Северный ветер

2 марта 1917 года

Александр сидел в одном из кабинетов Зимнего дворца, заполнял очередные бумаги. В последнее время на плечи Романова легло слишком много: революция, Мировая война, восстания, стычки. События вытягивают из Петрограда все силы. За дверьми слышится нетипичный топот. Александр отрывается от дел и поднимает свой взгляд. В комнату входят человек семь. Неопрятные, грязные. Столице хочется воротить от них нос. — Что вы себе позволяете? — негодовал Романов. — Врываетесь, как вам вздумается! — он поднялся со стула опираясь руками на стол, тем временем к нему медленно с разных сторон стали подходить рабочие. — Да как же, — ядовито, нагло. — У нас важные вести, — чужие руки обхватили Романова за руки и плечи, сковывая его движения. — Уберите свои грязные руки! — пытался вырваться Романов. — Что вы себе позволяете?! — Отпустите его, — холодно, но так знакомо. Михаил быстрым шагом вошёл в кабинет. — Выйдите отсюда, — он тряхнул головой, указывая рабочим на двери. Работяги покинули кабинет, Петроград поправил задравшийся камзол. — Миша, что происходит?! — с волнением спрашивал Романов. — Прости, Свет мой, они не должны были прийти раньше меня, — извинялся Московский, подходя к столице. — Господи, да что же это! Это стало невыносимо, — Александр упал в объятья Михаила. — Надо решить эту проблему с императором, — через зубы говорил Романов. — Императора больше нет, — спокойно сказал Московский. — Что ты сказал? — отрываясь от Михаила, изумленно спросил Романов. — Император подписал отречение от престола, а столица будет перенесена в Москву, — Александр делал шаги назад, смотря в эти холодные голубые глаза. — Вот, оно что, — с усмешкой сказал Петроград. — Как благородно с вашей стороны, Михаил Юрьевич, что вы мне лично об этом сообщили, — прикрывая глаза и качая головой, ядовито произнёс Романов. — Я поздравляю вас с новым статусом, вы об этом мечтали лет 200, — продолжал язвить Александр. Он начал обходить Москву, но тот схватил его за руку. — Куда ты направился? — кипятился Московский. — К семье. У меня больше нет обязанностей столицы, я могу быть вместе с родными для меня людьми. — Ты не можешь покинуть свой город! — зло говорил Москва, притягивая упирающегося Александра за руку. — Ты должен оставаться здесь. — Отпусти меня! — Петроград пытался освободиться из железной хватки, но ничего не помогало. Когда он был уже перед Московским, звук звонкой пощёчины раздался в комнате. — Ты не смеешь мне приказывать. Я буду там, где я захочу. Проваливай к своим шавкам, Московский, — Александр стремительно покинул кабинет, пока Михаил был в ступоре от сильной пощёчины. — Блядство, — прошипел Московский, уходя из кабинета.

5 июня 1918 года

"Обустроились мы в новом доме. Сколько бессмысленных переездов. Я не оставляю бывшую императорскую семью. Делать в Петрограде мне больше нечего. Теперь там всё по-другому. В Москве властвует новая власть во главе с революционерами и Московским. Скучаю я по былому времени. Сейчас за нами ведут тотальный контроль, постоянные караулы, запреты на передвижения, действия, обычные домашние дела делают специальные люди, хотя вскипятить воду мы можем и сами. Каждый вечер считают, будто мы скот какой-то. Омерзительно. В Екатеринбурге хорошая погода. Давно я не был у Константина в городе, да и его я ещё не видел. Быть может, встретимся ещё. Хотим мы все простой жизни. Николай и Александра хотели бы выехать из России, зажить где-нибудь мирно, спокойно, чтоб больше не было этой вечной слежки и суматохи. А я хочу вернуться назад. В своё прошлое. Говорят, жить прошлым нельзя, что мы остановимся, потеряемся там далеко. Но я бы об этом не жалел. Я бы отдал всё что есть, чтобы снова вернуться туда, где царствует покой, где солнце греет, где танцы под дождём. Где я и Миша были счастливы. Однако это невозможно. И от безысходности мне хочется кричать, громко плакать, раствориться, забыться. Как жаль, что наше будущее обречено на гибель."

Александр редко писал в дневнике, в отличие от Николая Александровича, но сегодня настроение было такое. Хотелось излить душу. Вешать свои терзания на других Романов не хотел, поэтому страницы дневника прекрасно впитывали в себя все его переживания, тревоги, а порой и слёзы.

Начиналось лето 1918 года, а сердце Александра чувствовало, что заветной свободы они не обретут.

Ночь с 16 на 17 июля 1918 года

За окном давно стемнело. Обычно звезды блекло сверкали рядом с луной. Изредка можно было слышать пение сверчков и гогот каких-то птиц. Однако этой ночью полную луну скрывали свинцовые тучи, а пение скрылось за раскатами грома. Александр спал на жёсткой кровати в душной комнате. При каждом повороте пружины издавали мерзкий звук, который порой будил Романова. В этот раз первые вспышки молнии и грубые удары капель об жестяную крышу вытянули Петроград из царства снов. Александр открыл сонные глаза и часто заморгал. Он не любил грозы, они напоминали ему звуки орудий, взрывы пороха, навевали воспоминания о кровопролитных войнах, революциях. За дверью мелькал слабый свет, за ним следовал топот. Романов медленно поднялся с кровати, накинул на себя дополнительную рубаху и осторожно двинулся к источнику шума. Приоткрыв дверь, он осмотрел уже пустую лестницу, подошёл к перилам и лишь увидел, как Николай спускался в подвал. Петроград ничего не понимал, он начал спускаться, пытаясь услышать разговоры. Перед входом в подвал была хлипкая деревянная дверь. Ком страха застрял в горле Петрограда, руки вспотели и мелко дрожали. Александр потянул дверь, его глаза расширились, воздух застрял в лёгких. — Что? — удивлено произнёс Николай перед тем, как череда пуль рассекла воздух, врезаясь в человеческую плоть. От царской семьи не было криков, стонов, они, как тряпичные куклы, повалились на пол, заливая его кровью. — Что вы делаете! — истошно выкрикнул Петроград. Он кинулся со слезами на глазах к одному из солдат, цепляясь за его автомат, но тот лишь грубо оттолкнул Романова в сторону. Грохот орудий закончился, взгляд Александра пал на безжизненные тела, а стеклянные глаза Алекс, что ещё утром излучали тепло, смотрели прямо на Романова. — Что будем с этим делать? — рабочие повернулись на Романова и медленно окружали его. — Он не должен был видеть всего этого. — Убьём его, — вяло предложил один, плюнув слюну на камень. — У этой суки особое назначение. Нельзя его трогать, но видеть он не должен был, — Александр отходил до тех пор, пока не упёрся спиной в бетонную стену. Все силы будто покинули его, так же как и любящая семья, которая оставила Романова одного в этом жестоком мире. — Что ж, и не будет, — холодное лезвие блеснуло в слабом свете. — Хватайте его мужики, — двое крепко схватили Петроград за руки, в то время как третий грубо схватил за подбородок. Дикий вопль разрезал воздух, в котором витал запах железа. Тело пронзила дикая боль. Тёплая кровь текла по мраморной коже, звонко капая.

"И слёзы превратились в кровь"

Александр видел теперь только тьму. Тело обмякло, сознание покинуло Романова. — Перевяжите и отправьте обратно в Петроград. А я позабочусь о рапорте в Москву.

21 июля 1918 года, Москва.

" ...Царская семья была расстреляна в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в поместье Ипатьевское, Екатеринбург. Александр Петрович Романов покинул Екатеринбург 16 июля в 10 часов утра по местному времени. О смерти царской семьи не ведает. На данный момент находится в Петрограде. Без надзора, как было приказано выше стоящими лицами города Москва..."

Михаил сидел перед листом бумаги уже 20 минут, пытаясь понять, что же делать дальше. Николай и царская семья были убиты, Саша не знает об этом. Рассказывать ему, точно в ногу себе стрелять, но обманывать того, ради которого сердце бьётся, слишком тяжело.

"Я в жертву принесу себя"

Да и проблемы с этими белыми не закончились. Надо решать проблемы по мере их поступления. Пусть Саша спит спокойно. Московский убрал рапорт в стол, а затем зарылся пальцами в короткие жёсткие волосы, прикрывая глаза.

21 июля 1918 года, Петроград.

Александр выныривает из очередного кошмара, что картинками мелькал в его голове. Кровь, бездыханные тела, довольные улыбки над трупами родных. Несколько дней Романов лежал без сознания в своей квартире на Невском 24. Утро Петрограда давно началось, вот только для Александра солнце не взошло, вокруг была лишь беспроглядная тьма и резкая, пульсирующая боль в области глаз. Романов подтянул ноги к себе, обнимая их руками, тихо всхлипывая и шепча что-то под нос. Затем отчаянные завывания наполнили комнату. Александр медленно осознавал, что теперь он слеп. Жизнь Петрограда никогда не будет прежней. Его семью убили, свободу заточили в клетку, а сердце разбили на кусочки.

Свет погас для Александра.

26 мая 1920 года

Стрелки часов медленно ползли к отметке в четыре часа. Московский только что отсидел очередное собрание партии и теперь возвращался в свой кабинет. Гражданская война практически закончилась, белая армия понесла огромные поражения, осталось совсем чуть-чуть разобраться в Крыму. И тогда власть большевиков станет единой, могучей. Упав в кресло, Михаил стал потирать лицо ладонями, пытаясь согнать усталость. Дела столичные всегда утомляли, но ему нравилось. Открыв красные глаза, Московский полез в ящик стола, чтобы достать оттуда очередные директы. Он уже хотел закрыть ящик и приступить к работе, как взгляд зацепился за картонную рамку.

Май 1898 года

Взяв её и перевернув, столица удивлённо выдохнул. На фотографии стояли двое. Они счастливо улыбались, в их глазах плескалась нежность и любовь, на заднем плане был весенний Петербург Петроград. На фотографии были Миша и Саша. На фотографии был счастливый его Ветер.

— Миша, давай сделаем фото на память! — резвился Петербург. Он тянул Московского на себя, а тот и не сопротивлялся. — Зачем тебе фото со мной, Заря Моя? — нежно улыбаясь, спросил Михаил. — Чтоб когда ты уедешь в Москву, наша с тобой фотография была всегда у тебя! — уверял его Романов. — Твоя фотография и так всегда со мной, забыл? — Михаил достал из нагрудного кармана бронзовые часы, открыв их, он показал столице, что внутри был его портрет. — Но тут только я, а так мы будем вместе, вдвоём, — умоляюще смотрел на него Петербург. Он прекрасно знал, что Московский долго не будет противиться. — Всё для тебя, Ветер Мой Северный, — Москва встал позади Александра, обвивая его талию руками. Не самый приличный жест для того времени, но влюблённые не замечают таких мелочей. Они уже давным давно утонули друг в друге.

Михаил провёл пальцами по желтоватой бумаге, будто пытаясь впитать в себя тепло, которое веяло от этого снимка. Он перевёл свой взгляд на календарь. — Уже 26 мая. Завтра у Саши День рождения. Наведаться к нему надо, уж 3 года не виделись, — вслух рассуждал Московский. Он убрал фотографию в стол и начал разбирать бумаги. Уже сегодня вечером он сел в поезд Москва — Петроград.

27 мая 1920 года

За окном висели тяжёлые тучи, вдалеке гремели первые раскаты грома. Весна в этом году капризная, постоянно плачет дождями и устраивает грозы сильнейшие. Александр сидел на своей кухне, попивая обычный чай. Романов пытался привыкнуть к "новой" жизни. Любимые занятия ушли в забвение. Читать и писать Александр больше не мог, зато учился играть на старом фортепиано, которое стояло в углу его большой комнаты. Он всё ещё бился об углы мебели, спотыкался, падал. Хотя в последнее время таких случаев было меньше. Ему помогала женщина в возрасте, соседка по лестничной клетке Екатерина Николаевна. Она была вдовой, сын умер в войне с Германией, она одна осталась, а потом появился Саша, слепой, совсем беспомощный и одинокий.

— Не уж-то ты совсем один Александр? — волновалась женщина. — Да, Екатерина Николаевна. Отец мой давно умер, а любовь предала меня, теперь она в Москве, — хрипло говорил Петроград. — Позволь мне помогать тебе, вместе не пропадём, — она осторожно гладила его по спине, а Александр чувствовал тепло, на которое уже и не рассчитывал.

Романов поправил повязку на глазах — он продолжал её носить, хотя она уже давно не нужна была. Саше не нужен был свет, для него он погас в ту грозовую ночь. Он поставил кружку около раковины. Семь шагов влево, поворот, пять шагов вперёд, четыре шага вправо. Александр давно уже выучил квартиру по шагам, его пальцы всегда касались мебели, помогали ориентироваться в пространстве. Большего и не нужно. Из квартиры Петроград выходил только с Екатериной Николаевной под руку. Александр уселся на стул, который всегда стоял на одном и том же месте. Холодные пальцы коснулись белых клавиш. Сначала играла лёгкая мелодия — так Романов проверял правильность положения рук прежде, чем начать играть что-то серьёзное. При желании жить человек найдёт способ выжить, при желании безрукий нарисует шедевр ногами, немой напишет книгу, а глухой или слепой исполнит симфонию, которая затронет струны души самого чёрствого человека. Нарастал звук мелодии, тон становился ниже. Чувствовались тревожность и беспокойство в воздухе. За окном первые молнии делили чёрное небо. Яркие вспышки озаряли тёмные улочки. Вот только Александру не суждено увидеть этот свет.

˙∘₊✧──────✧☾🖤☽✧──────✧₊∘˙

Петроград встретил Михаила недружелюбно. Погода портилась на глазах. Люди на вокзале торопились, спешили в дома до того, как их накроет стена воды. Москва тоже спешил. Спешил на Невский проспект в определённый дом, в определённую квартиру. Небо гремело всё громче, зарницы играли среди туч. Михаил прижал кожаный дипломат ближе, другой рукой крепче сжал букет алых роз, который купил в небольшом магазинчике. Он ускорил шаг. Холодный ветер растрепал кое-как уложенные волосы. Михаил спешил к месту, которое казалось ему домом. Вот только его там давно никто не ждал с тёплыми объятиями. Московский дошёл до нужного здания, свернув внутрь двора, он хотел уже набрать номер квартиры, да только не помнила столица его. Михаил стоял у двери, перебирая все числа в своей голове. Неожиданно тяжёлая дверь открылась, мужик выскочил из дома и сразу исчез за поворотом, а Московский пробрался внутрь. Оставалось найти нужную дверь. На лестнице увидел он женщину. — Гражданка, не знаете, где проживает Романов Александр Петрович, — грубый голос эхом заполнил пустые этажи. Женщина разогнула спину и недовольно оглядела незнакомца. — Совсем совесть потеряли, — злилась Екатерина Николаевна. Она кинула тряпку в рядом стоящее ведро, и подошла к мужчине. — Кажется, уже говорили, что Александр Петрович никакие бумаги по выходным не подписывает. Приходите завтра, а лучше оставьте Сашеньку в покое! — гневно продолжала женщина. Московский стоял и не моргал. Документы? Подписи? О чём эта дама говорит? Множество вопросов крутилось в голове столицы. — Не понимаю о чём это вы, гражданка... — Екатерина Николаевна Фатунова, — перебила она. — Гражданка Фатунова, но я к Александру по личному делу. Я давний друг Александра Петровича, — убеждал её Михаил. — Давний друг говорите, — недоверчиво прищурилась Екатерина Николаевна. — Хорошо, идите за мной, — отмахнулась женщина. — Спасибо, — пытался отблагодарить её Михаил. — Не стоит, — холодно продолжала она. Фатунова не доверяла людям, похожим на этого незнакомца, да и слова Саши врезались в её память слишком хорошо.

— Знаете, Екатерина Николаевна, есть у меня друг один. Живет он на Урале, — тихо говорил Александр. — Необычный он человек. — Что необычного в нём, Саша? — спрашивала она, пока мыла посуду после ужина. — Его волосы. Одна половина светлая, словно рожь золотая, а вторая тёмная, как цвет стволов дубов вековых. Хотел бы я его увидеть услышать, поговорить по душам. — Всё будет, Сашенька, жизнь завтра не закончится, — ласково говорила женщина.

Они поднялись на следующий этаж, на котором было три квартиры. Екатерина Николаевна подошла к двери под номером 12. — Ждите здесь, — заходя в квартиру, кинула она Михаилу. Уже через минуту, она вышла с ключами и направилась к соседней 11 квартире. Открыв дверь, они зашли внутрь, где в воздухе витала мелодия. Фатунова двинулась дальше навстречу музыке, Москва следовал за ней, оглядывая простую квартиру. Его напрягали голые стены — ни картин, ни зеркал. Казалось, что здесь никто не живёт. — Саша, — Екатерина Николаевна подала голос, войдя в большую комнату. Мелодия оборвалась. Взгляд бордовых глаз зацепился за каштановую макушку в конце комнаты. — Здравствуйте, Екатерина Николаевна, — мягко отозвался Александр. Он продолжал сидеть спиной к пришедшим. Александр по шагам уже давно определил, что женщина пришла не одна. Михаил тем временем обратил внимание на его причёску. Волосы отросли, растрёпанные и под ними словно что-то было ещё. — Сашенька, к тебе гость пришёл, говорит, друг твой, — она рукой преградила Москве проход к Романову, готовясь выгнать из квартиры в крайнем случае. — Саша, — низкий голос Московского заставил Александра вздрогнуть. — Екатерина Николаевна, можете оставить нас наедине, пожалуйста, — Петроград старался держать голос ровным, но у него плохо получалось. Он понимал, что в один день снова услышит этот голос, но не был готов так скоро. — Конечно, дорогой. Ты зови меня, если что, — шаги Фатуновой растворились в коридоре, дверь в квартиру закрылась. Александр поднялся со стула, но до сих пор не повернулся к Московскому, будто боясь его увидеть. — Не хочешь повернуться ко мне, Заря Моя? — начал Михаил. — Я не твой. Больше нет, — холодно парировал Романов. — Зачем пожаловал? — Александр сделал два шага вправо, а затем полностью повернулся к Михаилу. По телу бил страх, но Александр его старался не ощущать. Звук чего-то упавшего насторожил его. — Что произошло? — тревожно произнесла столица. — Почему на твоих глазах повязка? — Москва сделал шаг на встречу к Александру, но поспешно остановился. — Не подходи! — Петроград вытянул перед собой руку, как бы защищая себя. — Ты не ответил на мой вопрос. Зачем припёрся, Московский? — злился Александр. — Ветер мо... Саша, объясните, что произошло? — не понимал Михаил. — Что тебе, блять, объяснить?! Что твои партийные суки сделали той ночью по твоему, блять, указу! Что они творили с моей семьёй и со мной! Ты, сука, долго спал, Московский. Я тебе, тварь большевистская, последний раз повторяю, что ты забыл в моём доме? — сквозь ярость и слёзы кричал Романов. За окном гремело всё сильнее, первые тяжёлые капли ударили по земле и домам, стучались в окна. Для Михаила слова Романова стали последней каплей. — Закрой свой, поганый рот! За такое, Сашенька, — Москва в мгновение преодолел расстояние между ними, хватая Петроград за шею и прижимая его к стене, — Убивают, — ядовито продолжил он.

"Я стану казнью для тебя"

— Да пошёл ты! Ненавижу тебя, и всё, что ты сделал, — задыхаясь хрипел Александр. Он пытался упираться в плечи Московского, но силы были не равны. — Лучше бы ты подох в пожаре двенадцатого года, надо было оставить тебя на пепелище, — в порыве эмоций продолжал Александр. Московского словно водой окатило. Он отпустил тонкую шею, на которой позже зацветут синяки, и попятился назад. Петроград громко кашлял.

"Меня ты предал, Ты мне лгал"

— Ты сам меня спас. Это был твой выбор, Ветер Мой Северный, — фальшиво говорил Михаил. — С Днём рождения, Шура. — безразлично сказал Московский. Он подхватил дипломат и покинул комнату. Дверь в квартиру хлопнула с такой силой, что окна задрожали. Александр опустился на пол и тихо заплакал. Он много наговорил лишнего. Много злился. Много о чём-то сожалел. На душе теперь пусто, как в бескрайнем просторе вод. Как два года назад Александр слышал гром за окном, горячие слёзы стекали с его щек, и он всё так же не видел свет.

˙∘₊✧──────✧☾🖤☽✧──────✧₊∘˙

— Сашенька, Сашенька, вставай, солнце, вставай! — Екатерина Николаевна умоляла Романова подняться. Александр встал на дрожащие ноги, опираясь на плечо женщины. — Спасибо вам, Екатерина Николаевна, — криво улыбнулся Петроград. Женщина довела его до дивана. — Ну что ты, Саша! Принести тебе что-нибудь? — она гладила Александра по волосам, успокаивая. — Ничего не нужно, — тихо ответил Александр. Фатунова сделала пару шагов назад и задела ногой букет. — Что это? — услышав шум, спросил Романов. — Розы. Багровые розы, — поднимая с пола букет, ответила она.

Розы цвета революции. Розы цвета пролитой крови. Ненавистные багровые розы.

"Пусть роз шипы наполнит яд"

5 июня 1920 года, Москва.

В тесном подвале витал запах железа. Измученный политработник сидел на жёстком стуле. Его руки и ноги были настолько крепко привязаны к стулу, что кончики пальцев посинели и жутко кололи из-за недостатка крови. Из виска когда-то текла кровь, но сейчас она застыла неприятной коркой, стягивая кожу. — Говори, тварь, что произошло в ночь расстрела царской семьи?! — багровые глаза сверкали в свете слабой лампочки. — Я вам уже всё рассказал, — слёзно шептал мужчина. Его неожиданный крик боли рассёк воздух. Холодная сталь, что секунду назад блестела в руке Московского, теперь находилась глубоко в запястье пленного. Свежие капли крови разбивались о серый бетон. — Ладно, ладно, я всё расскажу! — Говори! — надавливая на ручку ножа, говорил Михаил. Новая волна криков заполнила маленькое помещение. Музыка для души Москвы. — В ту ночь по приказу партии мы отвели Романовых в подвал под предлогом фотографии, — тяжело говорил рабочий. — Они умерли мгновенно от града пуль, но тут неожиданно выскочила имперская сука и схватила одного из наших за автомат, — лезвие резко покинуло плоть. Мужчина откинул голову и сжал зубы до скрежета от боли. — Не смей его так называть своим грязным языком! — лезвие рассекло воздух и пронзило кожу и мышцы бедра. Мужчина заорал от дикой боли, дергаясь и пытаясь выбраться из ловушки. — Продолжай. — Му-мужики схватили его за руки, а я полоснул ему глаза. Мы думали, что слепому никто не поверит. Вернули его обратно. В Петрограде писали документы, доклады за него, он лишь ставил подписи. Мы всё сделали по указу, — мужик почти потерял сознание, когда Михаил вытащил нож из ноги. Москва развернулся и подошёл к небольшому столу, взял ручку, что-то записал в книжку и уже хотел покинуть душную комнатку, как хриплый шепот его остановил. — Надо было убить эту суку, не было бы проблем, — оглушительный звук выстрела. Точное попадание меж глаз и струйка крови побежала по переносице. Тело обмякло, сердце остановилось. Московский убрал пистолет в кобуру и вышел из подвала. Тяжёлая дверь закрылась за Москвой. — Избавьтесь от этой гнили, — приказал Михаил солдатам. Он направился в следующую комнату, где его ждал один из палачей Романовых.

Никто не посмеет оскорблять его Зарю Северную. Ни одна живая душа не тронет Его Любовь. Его Северный Ветер. Никто.