Боги наших отцов

Сенаторы говорят ему, что подстрекаемый предателями, смутьянами и врагами государства добрый простой народ — который на самом деле всей душою любит и чтит ваше божественное императорское величество — выражает свое народное недовольство. В последнее время, говорят они, это происходит все чаще и захватывает все больше территорий, накрытых тенью золотого орла. Люди собираются на площадях, мощенных камнем, на дорогах, покрытых бетоном, в селеньях, заваленных навозом, в краях, где жарко, и в краях, где холодно, и поскольку народа довольно много — почти все население земного шара, ваше божественное императорское величество — следует в чем-то удовлетворить их смиренные просьбы. В противном случае просьбы сменит бунт. Последнюю фразу они произносят так многозначительно, будто бунты овец что-то значат для волка. Это очень смешно, и он решает им подыграть. — Чем же они недовольны? — спрашивает он. Хлопает недоуменно глазами (это очень смешно) и отпивает глоток превосходного индийского чая из невесомой, расписанной нежными голубыми узорами, сересской фарфоровой чаши. Этой чаше тысяча лет. Или две, или три, он не знает. Хоть все десять тысяч. Выпив чай, он ее разобьет — его раздражают вещи, что старше его по возрасту. Сенаторы перечисляют типичные жалобы плебса: безработица, новое повышение налогов, снижение пенсий ветеранам, отмена государственных раздач хлеба, грязная вода. Старая песня. У черни нет ни малейшего воображения. Хоть бы один пожаловался на то, что луна светит только ночью. Лично его, императора, это расстраивает. Он бы хотел, чтобы луна светила всегда. Он бы хотел жить на луне — судя по тому, что он наблюдает с земли, там очень мило. И ни одной мерзкой рожи вроде тех, что его окружают. Почтительно отставив в поклонах зады, сенаторы ждут ответа. Смотрят так, будто застали его врасплох, и он сейчас растеряется, не сможет внятно ответить… Дурачье, у него уже готов ответ. Он показывает им печатные хроники с новостями, которые издает коллегия вестников. Хронисты пишут, что в Риме царит благополучие. Народ не устает благодарить небеса за своего императора. Каждый месяц люди молят о возведении нового храма в его честь. Два столетия назад Народное собрание упросило его ввести новую формулу клятвы, обязав произносить ее всех римских граждан: «Я клянусь, что моя жизнь и жизнь моих детей значит для меня меньше жизни императора и его семьи». Теперь, когда выявляют неблагонадежных, их казнят вместе с детьми. Если сыновья еще не достигли возраста мужественности, а дочери девственны, проблема решается просто: мальчишек обряжают в тоги совершеннолетия, а девчонкам прокалывают девственную плеву, чтобы гибель девы не оскорбила богиню Весту. Ритуал соблюден, это всегда важно в Риме. Он сначала приказывал трахать маленьких сучек, но римские гусыни принялись гоготать, мол, это непристойно. Он и придумал отличный пристойный выход. Правда, кто-то говорит, что проколотая девственная плева тоже оскорбляет богиню. Пусть беспокоятся не о какой-то бабе, чьих служительниц он регулярно имеет во все дырки на алтаре (это очень смешно — совать в них член, пока богиня чистоты наблюдает). Пусть их волнует лишь оскорбление бога, чья статуя высится в храме Бессмертия, эффектно подсвеченная фонарями с нужных ракурсов. Он здорово получился для храма. Статуи остальных богов он повелел спрятать в тени, они ему всяко не ровня, да еще внимание отвлекают. С его решениями согласился сам Август, голос которого он часто слышит (тот всегда пробивается через помехи, должно быть, небесный прокулярный аппарат работает даже хуже земного, но это голос Августа, нет сомнений, кто еще посмеет с ним говорить?). Потрясая бумажной хроникой, он обращает внимание сенаторов на последнюю речь, произнесенную народным трибуном: как восхвалялись в ней последние императорские указы. Сколько благодарностей ему выражали! Трибун плакал от умиления, а ведь именно он представляет народ. Значит, народ доволен. Логично? — Здесь ясно сказано, что люди счастливы, — говорит он. — Зачем выдумывать какие-то бунты? Зачем клеветать на моих добрых римлян? Хотите посеять между нами вражду? Он неодобрительно качает головой, с удовольствием наблюдая, как бледнеют лица сенаторов. Ласково интересуется:  — Кто из вас начал распространение этих порочащих слухов, а? Словно дети, они тычут друг в друга пальцем, сваливая вину на соседа: он сказал, нет, это был ты! Подпрыгивают, трясут брюхом и подбородочным жиром (это очень смешно). Не сдержавшись, он начинает хихикать. Но их не спасет его веселье, он все равно кого-нибудь казнит. Патрициев надо держать в крепких руках. Если они не дрожат каждую минуту за свои никчемные жизни, то плетут заговоры; убийство в Сенате божественного Юлия — тому подтверждение. Юлий был не очень умен, раз позволил себя зарезать. Как и Август, если уж на то пошло. Августа отравил собственный сын, надо же было прозевать то, что у тебя под носом! Тиберия Первого утопил родной внук. Тиберию Второму устроили катастрофу на паровом механизме. Какие дураки были все эти боги! Он хорошо выучился на их ошибках. Мужское потомство он уничтожает сразу, едва они народятся. Сенаторы при его виде от страха едва не гадят. Что до плебса с его жалобами, о нем вовсе не приходится волноваться, пока есть полиция, шпионы и армия. Когда не хватает денег на доносчиков и легионеров, он берет золото там, где оно есть. Всегда можно ввести новый налог или отдать богачу приказ вскрыть себе вены, предварительно составив завещание в пользу любимого императора. Что бы ни болтали старые греки, а править миром проще простого. С этим справится любой идиот, ради смеха это можно однажды устроить. Сделав вид, что вознесся на небеса, он посадит на трон своего шута Огрызка. А тот скажет, что дух императора переселился в него. Позволив шуту покуролесить, он в это время полюбуется, как сенаторы валятся ниц, пока Огрызок приказывает носить ночные горшки на головах и строить храмы, посвященные его заду. А потом он вернется и велит распять этих ослов за то, что посмели перепутать бога с шутом. — Как посмели?! — этак грозно. И распнет. Однако дураки-сенаторы правы, беспокоясь о народных волнениях. Сенаторов надо держать крепко, чернь надо давить. Бараны нужны для шкуры и мяса, а блеять у себя под окнами он никому не позволит. Он вызывает верховного военачальника и велит отправить легионеров туда, где бурлили волнения, и повсюду — на площадях, мощенных камнем, на дорогах, покрытых бетоном, в селеньях, заваленных навозом, в краях, где жарко, и в краях, где холодно — провести децимацию населения. Казнив каждого десятого, выставить трупы на всеобщее обозрение и не убирать, пока совсем не сгниют. Лицезрение разложившегося мяса отвлечет мысли плебса от налогов и грязной воды. Распустились, скоты. Покончив с государственными делами, он уезжает на свою виллу, подальше от Рима. В Городе теперь нельзя находиться: небо сделано из черноты, от воздуха выкашляешь все легкие. Фабрики дымят день-деньской, улицы дребезжат под колесами механизмов, человеческий улей создает постоянный шум. В Риме у него раскалывается голова, он так ненавидит это отвратительное скопление грязи и крикливых голосов, что давно приказал бы сжечь. Но устроить большой пожар, от которого Рим сгорел бы дотла, весьма проблематично: при Августе не осталось деревянных строений, сплошь гранит, мрамор, кирпич. К тому же императору нужна столица, чтобы было иногда где показаться. На прощание он все же дает выход досаде, приказав выпустить на улицы содержимое Большой Клоаки. Ее давненько не очищали — он убил городского претора, когда захотел переспать с его женой, а нового все было недосуг назначить; городским хозяйством никто не занимался, зато дерьмо продолжали исправно свозить. То-то будет потеха, когда оно выплеснется на улицы. А затем он прикажет использовать ароматическую воду, какой душатся патрицианки, чтобы отмыть Город от испражнений. Плебс с ума сойдет от восторга. Голоса сорвут, пока будут благодарить его за щедрость! Август мог бы у него поучиться управлению государством. Что, что ты говоришь? Плохо слышно, опять этот треск… Знаешь, а ты не был таким уж хорошим правителем, каким тебя изображают в учебниках. Думаешь, они любят тебя за то, что ты улучшаешь их жизнь? Нет, почтенный предок, ты ошибаешься. Сильнее всего они любят, когда ты хлещешь их плеткой, а потом делаешь перерыв. Во время перерыва вонючие скоты просто обожают тебя и молятся: не стало бы хуже. Ты-то до такого не додумался, а? Он смеется, а потом замечает, что находится на своей вилле, хотя и не помнит, когда успел вернуться из Города. Иногда события выцветают в его памяти, в такие дни сильнее всего болит голова, и помехи на линии, по которой он разговаривает с божественным Августом, становятся особенно громкими. Но он уверен, что ничего интересного в своем забытье не пропускает, поэтому не пугается, когда фрагменты дней не складываются воедино. Правда, головные боли мучительны, но ему помогает чудесный воздух, открытый одним ученым, чудесный состав не только лечит, но и веселит. Дышишь и смеешься, смеешься, смеешься… Он уже пристрастился дышать просто так, без боли. Веселье толкает на шалости, в последний раз он отрезал груди у мавританской рабыни. В садах, украшенных к его прибытию, собралось для приветствий разряженное бабье — все женское потомство проживает с ним вместе. Он выбирает жен только из собственных внучек и правнучек, ибо богу не пристало супружество с теми, кто не имеет божественного происхождения. Если кто-то вякает, что сношаться с собственной плотью и кровью это непростительное злодеяние, им вырывают языки. И лишь божественная рука может касаться его внуков и правнуков; он не отдает младенцев слугам или солдатам, а убивает их лично специальным церемониальным кинжалом. Это довольно красивый ритуал, на который он всегда собирает семейство. Звучит музыка, гремят барабаны… Бабам полезно получить лишний урок послушания. Младенцы противно визжали, точно свиньи, но медики придумали давать им настой, от которого они становятся тихими и не портят момента, когда он наносит кинжальный удар. Он всегда уважал божественную кровь, поэтому лично зарезал своего отца и братьев. Убирать братьев с дороги — твоя обязанность как императора, чтобы не случилось гражданской войны. Так завещал Тиберий, первый своего имени. Он — не первый своего имени: Гай Германик Четвертый звучит совершенно нелепо, и это иногда злит его; он приходит в такую ярость, что крушит все вокруг, он орет, раздирая горло, заломив руки, он валится навзничь и заходится в припадке, делая вид, что у него падучая, как у божественного Юлия (мыльная пена отлично заменяет слюну). Его болезнь священна, это несомненный признак военного гения, но где его война? Мир принадлежит ему, сражаться не с кем, делать нечего, он испытал все, совершил немыслимое количество преступлений — каждое извращение, убийство и святотатство, изобретенные человечеством, он придумал новые, но этого недостаточно, этого никогда недостаточно, ему скучно, смертельно тошно, он обожрался бытием и даже не может проблеваться… — Невыносимо! — кричит божественный император. — Невыносимо! Помогите, помогите кто-нибудь! Никто не придет, проклятые трусы разбежались, его все боятся, не понимая, что он боится сильнее всех, голова взрывается болью, и этому нет конца, у его истории нет конца, потому что он проклят бессмертием… Позже он успокаивается, лежа на полу, слабый, истончившийся, полупрозрачный, и несколько минут отстраненной ясности проходят в осознании того, что он — сумасшедший. Он не бог, а человек, самый могущественный и жалкий в своей империи, которую он терзает лишь потому, что не может придумать ничего другого. Он ничтожный правитель, воды его души — тухлое мелкое болото, разум расслоился, а сердца у него, насколько он помнит, никогда не было, он родился полым, как восковая кукла, из зеркал на него смотрит темное отражение вечностей: беззвездная космическая пустота. Окрепнув, он поднимается на ноги. Шатаясь, выходит в сад, в переплетение теней на траве, в сумеречную прохладу, убаюканную соловьиными трелями. На синей завесе неба проступают очертания месяца. Холодный серебристый свет выстраивает мысли в стройном порядке, очищая от хаоса. Он ощущает себя здоровым. Спокойным. Люди далеки, они не вызывают привычной ненависти и отвращения. Их просто нет. Он приветствует богиню Луну, как возлюбленную, и поверяет ей свою великую тайну. — Я хочу покончить с собой, — говорит он Луне. Он кивает, кивает она. — Я хочу стать последним, — говорит он. — Если не можешь стать первым — стань последним. Для этого мне придется забрать с собой всех. Я сделаю это без сожаления, ибо ненавижу любую жизнь, а не только свою собственную. Человечество омерзительно, оно породило меня. Оно ничтожно и слабо, ибо оно меня терпит. Оно не заслуживает ничего, кроме презрения, если я — его бог. Ты понимаешь меня? Она кивает, кивает и он. В холодном шепоте звезд он различает ее божественный голос. Он прикрывает глаза, обожженные лунным светом, и ощущает, как истекают мгновения ясности. Нужно говорить быстро, пока полночь не опустилась в сознании. — Я приказал своим ученым создать оружие. Они говорят, такого нельзя придумать. Я приказал думать. Но я вижу — они не хотят. Они боятся. Я прикажу пытать их семьи, пока не придумают, но что, если они правы? Вдруг такое изобретение невозможно? Он трет руками виски. Он хочет веселый воздух, чтобы им подышать. Он хочет, хочет… Он хотел бы, чтобы его погребальный костер опалил небеса. Он хотел бы уничтожить своей смертью всю землю, развалить гранит, мрамор, кирпич, бетон и навоз, облачить в саван всю эту круглую бессмысленную планету. О, его имя прогремит громче, чем имена Юлия, Августа и всех Тибериев, вместе взятых! Он затмит старых ублюдков! Он им покажет! Если кто-то из людей выживет, они не забудут его до последнего вздоха. Развитие науки пока не позволяет этому исполниться. — Что же мне делать? — бормочет он. — Ждать? Сколько ждать? Серебряный луч чертит по синему воздуху, она трогает руками из пепельного света его лицо, гладит, утешает, ласкает. — У бессмертных богов, — шепчет Луна, — достаточно времени…