Северный ветер

8 сентября 1812 года

— Сир, необходимо покинуть Кремль, — говорил один из генералов. — Огонь слишком близко, его невозможно остановить, скоро он доберётся до вас! — Это превосходит все ожидания! Que cela! — восклицал Император. — Они дикари, варвары, скифы! Сжигают собственные города, — Бонапарт говорил так, как будто бы не верил в происходящее. — Какой народ! Какие люди! — восторженно шептал Наполеон. — Quel peuple...

12 сентября 1812 года

— Ваша Светлость, мы уже сами не понимаем ни цели, ни смысла войны. Она обречена на поражение, — говорил Сенье, активно жестикулируя правой рукой. Он немного пострадал в пожаре, учинённом Москвой. Его левая рука была перемотана, на прекрасном лице были ссадины и мелкие синяки. — Напишите письмо в Петербург, напишите Александру о мире. — Alexandre est trop puissant. Он не согласится на мир, не испытав счастья в бою, — отвечал Бонапарт, не смотря на собеседника. Он вернулся в Кремль, в место, что притягивало его своей таинственностью, но Наполеон не ощущал, что выиграл войну. — Александр...Александр... Какая решимость!

24 сентября 1812 года

— Наполеон вновь пишет о мире, — Александр I сидел в своём кабинете. — Александр Павлович, не собираетесь ли вы подписывать мир? — возмущался Романов. Александр Петрович стал выглядеть хуже. Он похудел, бледная аристократичная кожа стала совсем белой, как будто бы это первый декабрьский снег, под глазами виднелась вся усталость после бессонных ночей. Романов был холоден ещё больше, чем прежде. Некоторые дворцовые крестьяне избегали его, боялись встретить столицу в золотых коридорах Зимнего Дворца, страшились быть жертвой немилости Александра. Однако, никто не видел, как горько плакал Романов по ночам в своих покоях, как разбивался он на тысячи осколков и собирался вновь, ведь война ещё не окончена. Романов оставался столицей Великой Империи. Никто не чувствовал, как сердце его ныло от боли, как хотел он быть вместе с Солнцем своим. Никто из людей ничего не замечал, лишь одна погода бушевала. Холодные ветра били со стороны Финского залива, дожди зачастую шумели за окном, помогали, скрывали слезы и всхлипы Александра в темноте. — Вы задали такой же вопрос, как и моя сестра, но мой ответ будет таким же. Я не подпишу мир с чудовищем, что губит всё на своём пути, что закрывает свет всему живому, — спокойно сказал император. — Мудрые слова, Мой Государь, — ответ удовлетворил Романова. — Я пойду в свои покои, ваша Светлость, ныне моё состояние нестабильно. — Быть может, вам лекаря позвать? — тревожно спросил Александр. — Нет, не стоит. Не переживайте обо мне. У вас есть более насущные вопросы, — отговаривал императора Романов. Он встал, уважительно склонил голову и направился к выходу из кабинета. Александр Павлович ничего не сказал, лишь проводил имперскую столицу взглядом. Император не мог не переживать за Александра Петровича, но тот был прав — в стране война, множество вопросов и проблем лежало на плечах Государя, они все нуждались в незамедлительном решении. Дверь в кабинет закрылась. Александр направился в свои покои, но в какой-то момент изменил свой путь. Он вышел из Зимнего Дворца, накидывая на себя шинель, и сел в карету. — К Летнему Саду, — холодно сказал Петербург. Карета двинулась по набережной Невы. Уже совсем скоро он вошёл в Летний Сад. Большинство деревьев ещё стояли с золотистой кроной, но листья неизбежно падали вниз при порывах сильного ветра. В небе плыли серые облака. Александр бродил по тропам и аллеям, проходил мимо мраморных статуй и бронзовых бюстов. Очередной порыв ветра растрепал его волосы цвета тёмного шоколада, щеки и нос немного порозовели от прохлады, глаза закрылись от поднявшийся пыли.

— Снова мёрзнешь, Заря Моя Северная? — слегка наклонился к нему Михаил. — Есть такое, — виновато отвечал Романов. Говорил же ему Московский одеваться ещё теплее. — Позволь взять твои руки, — Михаил протянул ему свою руку. Александр плавно вложил руки в тёплую ладонь Московского, тот накрыл её второй рукой, подтянул ко рту и выдохнул на них тёплый воздух. — Ох уж эти твои вечно холодные руки, — Михаил сделал несколько выдохов на тонкие пальцы и мягко улыбнулся. — Какое счастье, что у меня есть ты, Солнце моё. Можешь согревать меня холодными днями, — Александр чуть покраснел, но взгляд не увёл, всё смотрел в голубую бездну напротив. — Всегда к вашим услугам, — наигранно сказал Московский, сделав мнимый поклон. Романов рассмеялся. Совсем тихо, но как быстро забилось Мишино сердце. Он аккуратно поцеловал Александра в нос, а затем приложил лоб ко лбу Романова. — Пойдём домой, Ветер Мой Северный, — Москва продолжал держать руки сцепленными. — Домой...

Александр вынырнул из воспоминаний, накрывших в один момент его с головою, как большая волна. В разрыве облаков появились лучи Солнца, которые пробивались к Романову через золотую листву деревьев, падая прямо на него. Александр Петрович поднял глаза на небо, прижав руки к груди. Он будто бы молился. Но не были услышаны просьбы его горькие. Снова накрапывал дождь, солнце вновь пропало за тучами. Столица шла к Неве. Небо плакало, разбивая свои слёзы о сырую землю, Александр плакал вместе с ним.

6 октября 1812 года

— Ваша Светлость, nous devons quitter cette maudite ville! — настойчиво убеждал Сенье. — Холодная русская зима добьёт нашу армию. Солдаты совсем перестали слушать своих полководцев. Москва – пустой, истерзанный пожарами, разорённый город. Пламя поглотило остатки провизии и припасов. Армию преследуют болезни и смерть. Здесь ничего не осталось! Александр до сих пор хранит молчание, а о расположении русской мы ничего практически не знаем!— повышал свой голос Париж. — Mon empereur, молю вас, покинем Москву! — Tu as raison, mon cher ami, — голос Наполеона звучал устало. Его армия покорила Европу, многие страны мира легли у его ног, но эта непокорная Россия со своим нравом и духом, так и осталась вольной, свободной. — Прикажи генералам и полководцам собрать остатки армии. Demain, nous quitterons Moscou.

7 октября 1812 года

Разбитые, уставшие французы покинули стены Первопрестольной. Пьер Сенье уговорил Наполеона вернуться обратно на земли родимой Франции, чтобы накопить силы. Солдаты, давно позабывшие о дисциплине, не выдержали бы суровых холодов России без одежды, оружия и еды. Запал, величие и уверенность, с которыми они входили в пустую Москву, рассеялся в дыму московских пожаров. Холодный северный ветер гнал тяжёлые тучи на Москву. Они нависали над бегущей армией Наполеона, закрывали от него яркое солнце, что не желало светить ему в России.

9 октября 1812 года

Дождь сильно бил по крыше ветхого дома. За окном стоял успокаивающий шум. Такой родной для сердца. Михаил приоткрыл глаза. Всё тело горело, болело. Дышать было невозможно, будто лёгкие Москвы были заполнены водой. Иль дымом. Он осторожно повернул голову в бок, чтоб посмотреть в небольшое окно, за которым виднелись медленно плывущие свинцовые тучи. Такие же тучи частенько висели и над Петербургом. Таким родным Петербургом. Московский вытянул руку к окну, словно пытаясь достать до крупных капель, почувствовать их прохладу и свежесть на коже, да только нестерпимая боль пронзила всё тело вновь. Михаил зашипел, рука дрожала, сердце бешено стучало в груди, сил становилось всё меньше. Где-то вдали падали и крошились стены Кремля. Московский рухнул во тьму.

13 октября 1812 года

— Мужчина, извольте узнать, не знаете, что с Михаилом Юрьевичем Московским? Быть может, слышали, где он? — Александр восседал на своём коне, его голос слегка дрожал, а внутри всё сжималось от волнения и страха. Он совсем недавно прибыл в Москву и теперь искал Московского на пепелище города. — Да, видал я Михаила Юрьевича, Государь Мой Милостивый. В пожаре мы под его рукой действовали. Да только чуть не сгинул он в огне, — Александр перестал дышать, сердце пропустило несколько ударов, глаза защипало. Неужто... — Вытащил его тогда один из крестьян, что на площади был, французы-то удрали, а вот Михаил Юрьевич в кольце оказался огненном, без сознания лежал. Огонь его не щадил. Сейчас лежит в доме старом в конце торговых рядов. Там за ним Настасья Филипповна ухаживает, да только напрасно видимо. — Почему же напрасно? — хмурил брови Романов. — Так лежит он уж с пожара никак в себя не придёт, да и раны его всё не сходят. Видать, не справится он, — голос мужчины звучал расстроено. — Благодарю вас! Куда мне следовать? — Александр взял крепче вожжи. — Так, на север, Светлейший. Увидишь дом там один стоит и маленькая церквушка рядом, — не успел договорить крестьянин, как белый конь сорвался с места, поднимая в воздух столб пыли. Романов пролетал мимо сожжённых домов, разграбленных лавок и наваленных камней. Многострадальная Москва. Вскоре в поле зрения появился небольшой деревянный дом, единственный более-менее уцелевший. Александр остановился и слез с коня. Он подошёл к двери, осторожно толкнул её, та со скрипом отворилась. Александр зашёл внутрь, начал бродить по комнаткам, пока не нашёл спящую на деревянном стуле женщину. Вид её был измученный. Александр коснулся её плеча, потряхивая. — Хозяйка? Настасья Филипповна? — женщина приоткрыла усталые голубые глаза. Они расширились от удивления. — Ваше Святейшество, — она хотела уж в поклоне согнуться, но руки Романова её остановили. — Ну что вы, Настасья Филипповна, не стоит, вы устали. Скажите, где Михаил Юрьевич? — Александр старался скрывать волнение в голосе, он пытался показать интонацией дружелюбие и свои мирные намерения той, что пережила слишком много за последний месяц. — Так Михаил Юрьевич в комнате покоится, идёмте за мной, — она поднялась со стула и мелкими шажками направилась к двери. Открыв её, они зашли в тёмную комнатку. Настасья Филипповна прошла дальше в темноте к маленькому окну и отдернула штору, впуская уличный свет. На кровати лежал Московский. Лежал Миша. Его Свет. Его Солнце. — Михаил Юрьевич всего один раз пришёл в себя. В тот день французы покидали город, а потом за окном шёл дождь стеной. Уж услышало небо нас,— хрипя, говорила женщина. — До этого страшный день был. Гудела, страдала и тряслась московская земля, — Александр медленно подошёл к кровати, сел на самый край, боясь задеть Михаила, — Наполеон, злодей эдакий, приказал взорвать Кремль, да колокольню Ивана Великого. И так, животные эти, крест с неё спилили, — гневно продолжала Настасья Филипповна. Губы Александра слегка дрогнули в улыбке от слов женщины. Он смотрел на Михаила так, словно чудо неизвестное никому лежит перед ним. — Да только молитвы мои исполнились. Бог услышал нас, москвичей, дождь пошёл да намочил фитиля, а что-то и сами потушили. Жаль, несколько башен Кремля пали в руины, — качая головой, подошла к кровати она. — Спасибо вам, уберегли вы его, — тихо говорила ей столица. — Да я, Государь Мой, только повязки меняла Михаилу Юрьевичу. Из темницы, из огня вытащил его Алексей Владимирович. Да только заколот был он французским штыком. Совсем одна я осталась, боялась, что кошмары не закончатся, но французы ушли и в Москве наступило мирное время, — Настасья Филипповна, едва касаясь золотых волос, погладила Михаила по голове, как делают матери, когда успокаивают своих детей перед сном. Она вышла из комнаты, негромко кашляя, а Александр наклонился к лицу Михаила, поцеловал его лоб и провёл рукой по щеке. — Мы возвращаемся домой, Свет мой.

27 января 1813 года

Михаил сидит на камнях пред Финским заливом. Тёмная вода тихо бьётся о камни, создавая гармоничный гул. Над кромкой воды, кружат чайки, иногда кричат что-то на своём, птичьем. Через серые облака, что быстро бегут по небу, порой пробивается солнце. Легкий северный ветер дует Московскому в лицо. Он приподнимает вверх уложенные и немного отросшие золотые волосы. Михаил прикрывает глаза, наслаждаясь нежными касаниями. — Опять играешься, Ветер Мой Северный?

Михаил лежал среди вороха мягких подушек. Его грудь была перевязана белыми повязками, руки были замотаны тканью, поверх тела лежала лёгкая перина, чтоб не давила на обожжённую кожу. В помещении царил приятный полумрак. Михаил медленно открыл глаза. Голова, как и тело, ужасно болела, но сил он чувствовал намного больше, чем в последний раз. А что было в последний раз? Дождь. Он пел свою мелодию за окном, играл на крыше, стекал по оконному стеклу. Тяжело было думать. Московский оглядывался вокруг, пытаясь понять где он. Взгляд цеплялся за знакомые силуэты, но паззл не складывался до конца в голове. Первопрестольная попыталась приподняться, но боль пронзила всё тело. — Проклятье, — прошипел Михаил, упав обратно на подушки. За дверью раздался звук каблуков, в комнату зашла худая фигура. Московский затаился, смотрел за человеком из-под опущенных ресниц. Лёгкой походкой фигура двинулась в глубь покоев, распахнулись шторы, и холодный лунный свет осветил комнату. Свет ударил Михаилу по глазам, он стал часто моргать и издал низкий гортанный звук. Девушка, открывшая окно, обернулась. — Михаил Юрьевич? Святые небеса, вы очнулись! — радостно воскликнула она. — Нужно сказать Александру Петровичу, — не успел и моргнуть Михаил, как дух девушки растворился воздухе, лишь частый звук каблучков эхом отражался от стен. Александру Петровичу. Саше? Он в Зимнем Дворце? Снова оглядев комнату, заполненную лунным светом, Москва признал в ней свои покои, которые были неподалёку от покоев Романова. В коридоре слышался топот, через секунду в комнату залетел запыхавшийся Александр. — Миша? — Александр подошёл к ложе, — Солнце моё, ты проснулся, — со слезами радости шептал Романов. Михаил изогнул бледные губы в улыбке. — Ты, верно, в жажде мучаешься, — спохватилась столица. Он взял с прикроватной резной тумбы гранёный графин и налил в бокал воду. Александр помог приподняться Михаилу и сделать пару глотков прохладной воды. Александр открыл ненадолго оставшиеся окна, впуская зимнюю прохладу. — Как рад я видеть тебя, Заря Моя Северная, — хрипло начал Михаил, протягивая руку Романову. Александр сплёл их пальцы вместе, а затем стал поглаживать большим пальцем тыльную сторону ладони. — Там, в огне, я не боялся умереть, потому что знал, кого я защищаю, но до последнего желал тебя увидеть, — глаза Михаила светились неподдельным счастьем. Сердце Александра, сидевшего рядом, кровью обливалось на слове "умереть". — Я буду эгоистом, Свет Мой, но ты не оставишь меня одного, — слегка нагло говорил Романов. — Ни в коем случае, Ветер Мой. Я ведь тот ещё упрямец, да и слабенький огонёк меня не погубит, — Петербург узнавал своего Московского. — Ах слабенький огонёк?! Пол-Москвы в руинах и пепле, а ты говоришь — огонёк, — негодовала Северная столица. — Да, огонёк, — игриво продолжал Московский. — Я знаю, что пол-Москвы выжжено. Чувствую, — уже тихо говорил Михаил. — Не терзай себя, Свет Мой, уж отстраивается Москва потихоньку, да народ обратно возвращается. А у нас, в Петербурге, Казанский собор в честь воины этой злосчастной будет помниться, — Александр пытался говорить приободряюще. — Не уж-то? Будем ходить с тобой на прогулки вечерние меж колонн и вспоминать события страшные, — говорил Московский. Он потянул столицу едва на себя, — Полежи со мной, — тихо и мягко. — Да как я могу? На мне наряд ещё дневной, да и раны твои задеть боюсь, — упирался Александр. Михаил его не особо слушал, потянул Петербург на себя из последних сил, а тот, как лёгкая игрушка, перекатился через Московского. — Что же ты творишь, Солнце, — недовольствовал Романов. Он подтянулся наверх к подушкам, улёгся на них, повернув голову к возлюбленному. Его волосы разметались, пряди, выпавшие из укладки, красиво обрамляли лицо. В серых глазах сияли ночные звёзды, вместе с ними играла Луна. — Как же ты прекрасен, Ветер Мой Северный, — шептал Михаил, дух его захватило от красоты столицы имперской. — Не меньше тебя, Свет Мой, — смотря то в синюю бездну, то на его губы, говорил Александр. Он осторожно приблизился к Михаилу, накрывая сухие губы нежным поцелуем.

— Мой милый, Александр, не страшись меня целовать. Моё сердце невозможно любит и будет любить тебя, — руки Московского покоились на тонкой талии Петербурга. — Не стоит беспокойств, Михаил Юрьевич, моя любовь к вам расцветёт, как сад весной, — счастливо лепетал Романов, перебирая золотистые пряди.

Петербург отстранился от Московского, укладываясь обратно на подушки. Они какое-то время лежали в ночной тишине, держась за руки. Им не нужны слова и длинные речи, чтоб чувствовать всю любовь. — Знаешь, Звезда Моя, пока я лежал, сон мне чудный снился. Был я на Финском заливе, да ветер игривый со мной был, — тихо, будто это секрет, говорил Московский. — И чувства такие были необычные, словно ветер тобою был, — Санкт-Петербург слушал внимательно. — Вы перегрелись, Михаил Юрьевич, — улыбаясь сказал Александр. Московский закатил глаза. — Остроумно. Я вижу, моё пробуждение подняло в вас чувство юмора, Александр Петрович, — секунда тишины и смех заполнил комнату. — Подозреваю, что вы меня чувствовали, — смахивая слезинки, начал Романов. — Я каждый день к вам являлся, держал вас за руку, общался с вами, волосы перебирал, жаль, погорели чуть-чуть, обстригли, — с тяжёлым выдохом, пояснил Александр. — Нет смысла думать об этом. Мои прекрасные волосы снова отрастут, — Москва ненадолго задрал голову, показывая, что гордится волосами. Александр пустил смешок. — Это уж точно. Люблю тебя, Солнце, — Александр положил свободную руку на щёку Михаила. — Люблю тебя, Ветер Мой, — накрывая и поглаживая своей рукой, отвечал Московский. — Я наконец-то дома.