевшей божественной роли. — Хорошо ли я сыграл свою роль? — спрашивает он, словно комедиант в конце представления. Он уходит со сцены и хотел бы услышать аплодисменты. Но никто из собравшихся его не понимает. Он правит миром и совершенно ему чужд. Пора уходить, пора… Холодный металл нагревается в его руках, у неразбавленного вина цвет закатного солнца. Это красиво, это — ниточка жизни, его человеческая природа кричит: остановись! Там — ничего нет, только вечная темнота небытия. Да, отвечает себе божественный Август, в том и смысл. Я хочу вечной тьмы. Я хочу, чтобы ничего больше не было. Я неизменен, и мой мир неизменен. Мы пусты и вращаемся в пустоте, как планета Земля в безвоздушном пространстве, и я все еще достаточно умен, чтобы это понять, и не настолько подл и труслив, чтобы этого не прекратить. Это мое последнее решение как императора, за которое никто меня не поблагодарит, хотя лишь за него и стоит. Напряжение в зале звенит, как мечи. Ему чудится: воины ударяют плашмя по щитам, выражая согласие на битву. Они готовы рваться вперед. Они готовы. Готов ли ты? Чтобы не передумать, он стремительно подносит чашу к губам и делает первый глоток. Впервые за сотни лет он вновь чувствует вкус. Жребий брошен.