Боги наших отцов

Он просыпается под гусиное гоготание, которое бьет прямо в уши. Гуси — дань легенде, гласящей, что однажды эти крикливые птицы спасли Рим. Но дело не только в традиции, которой он отдает дань без особого почтения. Спит он крепко, а такие истошные вопли, которые издают гуси, разбудят кого угодно, потому он и выбрал самый противный звук для будильника. Это его личный девиз: во всем должен быть практический смысл. Протяжно зевнув, он щелкает кнопкой и выключает гусей. Вторым щелчком поднимает занавеси на окнах; слабое розоватое сияние Купола проникает в сонную комнату. Откинув одеяло, он замечает на себе смятую лабораторную форму. Удивляется, как так вышло? А, верно. Вернувшись с работы, он повалился в кровать и мгновенно уснул. День был долгим и трудным. Решающим. Поворотным и все такое, что принято говорить, когда как-то неловко прыгать перед подчиненными до потолка и радостно вопить: эврика! Они нашли последние ответы на свои вопросы. — Не совсем, — возразила Субира, женщина с дотошностью и неуступчивостью сборщика податей. — Нам по-прежнему неизвестно, как именно «дар» попал на Землю. Он пожал плечами. — Не все ли равно? Я не ставил себе целью выяснить его происхождение. Допустим, оно божественное. Что с того? Как эта информация поможет нам воссоздать мириады частиц, которые связывают избыточный кислород в клетках с помощью водорода? Темные глаза Субиры изумленно расширились. — Но происхождение «дара» — величайшая загадка в истории! — Историю я оставляю историкам, — сказал он. — А мы с вами, моя дорогая, простые ремесленники. Наша задача состояла в том, чтобы скопировать технологию, затем наладить ее производство и сделать доступной массам. Она недоверчиво покачала головой. — Не может быть, чтобы вам, с вашим пытливым разумом, не хотелось узнать, как «дар» появился в мире. — Мой разум устремлен в будущее. Я работал над «даром» всю жизнь, с самой юности, чтобы понять его свойства, а не для того, чтобы копаться в запутанном прошлом. На нынешнем этапе прошлое важно для нас лишь с точки зрения работы над ошибками, которых мы не должны повторить. Другими вопросами мы начнем заниматься, когда решим текущие задачи. Сейчас меня интересуют не божественные тайны, а подсчеты, которые я должен предоставить в казначейство, если мы хотим увидеть результаты нашей работы в действии. Числа, моя дорогая, данные! — Он наставительно поднял палец. — А не бесполезное любомудрие. Ему показалось, что ее губы вылепили какое-то слово. Возможно, «сухарь». — Но у вас есть какая-то гипотеза? — осведомился Хирам У молодого иудея, прибывшего из бывшей заокеанской колонии, было живое воображение. Не исключено, что на досуге он сочинял стихи или еще какую-нибудь ерунду. — Готов поклясться, что гипотеза есть у тебя, и нам ее не избегнуть. — Он вздохнул и сложил руки на животе. — Говори, но только быстро, и закончим времязатратные гадания на бараньей печенке. И выразительно глянул на часы. Как начальник лаборатории он иногда позволял себе авторитарные замашки. — Я считаю, — затараторил Хирам, — что когда-то Землю посетили представители другой цивилизации. — О, боги, — простонал он себе под нос. — Я так и знал! Хирам сделал вид, что его не расслышал. — Я считаю, что это были загадочные обитатели далеких звезд, принятые вашими римскими предками за богов. Пришельцы преподнесли «дар» в рамках опыта, чтобы проследить за человеческим поведением. Они хотели посмотреть, как бессмертие повлияет на людей и изменит ход истории. А еще я считаю, что они до сих пор наблюдают за нами! На днях мой друг из астрономической лаборатории в Киото уловил колебания… Он покашлял и величественно воздел руку (ему пришлось провести уйму времени перед зеркалом, репетируя горделивые кривляния, подобающие его высокому сану). — Чрезвычайно увлекательно, — сказал он. — Напиши книжку. Про загадочных обитателей далеких звезд. Твоя фантасмагория станет популярнее «Золотого осла». — Кого? — удивился Хирам. — Чего? — Невежественный иудей, — пробормотал Потит, источая исконно римское презрение ко всем на свете, кто не дал себе труда родиться на нужной территории. В плане презрения на Потита всегда можно положиться. И на том они разошлись, оставив на лабораторных столах свалку целлулоидных коробок из-под еды, грязных чашек, просыпанного пепла никоцианы и скомканных великих идей о преобразовании мира. Только на сей раз они действительно его изменят. Секрет «дара» раскрыт, и он подумал на выходе: мы творим историю, и ему стало страшно. Ночью ему снилось, как он заходит в разрушенный храм и видит человека в лиловом царском одеянии и золотом дубовом венке на темных волосах. В сильной руке воина он сжимал остро заточенный нож, а на привязи у него был белоснежный ягненок с нежными и бессмысленными глазами, которые станут через миг двумя кусками пустоты. — Нет, не надо! — воскликнул он, почувствовав выступающие слезы. В детстве он всегда жалел несчастных зверьков, приносимых в жертву. — Прошу, не трогай его. — Почему? — спросил человек. — Потому что все существа чувствуют боль. А он безмолвен и бессилен, и за него некому заступиться. Холодная улыбка разрезала лицо пополам. Волчья улыбка. — И это все? Тобой движет жалость? — Ты ничего не добьешься своим поступком. Боги не ответят на твою жертву. — Откуда ты знаешь? — Потому что их не существует, — произнес он извиняющимся тоном. Так он разговаривал с матерью, когда та корила его, а она вечно его корила, называя сначала бесполезным мечтателем, недостойным наследником великого предка, а после — безумцем, святотатцем, осквернителем «дара»… В конце концов она прокляла его. Они так и не примирились до ее смерти. — Мне жаль, — прибавил он и вдруг увидел на лиловом царском одеянии темноволосого воина кровь. Она хлестала из ран, как вода из крана при сильном напоре. Ему стало дурно прямо во сне, вида крови он не выносил. Он очнулся в поту, пошарил на прикроватном столике, ища чашку с водой, и с грохотом сбил ее на пол. Нагнулся, чтобы собрать осколки, порезал палец и завопил. Прибежала переполошившаяся охрана: Зара и двое ее молодцов. Он услышал голос матери в голове: — Совершенно в твоем духе — устраивать беспорядок из всего, к чему ты прикоснешься. Осколки убрали, принесли холодной воды. Зара наказала пить маленькими глоточками — она относится к нему, как ребенку, он действительно ужасно неловок. Он выпил, всех прогнал и снова уснул. Очутился в песках, в лесу, в лаборатории, потом все смешалось. Материнский голос размазался по всему пространству нового сна. — Неужели ты воображаешь, что способен разгадать секреты богов? Думаешь, ты настолько умен? — Нет, мама, — он послушно склонял голову, но работать не прекращал, сначала им двигало юношеское любопытство, после исследовательский азарт, желание помочь людям, он любил ковыряться в предметах и дознаваться до тайн вещества, искать связи, разбирать реальность на части и собирать уже в новом порядке… Жена объяснила ему, что это и значит — быть настоящим ученым. Он ей поверил, но материнский голос слышать не перестал. Что ж поделать, решил он однажды, всеобъемлющего решения проблем не существует. Утро развеивает кошмары, и он спокойно вспоминает свой сон. Кровоточащий человек в царском одеянии — наверняка божественный Юлий. Он жертвовал людьми легко, как животными. Это привело его к славе и насильственной смерти. Сатурн надежен, он приходит ко всем. Потому нам и нужна технология, от внеземных цивилизаций она нам досталась, от богов или от кого-то еще. Какая разница, в самом-то деле. Двери комнаты разъезжаются, и заходит Потит, мрачно желающий ему доброго утра. Он собирается опустить ступни на пол, но вспоминает об их обычной игре. Спрашивает: — Какие правила придворного этикета я опять нарушил, не успев встать с кровати? Чем ты опять недоволен? Раб фыркает. — Ты заметил, что твоя жена опять не ночевала с тобой? Удивленно оглядевшись, он обнаруживает, что вторая половина кровати пуста. Действительно, не ночевала. Окружающий мир он обычно видит фрагментами и многое пропускает, если не ткнуть его носом. — Госпожа Цецилия встала раньше меня или не возвращалась? Потит снова фыркает. — Конечно, не возвращалась! Разве хозяйку теперь дождешься домой? О нет, ей здесь не мило. Милее ее теплицы. Леса. — Отвращение достигает верхней отметки. — Быстрорастущие деревья. Вот на что нас променяли. — Ты так говоришь, будто она мне изменяет. А она работает, не покладая рук. И, между прочим, ее быстрорастущие деревья, — он морщит лоб, ища подходящее слово. Взойдут? Заколосятся? — В общем, они скоро вырастут. Ты хоть представляешь, какой это колоссальный прорыв? Раб заводит глаза к потолку. Воздевает руки. И даже перед зеркалом не репетировал, вот что значит природный талант! Но Потит всю жизнь при дворе, где каждый умеет встать в позу. — Женщина работает! — восклицает он. — Где это видано? Добро бы еще женщины низкого звания или чужеземки из твоей ученой группы и службы безопасности. Но твоя жена? Вдали от твоей особы? — Моя особа не возражает. — Не понимаю я этого. — Ну что поделать, — утешает он раба, ободряюще трепля его за плечо. — Все меняется. Пора привыкать, старик. Нельзя жить в прошлом. Тот качает седой головой, всем своим видом отвергая настоящее, и уходит готовить ему ванну. Вода почти не пахнет ничем, кроме воды. Это истинное наслаждение. После — бритье, причесывания и прочая утренняя суета, которой он обычно пренебрегает, но сегодня ему нужно достойно, солидно выглядеть. Придется даже нарядиться в церемониальную тогу, на которой целую вечность Потит распределяет складки. Крайне утомительно и немного глупо. Ты стоишь посреди комнаты, как последний болван. В коридоре его встречает Зара, ее люди и ее начищенные до блеска сапоги. Он сделал ее префектом преторианцев из-за этих сапог. Человек, чья обувь выглядит безупречно среди вечной пыли, должен быть компетентным во всех вопросах. Завтрак накрывают в триклинии , куда вваливается заспанный Постум. Волосы встопорщены, узкие штаны, состоящие из одних прорех, едва прикрыты туникой на заднице. Молодежь, нагло сообщает Постум, сейчас такое носит, по галльской моде. На тунике вышита потенциально антисоциальная надпись: «Работай с умом, а не до ночи». И еще чья-то зверская морда изображена, наверное, какой-нибудь популярный бряцун на электрической лире, воющий на радость подросткам бессмысленный бред на самой вульгарной латыни. Послушаешь этих певцов — как будто греческой поэзии не существовало. Как обычно, мальчишка начинает с порога ныть: — Отец, можно я не пойду сегодня в класс? У меня живот болит. — Ничего у тебя не болит, — отрезает он. — Знаю я твои штучки. Ты просто не хочешь учиться. — Признаться, не очень хочу, — дерзко отвечает Постум. — И кем ты, в таком случае, станешь? — Актером. Может, гладиатором. Я не решил еще. — И чем тебя привлекает профессия гладиатора, позволь поинтересоваться? — Они всегда были популярны в народе, нам на занятиях рассказывали. — А вам не рассказывали, что их набирали среди рабов и преступников? Или ты ковырял в носу и все прослушал? — Я хочу чести и славы! — О, необычайно полезное для человечества занятие — махать дурацким мечом. Великая честь и слава. Ты совсем идиот? Никакого терпения на тебя не хватает! Некоторое время они орут друг на друга, затем Постум хватает яблоко со стола и удаляется, не хлопнув дверью лишь потому, что она механическая и закрывается сама. — О боги, — стонет он. — Мальчишка безнадежен. Его старший брат работает над искусственным микроразмножением древесных и травянистых растений. А этот что будет делать? Бражничать со своими дружками и скакать, как обезьяна, на потеху безмозглой толпе? С него станется опуститься на самое дно, лишь бы мне насолить. — Молодой еще, — говорит мудрый Потит. — В его возрасте часто ведут себя вызывающе. Одумается. — Сомневаюсь. — Он уныло ковыряет ложкой в блекло-сером месиве. — Вот я в пятнадцать лет… Но толку от его воспоминаний не будет, и он отставляет их в сторону вместе с тарелкой подслащенной питательной массы, которую не спасают листочки мяты, жидко присыпанные сверху. — Какая гадость, — говорит он. — Что они для нее используют? Хотя, — машет рукой, — лучше не знать. Яблоко он поедает с удовольствием. Одна из немногих прерогатив в его положении — настоящие свежие фрукты. И говяжьи котлеты, из чего-то, очень похожего на говядину. И бесценный напиток из кофейных плодов. И ванна. Не такая уж плохая у него жизнь, если вдуматься. Цецилия говорит, что ему повезло: когда они узнали, что он хранит «дар», поначалу собирались его убить. Даже повод придумали: в наказание за грехи отцов. Его предок Постум Коминий Вецеллин собственной рукой поразил императора Олимпия в День Гнева, покарав его за разрушение Города, и вырвал его сердце (остается надеяться, что хотя бы не съел, но такую подробность история не сохранила). Ни один подданный не имеет права убивать своего императора, а ни один человек не смеет покушаться на бога, что бы император и бог ни натворили. Какой шум стоял, когда они все это выкрикивали! Но другие люди стали кричать: нет, это был героический и отважный поступок, священная месть от имени Сената и народа Рима, тем более что Олимпия к тому моменту официально объявили врагом государства. Потом появились третьи, из религиозной фракции, они говорили, что убить бога может только другой бог, следовательно, Постум Коминий Вецеллин сам является богом, в крайней случае — полубогом, и его потомки это наследуют. Благородная кровь патрицианского рода и божественное начало, говорили они, обязательно себя проявят. Тут все стали показывать на него пальцами, и он догадался, что дело плохо, он оказался между Сциллой и Харибдой, попал под колеса политической машины, которой никто даже не управляет, она сама куда-то катится, все потеряны и несчастны, они сбиваются в стайки у костров и смотрят на устланное пылью небо, а пепельный свет все так же далек. Тогда он произнес вслух, слова словно вырвались сами: — Дело в том, что вы смотрите не туда. Не ждите помощи от богов. Посмотрите же, посмотрите, наконец, на самих себя. Он не очень-то понимал, о чем говорит, но они почему-то слушали. Так иногда бывает: кто-то произносит в нужный момент слова, спрятанные у людей в подвалах и тайниках, выносит их в горстях, и они думают: его ладони полны звездного света, потому что люди глупы, потому что глуп он сам, все они — осколки мирового крушения, его лишь вынесло какой-то волною наверх, но уже не важно, почему и как это случилось, он просто делает свою работу, и это все, что имеет теперь значение. Сегодня он предстанет перед Сенатом, его лицо появится на центральной панели в Зале собраний и на экранах в домах людей — там, где остались люди, дома и экраны. Зазвучит его непримечательный голос в помехах статики, продираясь сквозь полумертвые земли и обмелевшие водоемы, через обломки стран и выжженные тени исчезнувших городов, через океаны больного воздуха, к грязному усталому небу. Ему до сих пор непривычно произносить пышные речи, он бы лучше сказал: «Всем привет», но он скажет: — Я, Сервий, потомок божественного Постума, император Рима, пришел объявить вам: отныне каждый человек может стать бессмертным. Потом он выступит перед народными трибунами. Он будет настаивать в Сенате на том, чтобы они тоже голосовали: Беррик от гутонов, Морвид от бриттов, Коналл от скоттов, Эбро от васконов, Хлодион от франков и белгов… Решение должно быть общим, и, если они не смогут его принять, значит, все останется по-прежнему, и в людей не станут вживлять технологию бессмертия. Отчасти ему бы этого и хотелось, хотя они находятся на грани вымирания, и человечеству нужны резервы, рабочие руки, мыслящие головы. Он думает: что станет со смертными душами в бессмертных телах? Что станет с планетой в будущем, когда начнется перенаселение? Что станет с нашим развитием, не застопорится ли оно, как это было при Августе? Имею ли я право вмешиваться в процесс, который испокон веков считался естественным? Вопросы, вопросы, вопросы… Насколько проще быть ученым, ремесленником, конструировать модели миниатюрных божков, которые, проникая в человеческий организм, начнут его ремонтировать, пополняя запасы строительных материалов прямо из воздуха, а они бесконечны … — Этика, — сказала ему жена. — Это не твоя проблема. Ты всего лишь ученый. — Разве ученый не должен быть этичным? Она усмехнулась. — Это тоже этический вопрос. — Хорошо тебе, — буркнул он. — С твоими семенами и пеньками никаких сложных вопросов не возникает. Выращиваешь деревья, занимаешься озеленением и горя не знаешь. — Да, — согласилась она, — мне хорошо. Мое имя не станут проклинать в веках. — А мое станут? — Рано или поздно — да. Он подошел к окну. Посмотрел на розовое сияние, заливающее горизонт. Оно ничего ему не сказало. Как это типично для богов: не существовать, когда они нужны. — Так что же мне делать? — спросил он. — Ты император. За тебя никто не решит. Ни Сенат, ни народные трибуны. Не пытайся переложить на них ответственность под видом демократической процедуры. — Но я действительно хочу провести демократическую процедуру! Она поглядела на него с жалостью, поцеловала в лоб и отправилась к своим новорожденным лесам. Тем вечером он напился, и потом его тошнило виноградным пойлом из чего-то, очень похожего на виноград. Император покидает свои покои и долго идет по коридорам огромного ангара, обсуждая с главой службы безопасности предстоящий маршрут. — А нельзя ли его сократить? — спрашивает он Зару. — Ты всегда выбираешь такие окольные пути, что я добираюсь до Сената несколько часов. Пешком было бы быстрее дойти. — Цезарь, я выбираю разные маршруты, чтобы сбить со следа ваших врагов, — терпеливо объясняет она. — Когда вы покидаете Купол, то подвергаетесь смертельной опасности. Неужели предыдущие покушения вас ничему не научили? — Ладно, ладно, — ворчит он. — Использую время, чтобы навести лоск на мою речь. Нырнув в узкую дверцу, он устраивается на мягком сиденье передвижного механизма. Плавное движение укачивает, и он прикрывает глаза. За непроницаемыми стеклами проносятся контуры приземистых конусных зданий. Такая форма домов лучше всего выдерживает пыльные бури. Рим гнется к земле, захлебываясь в волнах песка. Может быть, однажды Город снова поднимет свою волчью голову под солнцем. Но он этого уже не увидит. Он станет первым императором, который вживит себе «дар» не один, а вместе со всеми. И первым, кто добровольно откажется от него. Правитель не должен жить слишком долго, иначе история будет поставлена на повтор. Умирать страшно, но это случится еще не скоро, он решил отвести себе двести лет. А потом, когда он вновь станет смертным, он начнет наблюдение за своим организмом: какие процессы в нем произойдут после изъятия «дара»? Он думает: пора изобрести для него новое название. Надоели со своими богами, мы уже ступили на территорию науки. Вздыхает: нет, нельзя. Рим и после конца света не откажется от ритуалов и торжественных церемоний. Можно придумать название для себя одного и мысленно им пользоваться. Например, «имплант». Хорошее слово на хорошей старой латыни, означает: то, что сажают. Как дерево. — Хорошее слово, — бормочет он с удовлетворением. — Это я отлично придумал… Он сжимает «имплант» в ладони, обтянутой перчаткой, чтобы избежать соприкосновения с кожей. Ему никогда не приходило в голову воспользоваться бессмертием для себя. Что может быть страшнее одинокой вечности? Но умирать тоже не весело. Стареть, дряхлеть, терять память, маяться в путах беспомощности… И все-таки, что станет с его телом, когда оно лишится подпорок, и умные маленькие божки перестанут его латать? Его охватывает прежний азарт, и он заранее готовится совершить пару новых открытий. Смерть, думает он, — это тоже эксперимент.