Северный ветер

Август 1923 года

Тёплое августовское солнце грело город на брегах Невы тёплыми лучами. Ещё зелёная листва шумела в Петрограде. Молодёжь гуляла в парках и на озёрах, взрослые после работы выходили на улицу, прогуливались и отдыхали. Центр города непривычно гудел. Слышались громкие разговоры, звонкий смех компаний, проезжали машины и гремели трамваи. Александр сидел в своей квартире, в которой были раскрыты нараспашку окна. В комнатах витал прохладный ветерок, принося с собой свежий воздух. — Сашенька, хочешь кушать? — голос Екатерины Николаевны доносился с кухни. — Нет, спасибо, — расслаблено ответил Романов. В его душе последние дни был покой. Петроград и его жители спокойно жили, отчего Александр чувствовал себя хорошо. Жаль, что такой покой так быстро обычно заканчивается. Беспорядок и хаос сменяют идиллию, превращая существование Романова в пытку. — Саш, давай попробуем сделать это? — Фатунова появилась в комнате с двумя стаканами воды, а после поставила их на стол. — Не хочу, Екатерина Николаевна, вы же знаете моё отношение, — упирался Романов. Совсем недавно он поведал женщине, что он не просто человек. Он — город.

— Екатерина Николаевна, мне надо сообщить вам важную новость, — волнительно говорил Романов. — Что-то произошло, Саша? — удивлённо спрашивала Фатунова. — Вы только присядьте рядом со мной, чтоб не упасть, — он сделал паузу, подбирая в голове слова. Александр пытался придумать верный способ начать такой сложный для него разговор. — Не сочтите меня сумасшедшим или пьяным. Я не брежу. — Пугаешь меня, — с дрожью в голосе говорила женщина. — Вам не стоит лишних переживаний, просто поймите правильно, — сглотнул Романов. — Быть может, вы уже это заметили, а может и нет, но я не обычный человек, я... Я город. Я являюсь Петроградом, — голос совсем затих под конец. Александр хотел сжаться в комок. Его страхом была только одна вещь: Екатерина Николаевна сочтёт его сумасшедшим и оставит одного. Александр до самых костей боялся одиночества. — Знаешь, Саша, я давно поняла, что ты не простая личность, что ты хранишь какую-то тайну, да и порезы, ушибы твои быстро заживали. Я рада, что ты открылся мне, — женщина говорила тепло. Александр выдохнул, положил голову на её плечо, как тогда в саду с Марией Александровной, он чувствовал себя нужным.

— Давай всё же попробуем, — мягко настаивала женщина. — Хорошо, давайте сделаем это, — выдохнул Романов. Он потянулся к своему затылку, развязывая бинты. Ткань упала на плечи, Александр сидел с закрытыми глазами. Екатерина Николаевна прикрыла шторы, чтобы яркий свет не резал слабые глаза. Она взяла круглые очки с толстыми линзами и вернулась к Александру. — Я буду с тобой, Саша, — присев рядом, говорила она. — Нужно сделать последний шаг, — Романов приоткрыл глаза и часто заморгал. Он медленно привыкал к размытым силуэтам. Фатунова аккуратно вложила очки в руку Александра. — Последний шаг, Саша, и тьма окончательно рассеется, — шёпотом говорила Екатерина Николаевна. Петроград тяжело выдохнул, а после надел очки. Коричневый пол теперь отчётливо делился на дощечки. Взгляд потянулся вверх к болотным стенам, а дальше несмелый поворот головы в сторону. Карие глаза смотрели с теплотой и нежность. В уголках глаз Екатерины Николаевны залегли морщинки, темно-русые волосы лежали на плечах, а губы растянулись в дружелюбной улыбке. — Ну вот и всё, страшно? — спросила Фатунова. — Нет. Вы очень красивая, — с лёгкой полуулыбкой ответил Романов. — Ох, Боже! Не успел прозреть, уже комплименты мне отвешивает! — наигранно зло говорила она. — Спасибо. Твои глаза прекрасны, Саша, — заботливо говорила Фатунова. — Благодарю, — Романов склонил голову, как бы в поклоне. — Я что... живу в этом гадюшнике? — с отвращением заявил Александр. — Стены цвета умершей лягушки, так ещё и абсолютно пустые! Да, этого лучше не видеть, — заключил Романов. — Ну ничего, ремонт сделаем с тобой, перекрасим этот кошмар! — со смехом говорила Екатерина Николаевна. — Пойдём прогуляемся? — Да, я был бы не против прогулки, — более бодро сказал Александр. Они вышли на гудящий Невский проспект и неспеша пошли в сторону Адмиралтейства. Петроград внимательно рассматривал свой город, своих людей, будто никогда прежде не видел всей красоты его улиц. Однако что-то поменялось, что-то сломалось и теперь Александра не радовал вид его города, не радовали холодные здания, не радовала быстрая Нева. — Как ты, Сашенька? — впервые за всю прогулку подала голос Екатерина Николаевна. Всё это время она тщательно наблюдала за мимикой Александра, пытаясь понять его состояние. — Очень непривычно. Чувство такое внутри странное. Я рад, что снова вижу, хоть и на моём лице надеты лупы, но, с другой стороны, все знакомые места навевают на меня воспоминания, от которых я старательно бежал эти годы, — спокойно говорил Александр, наблюдая за тихой водой. — И в этом бегстве был смысл? — поинтересовалась женщина. — Нет. Я всё равно всё помню и легче мне не стало. Когда-то я жил в Зимнем дворце со своей семьёй, но пришла революция и всё погубила... — Александр сделал долгую паузу, его взгляд направился на набережную. Он словно завис между воспоминаниями и реальностью.

— Я безмерно люблю тебя, Ветер Мой Северный. — И я тебя, Свет Мой

Александр сделал несколько шагов вперёд, глубоко дыша. Рука невесомо касалась нагретого солнцем гранита. Холодный порыв ветра развевал каштановые волосы и коричневый тонкий плащ Романова. Александр прикрыл глаза.

— Миша, давай сделаем фото на память... — Твоя фотография и так всегда со мной

— Когда-то я любил и был любим, но пришла революция, и моя любовь погибла в её огне, — ветер стих. Романов развернулся в противоположную сторону и медленно зашагал. — Пойдёмте домой, Екатерина Николаевна, я устал. Стоял август 1923 года. Александр впервые открыл восстановившиеся серые глаза. В них не плескалось счастье, не играл солнечный свет, в них едва теплилась жизнь и слабая надежда о свободе и любви, но Романов продолжал скрывать её за повязками и бинтами.

26 января 1924 года

Серая январская погода в Петрограде никого не удивляла. Солнце будто покинуло Северную столицу. Люди были на работе, кто сидел в своём офисе в кипе бумаг, кто стоял на заводе. С тяжёлого неба падал белый снег, который накрывал одеялом уставший город. Холодный ветер бегал с улицы на улицу, морозил цепкими руками неприкрытые лица жителей. В 11-ой квартире на Невском 24 стоял полумрак. Комнаты освещались лишь слабым светом уличных фонарей. Александр сидел на стуле в большой комнате. Часы тихо отбивали свой ритм, где-то за стеной шумело радио. На глазах ощущалась привычная ткань. Романов перебирал свои отросшие волосы, размышлял о том, что надо бы привести себя в порядок, но ни сил, ни желания не было. В конце коридора зашумела замочная скважина, звук солдатских каблуков раздался эхом от паркета. Александр устало выдохнул. Он продолжал сидеть в том же положении не поворачиваясь к пришедшим. — Александр Петрович, к вам распоряжение из Москвы, — горделиво заявил солдат. В комнате раздался щелчок. Более яркий свет рассеялся по комнате. — Что вам нужно от меня? — серо говорил Романов. Он устал от всех этих работников, документов, директов. Александр мечтал о свободе, но вместо неё получил глухую клетку, ключ от которой находился в руках Московского. — В связи с новым постановлением партии о цензуре, мы прибыли изъять из вашей квартиры все книги и предметы, относящиеся к имперскому времени, — продолжал с оптимизмом говорить мужчина. — Делайте, что хотите, — безразлично говорил Романов. Александр слышал, как два человека разошлись по комнате. Они забирали пыльные книги в красивых обложках. Полки пустели слишком быстро, на них практически не осталось ничего. — Варвары, — бубнил себе поднос Александр. Он понимал, что рано или поздно начнут избавляться от всего имперского, от его семьи уже избавились. Теперь взялись за культуру, но Петроград смущало не это. Он отчётливо слышал, что в квартиру зашло трое, но только двое выдали себя очевидным шумом. Один почему-то стоял в дверях в комнату. Но почему? Усмешка скользнула на губах Романова. Он выпрямил сгорбленную спину и развернулся со стулом так, чтобы сидеть лицом в сторону двери. Человек, стоявший подле входа, удивился, солдаты затихли. — Вы забираете у меня то, что так ценно для моей души, памяти. Я безумно люблю цитировать Чехова, Гоголя, Достоевского. Великие люди писали великие произведения, — с явной насмешкой в голосе повествовал Петроград. — К чему этот бессмысленный монолог, — резко ответил солдат. — Писатели прошлого представляли народу ложную картину мира, путали людей, показывали царскую семью богами или добродушными людьми, — заведённым голосом твердил мужчина. — Каждый уважающий себя и власть гражданин СССР читал или слушал книги Энгельса или Маркса, — он уже начал надвигаться на Романова, как пол у порога скрипнул, и солдат резко вернулся назад к стеллажу с книгами. — Будьте аккуратны, господа, вы на коротком поводке, — откинув голову назад, насмешливо говорил Александр. В душе заиграло пламя азарта, которое давно не разгоралось. — Раз великие литераторы у нас под запретом, то я почитаю вам менее известные стихи, — Петроград загадочно улыбался.

И гаснет свет, И солнца в небе больше нет. Палач стоит передо мной, Он век назад любил душой. Сейчас он самолично ставит крест На жизни нашей, сколько чевст — Ты получил, предав себя, Давно обманывал меня? Не нужен жалкий твой ответ, Уже не нужен мне ты, Свет, Во мгле приют я свой найду, Надеюсь, ты сгоришь в аду. Приятно слышать столько слов? И сколько наломал ты дров! Любил, убил, крошил людей, Вокруг тебя полно смертей! Нет войн, однако, без потерь И слишком много жертв теперь! Ты всех убил, А я любил Того, кто кровью алой умывался И над могилою моею улыбался! Я был глупцом, хранил секрет, Тот человек, кого назвал я Свет!

Александр закончил, продолжая ехидно улыбаться. Пол у входа снова заскрипел. После этого солдаты быстро покинули квартиру, а по комнате раздались шаги. — Великолепно, — лениво аплодируя, говорил Московский. — Кто автор? — поинтересовался он, шагая на Петроград. — Александр Петрович Романов, — обыденно ответил Александр. — Что привело тебя сюда, Москва? — Я к тебе с важной вестью, — пододвинув стул к Александру, сказал Михаил. — Последний раз, когда ты мне такое заявлял, империя закончила своё существование, — Романов закинул ногу на ногу, сцепляя руки в замок на колене. — Надеюсь ты пришёл сказать мне, что Союз исчез после смерти Ленина. — Много хочешь, Шура, — Московский говорил спокойно, несмотря на то, что за слова Романова обычных людей отправляли на каторгу или на расстрел за антикоммунистический взгляд. — Перестань называть меня этим гадким именем, — возмущался Романов. — Да и ты не подарок, Заря моя, — Михаил убрал прядь волос Александра за ухо, взгляд сразу зацепился за белую полосу на глазах Петрограда. Как же Московского раздражала это тряпка, что скрывала глаза цвета серебра. — Так зачем пришёл, Миша, — нервно убирая руку Москвы от себя, спросил Романов. — Ах да, — Михаил встал напротив Александра. — Так как недавно Отец революции умер, партией было принято решение переименовать город Петроград в Ленинград, а ты, Ветер Мой Северный, — Михаил наклонился к лицу Петрограда Ленинграда, хватая его подбородок пальцами. — Теперь записан в документах как Александр Петрович Невский. Собственно, отдать твои документы я и пришёл, — Московский повернул его голову и поцеловал бледную кожу щеки. — Что ты только что сказал?! — оттолкнув от себя Михаила, выкрикнул Александр. Он поднялся со своего места. — Мой город носит имя подонка-революционера, который убил мою семью, моё прошлое, меня! Так ещё и мою фамилию забрали! Фамилию, которую дал мне мой отец! — Александр на одном дыхании говорил свою тираду, медленно надвигаясь на Москву. — Вы, блять, не смеете забирать у меня последнее! За что? За что ты меня так ненавидишь, Миша? Что такое плохое я тебе сделал, что ты рушишь меня год за годом?!— уже всхлипывая, твердил Александр. Его притянул к себе Московский, так привычно обвивая талию одной рукой, а другой перебирая волосы. — Я тебя не ненавижу, — добираясь рукой до узла на затылке Ленинграда, вкрадчиво говорил Москва. — Я забочусь о тебе, Звезда Моя, и никто не сделает тебе больно. Никто,— продолжал Михаил, параллельно развязывая узел. — Я люблю тебя, Ветер Мой Северный, — столица потянула повязку, окончательно её снимая. Александр не открывал глаза. На его ресницах была влага, которая была любезно стёрта Михаилом. — Открой глаза, Сашенька, — скорее приказывал, чем просил Московский. Александр качал головой. — Открывай! — холодно и грубо. Ленинград послушался, открыл глаза, а после проморгался и поднял расфокусированный взгляд на Михаила. — Вот только я не нуждаюсь в заботе и любви, убившей меня, — отстраняясь от Московского, сказал Александр. Он на ощупь нашёл очки на столе и надел их. — Если это всё, оставь меня одного. Уезжай, Миша, тебе не рад ни я, ни Петр... Ленинград, — сквозь отвращение проговорил Саша. Рядом на стол упал паспорт, шаги отдалялись до тех пор, пока не закрылась входная дверь. Александр тяжело выдохнул и взял документ в руки. — Невский. Так теперь звучит моя фамилия, — печально отмечал Ленинград. Он чувствовал, словно последние тонкие нити рвутся между ним и светлым прошлым. Александр боялся потерять прошлое, боялся потерять себя.

Больше не было Александра Романова. Остался только Невский.

─── ★∘˙･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ.˙∘★ ───

Михаил вышел из квартиры Александра, направляясь в отдел партии. По пути он вспоминал разговор с Ленинградом.

— ... любви, убившей меня...

— Почему Саша так противится новой власти? Почему он не может склонить свою голову так же, как это сделали другие города? — размышлял Москва. Потому что он упрямый. И это упрямство Михаил собственноручно вложил ещё в юного Сашу. Однако не непокорность заставила сердце Михаила сжаться. Глаза. Его некогда серебряные глаза теперь пусты. Они блеклые, серые, как небо над Ленинградом. В них нет прежнего тепла, нет счастья. Нет ничего. Одно лишь глубокое безразличие. Московский хотел вернуть тот огонь, что ярким пламенем горел в душе его любви, да только не понимал он, что сам же и потушил тот свет, к которому тянулся огонь любви Александра.

Михаил оставил свой Северный Ветер на растерзание холоду и тьме.

2 февраля 1926 года

— Знаешь, Заря Моя, я любил тебя, но ты, сука, продолжал сопротивляться власти, мне, — Михаил стоял прижавшись спиной к стене. — Миша, умоляю тебя! Отпусти меня, — измученный Александр сидел на деревянном стуле. Руки и ноги были связаны грубой верёвкой, на шее висела тряпка, которая до этого была во рту. Слабый свет мигающей лампы, которая висела над Невским, освещал лишь небольшой кусочек подвала. — Что происходит? Я ничего не сделал! — твердил Александр. — Только в твоём городе появилась чёртова оппозиция! Ничего не хочешь мне объяснить? — сквозь злость говорил Москва. Он подошёл к Александру и оттянул за волосы. Багровые глаза смотрели прямиком в душу, наполняли её диким ужасом. — Нет! Нет! Нет! Я ничего не знаю, — повторял Ленинград. По его щекам текли горячие слёзы. — Умоляю, Миша, — Невский не смог договорить, чужие губы накрыли его в грубом поцелуе. Александр расслабился, перестал дёргаться и ответил на поцелуй. Горячее дыхание опалило шею, несколько прикосновений упало на линию челюсти, а после холодное дуло пистолета уперлось в лоб. — Прости, Сашенька, я выполняю приказ партии. Прощай, Мой Северный Ветер, — серые глаза, наполненные страхом и отчаянием, смотрели на Московского. — Свет... — голос оборвался.

Выстрел.

Александр резко распахнул глаза, на лбу выступил холодный пот, руки тряслись после кошмара. Ленинград дышал загнанно. Он нащупал очки на прикроватной тумбе, надел их и по-тихому вылез из-под одеяла, направляясь в ванну. Умывшись холодной водой, Невский посмотрел на себя в зеркало. Бледный, уставший. От прежнего Александра не осталось и следа. Он побрёл на кухню, но в горло не лез и кусок хлеба. Прикрыв глаза, Ленинград увидел кровавый взгляд из своего кошмара. — Нужно проветриться, — собираясь с мыслями, вслух рассуждал Невский. Он надел тёплую одежду и покинул давящую на него квартиру. На улице стояла морозная, солнечная погода. Люди быстро ходили по улочками или прятались в тёплых домах. Александр не спеша пошёл по Невскому, Малой Садовой. Ходил по мостам через замёрзшую Фонтанку. Летний сад встретил его гулом кусачего ветра. Ленинград бродил по дорожкам и тропинкам. Обледенелые деревья качались, скрипели, шептали.

— Прости, Звезда Моя Северная, я не дарю тебе комплименты и цветы. Да и на слова о любви я скуп, — Михаил тёр шею рукой. — Ты заслуживаешь большего. — Не за слова я полюбил тебя, Свет мой.

Ленинград тряхнул головой. Это место хранит слишком много в себе. Шёпот природы продолжался, ветер поднимал лёгкий снег, кружил его, игрался.

— Покорён я тобой, Любовь Моя

Невский ускорил шаг, пытаясь быстрее покинуть сад. Он перешёл на бег, когда увидел выход. Но поскользнувшись на льду, Ленинград упал на колени. Ветер стих, снег снова улёгся на землю, голые ветки замолчали. Александр сел на колени и поднял свой взгляд на чистое голубое небо. Такое родное, знакомое. Он любил это небо в чужих глазах. Вот только с тех пор ничего не поменялось.

Александр любил и будет любить.

Он поднялся с колен и вышел из Летнего сада к Троицкому мосту. Лёд на Неве под зимним солнцем блистал мелкими кристалликами. Облака неторопливо плыли в отражении. Чайки кричали над водой. Ветер подгонял волны. За спиной Ленинграда деревья шептали.

— Навеки вместе. До конца...