Северный ветер

31 января 1944 года

Михаил сидел в своём кабинете. Свет был приглушён. На столе стояла стопка и полупустая бутылка водки. Москва пытался забыться, напиться, но алкоголь просто грел кровь, так и не унося столицу в забытье. Жёсткие золотые волосы были взлохмачены, а красные глаза бесцельно смотрели на карту. — Товарищ Московский, вам срочное письмо, — солдат появился с конвертом на пороге кабинета. — Все фронтовые доклады идут прямиком главнокомандующему, — не поворачиваясь и не проявляя никакого интереса, говорил Михаил. — Простите, товарищ Московский, это приказано донести вам. Письмо из Ленинграда. — Что ты сказал? Откуда письмо? — медленно поднимаясь со стула, спросил он. — Из Ленинграда, товарищ Московский, — он подошёл к Москве, протягивая письмо. Михаил взял конверт, обращая внимание на почерк. Кривой, расплывчатый, но до боли знакомый. — Свободен, — кинул Московский. Дверь закрылась. Столица держала в руках слегка отсыревшую жёлтую бумагу. Пальцы тряслись, во рту резко пересохло. Михаил сглотнул вязкую слюну и открыл конверт.

"Здравствуй, Миша. Давно я тебе не писал. Сам знаешь, что двадцатый век трудный для нас с тобой вышел, да и для всей страны в целом он трудный. Последний наш разговор не задался. Нет, я не поменял своего решения, просто здесь я хочу сказать всё, что хранил последние годы, что не успел сказать в последний раз. Ты прекрасно знаешь, что я мог бы покинуть Ленинград, провести эти жуткие годы с тобой, но я бы всё равно погиб. Ты сам мне рассказал, что города не умирают от голода и пуль. Нам не страшны бомбы и орудия. Мы будем продолжать жить даже на самом дне пропасти. Лишь бы наш народ, наш город продолжал существовать, и наше сердце будет биться для них. Но сравняй дома и соборы с землёй, и мы погибнем. Так, просто исчезнем, будто нас и не было. Ты помнишь 1715 год? Ты рассказал про Рязань. Сказал не думать о смерти. Я забыл. Правда, забыл эту тему до 1812 года. Когда ты был в огне, я боялся, но ты у меня такой смелый и сильный, Миша. Я счастлив, что был назван тобой Северным Ветром. А ты был моим Солнцем, моим Светом. Сейчас я снова думаю о смерти. Жизнь приносит мне в последние годы страшные мучения, в то время как смерть манит меня своей тишиной и свободой. Я не знаю, как долго смогу держаться. Неужели счастливого конца не будет? Я в это не верю. И ты не верь, Миша. Однако позволь мне побыть эгоистом. Если произойдёт самое страшное, не восстанавливай Петербург. После смерти нет и не будет чудесного спасения, возрождения. Не будет прежнего Романова. Да, Романова и уж никакого Невского. Я поговорил тогда с Тулой. Она мне многое рассказала, но я понял одно — её любовь сгинула в огне. Новая Рязань была лишь схожа внешностью с Айрин, но была совсем другой по характеру. Я не хочу, чтобы ты видел Петербург, который тебя не любит. Мучился от боли в сердце. Отпусти меня. Ты же у меня такой сильный, ты справишься с этим. А я буду там, где тишина царствует, где нет суматохи. Под открытым чистым небом на Финском заливе. Среди буйных волн и шума листвы. Я буду вечно твоим Северным Ветром. Знаешь, Миша. Я слышал от многих городов, что ты похож на Берхарда. В этом есть доля правды. Вы оба — высокие голубоглазые блондины, но между вами есть огромная разница. Не в политике, народе, языке. В ваших глазах. У Берлина они ледяные, холодные. Твои глаза — цвета неба, цвета бесконечных синих вод. Я тонул в них каждый день рядом с тобой. И я ни о чём не жалею. Сейчас, под гнётом немецких бомб, во снах я мечтаю вновь потеряться в твоих глазах. Я люблю тебя, Миша. Моё Солнце. Мой Свет. Помни об этом всегда. Я тоже буду помнить, и я буду с тобой. В твоём сердце и в воспоминаниях, на фотографиях и тех портретах, что сохранились в старых музеях. Ты, я и луна, что не раз была свидетельницей нашей любви."

Навеки и до конца твой, Александр Романов 25.01.1944

Михаил положил бумагу на стол, накрыл ладонью глаза и тихо заплакал, роняя горячие слёзы на криво написанные строчки.

4 августа 1944 года

— Московский слушает, — Михаил устало поднял трубку телефона, отвечая на звонок. — Откуда? Да, проведите её в мой кабинет, — он положил трубку, убрал документы в сторону, ожидая, когда к нему приведут какую-то особу, обладающую важной информацией о Ленинграде. В дверь постучали, а затем в кабинет зашёл солдат с женщиной. — Товарищ Московский, — обратился солдат. — Вольно, — кинула столица, внимательно изучая пришедшую. Она была ему смутно знакома. — Здравствуйте, Михаил Юрьевич, — она подняла уставший взгляд на Москву, медленно начала шагать в его сторону. Солдат уже хотел одернуть её за плечо, как Московский махнул рукой. Парень встал смирно. — Вы, может, не помните меня. Меня зовут Екатерина Николаевна Фатунова. Я — соседка Саши, — знакомое имя ударило тяжёлым грузом по голове, красные глаза расширились от удивления. — Покиньте кабинет, — приказал солдату Михаил, и тот послушно ушёл. — Садитесь, — показал ладонью на стул рядом со столом Московский. — Спасибо, — тяжёлый выдох. — Осенью 1943 года я по просьбе Саши покинула Ленинград, — каждое слово давалось нелегко. — Моё здоровье сильно ухудшилось зимой сорок второго. Сашенька выхаживал меня, но ему и самому было тяжко, — она подняла взгляд со своих рук на внимательно слушающего Михаила. — Перед отъездом он попросил найти вас и отдать это вам, — она достала из-под одежды перевязку. — Саша сказал, что там его дневник и письма, я хранила их всё это время, теперь могу смело передать вам, — она протянула перевязку Михаилу. — Спасибо, — сухо ответил Московский. — Знаете, Саша невозможно сильно любил вас, — брови Михаил поднялись и сердце забилось чаще. — Когда нас бомбили, когда не давали и грамма хлеба, когда было смертельно холодно, он постоянно твердил, что вы придёте и обязательно вытащите нас оттуда. Мой милый Саша отдавал мне свой хлеб, одежду, потому что города не умирают от голода и холода, но ему было не сладко, — Москва сжал руку в кулак. — Горели здания и мосты, рушились храмы и соборы — всё это приносило адские боли. А как он горько смотрел на каждого мёртвого ленинградца, — качая головой, говорила она. — Мне больше нечего сказать, я выполнила его последнюю просьбу, — со слезами на глазах поднялась со стула Фатунова. — Вам что-нибудь нужно? Жильё, помощь со здоровьем? — неожиданно поинтересовался Михаил. — Мой век подходит к концу. Я потеряла мужа, сына, Сашу. Моя жизнь лежит под руинами Ленинграда. Всё, о чем я мечтаю, так это о покое, — легко ответила Екатерина Николаевна. Она вышла из кабинета, а Московский ещё некоторое время сидел в ступоре от слов. Он опустил взгляд на письма и потрёпанный дневник. Взяв первый лист бумаги и развернув его, он удивился, увидев дату.

1812 год

И все последующие:

1825 год 1853 год 1881 год …

Александр хранил все письма. Не сжигал их в холодные зимы блокады, не рвал в ярости после революции, а бережно хранил до самого конца. Московский неуверенно потянулся к дневнику.

Мне просто нужна маленькая доля надежды. Я хочу спать, Миша. Хочу видеть во снах нас с тобой счастливыми, но вижу только замученных голодом ленинградцев. Трупов много лежало. Их некому убрать. Я волнуюсь за тебя, Миша. …больно смотреть на горящие суда с детьми. Немцы не жалеют никого. …а кто-то умер. Их забрали холод, голод и война.

Багровые глаза быстро скользили по кривым строчкам, хлипкие листы шуршали при каждом касании. Московский сжал губы, зубы скрипели от злости. Он глубоко дышал. "Что же пережил Саша? Какую боль он терпел каждый день?" — ещё множество вопросов было в голове столицы. Он резко встал из-за стола, направляясь к главнокомандующему. Месть, ярость и горечь, что тлели в его душе, словно угли, разгорелись во всепоглощающее пламя.

2 мая 1945 года, Берлин

— Цель 20! Открыть огонь! — Есть! Цель 20 огонь! Гремели орудия, сыпались фасады зданий, взрывались бомбы. Красная Армия час за часом поглощала Берлин. — Цель 20 точное попадание! — Девятая группа на штурм, — чётко приказал Московский. Он вместе с другими солдатами лично пошёл штурмом на рейхсканцелярию. В место, где сидели нацистские крысы.

— Товарищ Сталин, разрешите войти, — настойчиво сказал Михаил. — Слушаю тебя, Московский, — голос главнокомандующего дрожал. В последнее время он чувствовал слабость из-за болезни. — Разрешите мне вместе с генералами пойти штурмом на Берлин, — без запинки произнёс Михаил. — Берлин? — удивился Сталин. — До Берлина ещё дойти надо, но если и так. Почему ты решился на это? — Месть, товарищ Сталин, — в багровых глазах металось пламя. — Месть за Ленинград, — главнокомандующий кивнул головой и задумался. — Ты можешь участвовать в боевых действиях, но не теряй головы, Московский. Новыми ненужными убийствами мёртвых не вернуть, — с отдышкой сказал он. — Я вас понял, товарищ главнокомандующий.

В частично обрушенном здании трещали пожары. Красноармейцы разбрелись по этажам в поисках немецкой верхушки. Михаил медленно шёл вперёд, держа автомат перед собой. Неожиданно из-за колонны по оружию пришёлся удар. Московский уронил его на пол. Противник хотел уже поднять автомат, как получил от столицы удар коленом в живот. Немец отшатнулся, случайно откинув рукой оружие в сторону. — Вот так встреча. Не сидится в Кремле, Московский? — ядовито шипел Берхард. — Я лично пришёл тебя в могилу положить, ублюдок, — увидев Берлин, Михаил вспыхнул мощным огнём ненависти. Завязался рукопашный бой. Удары были беспощадные. Они дрались, не жалея сил, до тех пор, пока Шпрее не упал на пол. Московский стёр кровь с разбитой губы. Голова болела после жуткого удара об пол. Он медленно подошёл к немцу, посмотрел в полуоткрытые глаза, а потом резко ударил носком ботинка в бок. — Miststück, — застонал Берлин. Михаил перекинул через него ногу, наклонился и схватил за грудки. — За что? За что ты с ним так?! Он ни в одной войне не мучил тебя так! — тряс немца Москва. — Ты про Сашу? — кроваво улыбнулся Шпрее. — Мне нужно было добить тебя, мерзкая коммунистическая подстилка. Я знал, что он — твоё слабое место. Ты зависим от него, Москва, — костяшки столицы побелели от силы сжатия чужой одежды. — Вот только ты не сломался, ты озверел ещё больше. Ну, ничего, — усмехнулся Берхард. — Саша уже сдох. Надеюсь, я достаточно его истерзал, — Московский не выдержал последних слов. Он сжал шею Берлина и со всей силы впечатал его голову в бетон. И ещё раз и ещё. Красная лужа крови растеклась под головой немца, окрашивая его светлые волосы. Михаил выпрямился, хотел врезать кулаком по разбитому лицу, но передумал.

Отпусти меня. ... мёртвых не вернуть.

Сзади послышался топот. Группа солдат окружила их. — Заберите это ничтожество, — устало сказал Михаил. — Есть, — отозвались они, утаскивая обмякшее тело Берлина. Пожар в душе Московского утих, а среди разрушенных этажей гулял холодный ветер.

24 июня 1945 года

На Красной площади шли солдаты. Победители войны. Уставшие, постаревшие, раненные, они улыбались, стоя в ровных строях. Отгремела музыка и оркестры. Техника больше не шумела на площади, а самолёты не мчались по небу. На их место пришли яркие салюты, не пугавшие своими взрывами людей. Михаил смотрел на это представление с лёгкой тенью улыбки на лице. В красных глазах играли яркие краски. — За тебя, любовь моя, — шептал он.

За тебя, Ленинград!

──── ⋅•⋅✵∙∘☽༓☾∘∙✵⋅•⋅ ────

28 января 1992 года

Из окна лился мягкий вечерний свет. В палате стояла тишина. Казань сидела на кресле в углу комнаты, читала какую-то очередную скучную книгу. Михаил поднял тяжёлые веки. Над головой — высокий белый потолок. Тело явно затекло, хотелось встать, размяться, но слабость парализовала. Где-то вдалеке раздавался непонятный шум. Москва не понимал, где он находится. Тихое шуршание, а затем и шаги эхом отразились от стен. — Вот, ты и снова с нами, — Камалия подошла к кровати и теперь смотрела в голубые глаза Московского с мягкой улыбкой на губах. — Хочешь пить? — Михаил кивнул. Она дошла до стола и налила из кувшина стакан воды. Вернувшись к Михаилу, она приподняла его голову, помогая пить. — Где я? — хрипло отозвалась столица, откидываясь обратно на подушки. — Ты в больнице Святого Петра в Москве, — поставив стакан обратно на стол, ответила Зилант. — Что-то я не помню такую больницу. Голова так болит, — приложил руку к голове Москва. — Что произошло? Где Саша? — спрашивал Московский. — Саша? — как бы девушка не старалась казаться спокойной, её голос звучал встревоженно. Она взяла Михаила за руку. — Саша не может сейчас подойти. Миш, какой сейчас год? — осторожно спросила Казань. — Камалия, что за глупый вопрос? — протянул он. — Сейчас тысяча девятьсот семнад... двадцать второй, — запинался Москва. Брови сошлись на переносице. Он отнял руку от головы, переводя встревоженный взгляд на девушку. — Я не помню. Я не уверен, — растерянно шептала столица. — Миша, ты только не переживай. Сейчас 28 января 1992 года, — медленно поясняла. — Камалия, это не смешно. И где Саша? Я последний раз ему столько наговорил, мне нужно извиниться! — не слушал Московский. — Это не шутка. Ты не помнишь, какой сейчас год, на мне незнакомая для тебя одежда. Боюсь показать тебе календарь, — Москва кинул взгляд на нестандартный вид Казани. Она была права. На ней — странные голубые штаны, обрезанная цветастая рубаха без рукавов. Сердце столицы чувствовало невидимую тревогу. — Но это не всё. Ты не помнишь, что было в сороковые года? — мягко поглаживала его ладонь Казань. — Нет, всё очень смутно, запутанно. Картинки мелькают в голове, но я не могу сложить их в единый пазл, — зажмурив глаза, со стоном ответил Михаил. — Была Вторая Мировая война и вместе с ней Великая Отечественная война против Германии и её союзников, — осторожно начала Зилант. — И что было? Какой исход войны? — тревожность отчётливо звучала в голосе столицы. — 27 миллионов погибших. Из них 14 миллионов гражданских. Было разрушено более 710 городов, — безрадостно говорила Казань. Она опустила взгляд на обувь, боясь увидеть в голубых глазах нестерпимую боль. — Мы выиграли войну? — Михаил приподнялся. — Да. Вот только цена большая, — тихо ответила Казань. Она отпустила чужую руку, резко встала со стула, отходя от столицы в другой конец комнаты. — Любая война — это жертвы, — уверенно сказал Москва. Он смотрел из-под тяжёлых век на дрожащие плечи девушки. — Это далеко не всё, Миш, — Камалия медленно развернулась к Михаилу. На глазах в закатных лучах сверкали слёзы. — Что ещё? — вновь насторожился Московский, увидев состояние Камалии. — Миш, тебе отдыхать надо, ты только в себя пришёл. Давай перенесём разговор? — пыталась увернуться от ответа Зилант. — Камалия, ты надо мной издеваешься? — вымученно говорил Москва. — Ты убеждаешь меня, что я выпал на целый век, не помню Вторую Мировую войну, так ещё и с Сашей непонятно что! Ты можешь всё мне объяснить?! — повысил голос Михаил. — 8 сентября 1941 года Ленинград был захвачен в Блокадное кольцо. 27 января 1944 года произошёл мощный авиационный налёт на город. Ленинград не пережил войну, — шаг за шагом она говорила каждое слово. — Что за Ленинград? — сглотнув вязкую слюну во рту, спросил Михаил. — Это Петербург, Миша. Саша погиб, — первая горячая слеза скатилась по смуглой коже, падая с острого подбородка и разбиваясь о белый кафель. — 27 миллионов погибших. Из них 14 миллионов гражданских. Было разрушено более 710 городов. И один город был посмертно назван Городом-героем. Ленинград был в блокадном кольце 872 дня, а после был взят в новое кольцо и стёрт с лица Земли навсегда, — сквозь пелену слёз и дрожь в голосе, рассказывала она. Московский смотрел на неё с замешательством. Он отчаянно покачивал головой, смаргивал горячую влагу с ресниц. — Пожалуйста, скажи мне, что это не правда. Что Саша просто не хочет меня видеть, — Михаил искал ответ в карих глазах напротив. — Умоляю, — отчаянный шёпот. — Прости, Миша, — она подошла к столице, обнимая его. Горькие слёзы текли по щекам Московского. Плечи сильно дрожали, нос и глаза покраснели. Он слушал успокаивающий голос Казани, но сердце будто остановилось, перестало биться, разбилось на миллионы осколков. Вымотанный, он лёг обратно на подушки, повернул голову в сторону окна, где солнце уже пряталось за линию горизонта, а в голове повторялись без остановки только пара жутких предложений.

Более 710 городов пострадало в Великой Отечественной войне. Но только один город пал. Ленинград не пережил блокаду. Александр не дожил до победного конца.

12 февраля 1992 года

Михаил разбирал бумаги в кабинете. Как бы плохо ему не было, надо было продолжать жить дальше. Память не восстановилась. Другие города молчат, шарахаются или полностью изменились за то время, что Московский не помнил. Камалия уехала обратно в Казань, так и не ответив на многие вопросы.

— Почему Петербург не восстановили? — недоумевал Михаил. — Мы не знаем. Нам никто не говорил. Решение было принято Сталиным, партией и тобой. — Мной? — ещё больше уходила в свои размышления столица.

Михаил сгребал бумаги в кучу. Он практически не понимал о чём они, и какую информацию хранят, но это уже не важно. Сейчас строится абсолютно новое государство, которое нужно поднимать с самого дна. Открыв очередной ящик стола, из-под вороха директов Московский достал картонную рамку с прикреплённым кусочком листа. На картоне он увидел блёклую надпись.

Май 1898

Перевернув рамку, Михаил застыл. Они счастливые на набережной Невы. В объятиях Первопрестольной был такой уютный Александр. Его прядки явно были подхвачены быстрым ветром, он улыбался нежно и так тепло. В глазах Романова плескалась радость. Москва прижал фото к груди, бережно поглаживая старый картон. Затем подхватил пальцами кусочек бумаги.

"Ленинградский проспект, 45, квартира 18"

Московский не знал, что это за адрес, но сердце подсказывало, что следовало бы посетить это место. Михаил продолжил разбирать ненужный пыльный хлам, выкидывая всё подряд. Через час он наконец закончил, устало сел на стул и прикрыл глаза.

— Давай сделаем фото на память?

Голос Саши звучал в голове столицы так отчётливо, что казалось, он тут рядом сидит. Михаил открыл глаза и потянулся к бумаге с адресом. — Нужно узнать, что там, — сама себе сказала столица. Он встал из-за стола, подхватил куртку и направился на выход. Вечерняя Москва встретила Московского светом уличных фонарей, редкими машинами на дорогах и грузным небом над головой. Михаил сел в авто и направился по адресу, в груди тревожно билось сердце, будто зная, что там столицу ждёт что-то важное. Ответы на вопросы, которые он ещё не получил. Снег падал на лобовое стекло, сразу же превращаясь в капли воды, быстро бежавшие вверх от скорости. Здания мелькали за окном. Светофор за светофором Михаил приближался к старым постройкам. Найдя нужный адрес, он оставил машину во дворе и вышел из неё. В пятиэтажках горел свет, люди возвращались после работы, дети играли в снежки, бегали и кричали. Московский глубоко выдохнул. Горячий пар клубами повалил из его рта, растворяясь в воздухе. Он зашёл в нужную дверь за женщиной, поднялся на пятый этаж и теперь мялся перед 18 квартирой. Дрожащей рукой он потянулся к звонку, нажав на кнопку, Московский стал ожидать, но дверь оставалась закрытой. Михаил наклонил голову, он готов был уже покинуть этаж, как дверной замок щелкнул и из квартиры показался пожилой мужчина. — Михаил Юрьевич, — тихо отозвался он. — Здравствуйте, — неуверенно начала столица. Московский не подготовил речь, поэтому не знал с чего начать. — Вы знаете меня? — Конечно знаю. Вы же мне сами отдали эту квартиру, — пояснил он. — Простите, я ничего не могу вспомнить, — с печальной усмешкой потирал шею Михаил. — Я понял вас. Проходите, — открывая полностью дверь и пропуская столицу во внутрь, добродушно говорил мужчина. — Ремберов Вениамин Владимирович, — протянул руку он. — Очень приятно, Вениамин Владимирович, — пожимая руку в ответ, сказал Михаил. — Меня к вам привела записка в моём кабинете. Вы можете что-нибудь рассказать? — интересовался Москва. — Могу. Пройдёмте за мной, — хромая на одну ногу, шёл вперёд мужчина. Он остановился посреди небольшой кухни. — Желаете что-нибудь? — учтиво спросил он. — Нет, спасибо, — рассматривал всё вокруг Михаил. Мужчина указал на стул, а сам сел на соседний. Его вид был задумчивый. Вениамин явно пытался понять с чего лучше начать разговор. — Наша с вами первая встреча произошла в марте сорок четвёртого года. Я служил в третьем танковом подразделении Ленинградского фронта, — тяжело говорил Ремберов. — 27 января 1944 года после арт- и авиаобстрела Ленинграда не стало. Наша группа попала под обстрел Люфтваффе. Из экипажа в 5 человек выжили двое. Я и мой товарищ. Он был ранен в голову и плечо, у меня пострадала нога, — Вениамин похлопал себя по левой ноге, а Михаил слушал внимательно, впитывая в себя каждое слово. — Когда мы выбрались из горящих машин, мы хотели добраться до Ленинграда, так как мы ещё не знали, что город лежит в руинах, но тут произошло невероятное, — Московский напрягся. — Со стороны Ленинграда нам в лицо подул такой сильный и холодный ветер, что сил против него идти не было. — Северный ветер, — тихо перебил Михаил. — Да, именно он, — согласился Ремберов. — Тогда мы повернулись спиной, и порывы ветра будто погнали нас прочь. Так было легче идти, поэтому мы пошли прочь. Пройдя 11 километров, мы вышли к одной из наших частей. Это был даже не населённый пункт, просто перегон, но этот ветер и те парни спасли нам жизнь, — по-доброму говорил Вениамин Владимирович. — Я лежал в больнице, когда там появились вы. — Я? — уточнил Московский. — Да, вы, Михаил Юрьевич. Вы расспросили меня о том, как я вышел из-под Ленинграда, а потом предложили здесь жить. В вашей квартире, — обвёл взглядом комнату мужчина. — Моей? — показав пальцем на себя, спросил Москва. — Да, вашей. Я упирался, говорил, что не могу жить у вас, а вы убеждали, что живёте на работе в Кремле и что сюда не приходите. Но было одно условие, — поднявшись со стула, сказал Ремберов. — Какое? — Пойдёмте, — Вениамин встал из-за стола и жестом пригласил Московского следовать за ним. — Я должен был сохранить ваши вещи. Вы просили не заходить в эту кладовку. Собственно, я в ней так и не был, — открыл неприметную деревянную дверь он. Михаил увидел веревку перед глазами, дернул её вниз, и слабый свет лампы осветил небольшое, до жути пыльное помещение. На полу стояли какие-то коробки, поверх них была корзина, забитая бумагой. В самом конце комнаты что-то было прикрыто когда-то белой тканью. Вениамин Владимирович оставил Московского одного, уходя обратно на кухню. Михаил взял первый аккуратно сложенный листок из корзины, сдул с него лишнюю пыль и развернул.

Дорогой Мой Михаил Юрьевич! ... Свет мой, мне без тебя не жить! ... Приезжай в Петербург. Молю тебя!

Московский не верил глазам. В его руках находилось письмо Александра от 1812 года. Он взял поспешно следующий конверт, проворачивая всё те же процедуры.

— Я буду ждать вашего возвращения, Свет Мой! Тягостно мне без вас! — Я подписал очередной мир с Константинополем. Война окончена, я возвращаюсь в Петербург, Моё Солнце. Я возвращаюсь домой... — Что же это происходит, Миша! Люди идут против императора! Я зол, разочарован. Я боюсь... — Сейчас я снова думаю о смерти... Не восстанавливай Петербург... Отпусти меня... Я люблю тебя, Миша. Моё Солнце. Мой Свет...

Михаил держал в руках стопку писем, губы растянулись в кривой улыбке, на глаза навернулись слёзы. Внутри смешались радость и горечь. Он хотел вернуть письма обратно и посмотреть, что лежало в коробках, как на дне корзины что-то блеснуло. Московский достал предмет. В его ладони оказались потёртые часы. Он провёл пальцами по рельефу, а затем, нажав на кнопку, открыл. Часы стояли, но это не волновало Москву, с внутренней стороны часов был портрет Саши. Михаил прижал руку ко рту, чтобы не закричать от бесконечной боли в груди. Он закрыл крышу часов и убрал их в карман куртки. Потом вскрыл первую коробку. Внутри находились книги, а поверх них лежал потрёпанный дневник. Москва стал листать страницы.

— Берхард приготовил для Ленинграда участь голодной смерти... — Они умирают так просто... Трупы лежат везде... Я хочу спать, Миша... — Я нашёл подбитую птицу. Сварил её... Я скучаю, Миша. — Они кричат, их голоса ещё долго звучат в моей голове. — Вот уже год как Ленинград скован вражеским блокадным кольцом... Однако меня греет мечта и надежда нашей встречи, Миша. — Кажется, что в эти моменты мы живём, а не выживаем.

Московский запрокинул голову, чтобы слезы не текли по лицу. Сколько ужасов запечатлено на этих страницах. И это всё пережил Саша. Как же больно внутри, как же больно было ему. Михаил положил дневник к письмам, немного успокоился и приступил к книгам. Столица рассматривала каждую из них, пытаясь понять, почему эти книги были спрятаны, да и Московский не был любителем классики, вот Саша... Саша. Это были его книги. — Я хранил все его вещи. Всё, что связано с ним, — прошептал Михаил. Он потянулся к серой ткани через коробки и, оттянув её, отшатнулся назад. Под тряпкой пряталась картина начала 19 века. На ней была написана их пара. Мягко улыбающийся Саша и серьёзный Михаил, но с целым океаном любви в голубых глазах. Их руки были сплетены вместе. Большего было не рассмотреть. То ли картина нуждалась в реставрации, то ли свет в кладовой был плохим. Московский прикрыл дверь и вернулся на кухню. — Спасибо вам, Вениамин Владимирович, — столица протянула руку. — Это вам спасибо. Вы дали мне дом после войны, — пожимая её в ответ, сказал мужчина. — Я скоро переберусь в свою новую квартиру, а пока оставлю эти вещи у вас? — столица направилась на выход из квартиры. — Пока я доживаю свой век, я буду хранить их для вас, — искренне признался Ремберов. — Я очень признателен... — начал Москва, но его перебили. — Не стоит лишних слов. Услуга за услугу, — пояснил мужчина. Михаил улыбнулся, кивнул головой и покинул дом. На улице он простоял некоторое время, смотря на звёзды меж облаков. В маленькой комнате Московский нашёл ответы на многие вопросы. Он неторопливо шёл к машине, думая обо всём и сразу, а рука ощущала приятный холод от стали часов.

25 мая 2022 года

Сегодня в Москве +27°. Дождей не ожидается всю неделю. Температура ночью +18°...

Михаил выключил радио. Окна в его дорогой машине были полностью открыты. В городе стояла нереальная духота. Посмотрев на циферблат наручных часов, столица тяжело вздохнула. Время в пробке тянулось невыносимо медленно. Московский хотел поскорее попасть домой после работы, но удача была не на его стороне. — Сколько дорог и колец в этом городе не строй, ничего не меняется, — недовольно бубнил себе в ребро руки Михаил. Машины продвинулись на пару метров и вновь встали намертво. Москва хотел уже разворачиваться и ехать другой дорогой, как вдруг стали доноситься звучание гитары и голос.

"Про детство мне рассказал танкист дядя Про крылья и мифы Вениамин..."

Михаил стал лихорадочно искать глазами источник звука, пока взгляд его не зацепился за уличного музыканта, стоявшего посреди бульвара. Прохожие быстро проходили мимо, кидая иногда мелкие купюры или монеты.

"Все остались, никто никуда не ушёл..."

Московский смотрел на парня не отрываясь. Каштановые волосы, худое телосложение, бледная кожа и серые глаза, спрятанные за круглыми линзами очков. Словно точная копия Саши. Машины продвинулись вперёд, но авто столицы продолжало стоять на месте. Сзади за Михаилом послышались недовольные возгласы и гудки.

"И про вечное, вечно опаздывающий дождь... "

— Чё стоишь, урод?! — объезжая его, ядовито кинул один из водителей. Москва не обратил на него никого внимания, поставил машину на аварийку и вышел из неё.

"Да, у меня тоже может есть крылья, Но болит недостаточно сильно"

Московский подошёл к музыканту и, словно зачарованный, смотрел на него. Рядом остановилось ещё пара зевак. Кто-то стал снимать на камеру выступающего музыканта.

"У каждой из них есть свой собственный автор На меня свою тень отбросивший..."

Московский достал из пиджака первую попавшуюся купюру и кинул её к остальным деньгам, так и не отрывая взгляд от парня. Он отошёл обратно к толпе, продолжая наслаждаться чужим голосом, пусть и немного другим.

"Да, у меня тоже может есть крылья, Но болит недостаточно сильно... "

Песня закончилась, прозвучал последний аккорд, люди начали аплодировать. Музыкант склонил голову в благодарственном поклоне, мягко улыбаясь, а потом серые глаза зацепились за небесно-голубые. Ничего. Ничего в этих глазах не было для Михаила. Ни тепла, ни любви, ни ненависти. — Такая красивая и немного печальная песня, неправда ли? — обратилась к Михаилу златовласая девушка. Московский посмотрел на неё. Такие же голубые глаза, веснушки на носу и щеках и ромашка за ухом. — Да, вы правы, — с хрипом ответил он. Она на мгновение улыбнулась, прищурив глаза, а потом пошла дальше своей дорогой, напевая уже знакомые строки. Мягкий ветер развевал её волосы и играл с юбкой белого платья. Московский вернулся к машине, завёл её, развернулся через двойную сплошную и поехал на полной скорости к себе на квартиру. Дома его уже ждали. Дома... На Финском Заливе.

27 мая 2022 года

Машина Москвы осталась на грунтовой дороге, сам хозяин шёл по знакомой тропе сквозь уже высокие берёзы и сосны. Впереди слышался шум большой воды. Московский наслаждался тишиной, которой ему так не хватало в большом городе. Меж густой листвы уже были видны небольшие проблески света, иногда играющего на воде. Михаил вышел на косу Финского залива. Он остановился, задумчиво смотрел вдаль, будто хотел увидеть что-то на горизонте, но там лишь небо соединялось с водой. Он шёл по мокрому песку, оставляя свои следы, которые быстро исчезали за шипящей пеной. Столица наслаждалась пейзажем, который вечно хранится в её сердце. Впереди показались большие камни, и Московский направился к ним.

Михаил сидит на камнях пред Финским заливом.

Усевшись на нагретый солнцем гранит и положив рядом с собой принесённый букет нежно-розовых роз, он прикрыл глаза, отдаваясь во власть природы.

Тёмная вода тихо бьётся о камни, создавая гармоничный гул

Быстрые волны стучали об камни с силой, разбивались на сотни капель, некоторые из которых летели на Михаила, и снова становились мягкой водой. Они пели о чём-то своём, о чём-то простом и так по-разному, но Михаил был готов уснуть под такую незамысловатую песню.

Над кромкой воды, кружат чайки, иногда кричат что-то на своём, птичьем.

За спиной Москвы, где-то в лесу, был слышен стук дятла, недовольно кричал тетерев, а умные вороны вели свою светскую беседу на соседних ветках. Рядом с Михаилом приземлилась наглая чайка, выпрашивающая еду. Московский лениво посмотрел на птицу, хотел коснуться её, но она с вольным воплем взлетела к своим сородичам.

Через серые облака, что быстро бегут по небу, порой пробивается солнце.

Проследив за птицей, взгляд голубых глаз устремился вверх. Тяжёлые тучи быстро плыли по своим делам, устремлялись в далёкие дали. Меж них пробивались кусочки голубого неба и лучи яркого тёплого солнца. Лучики падали на землю и воду, игрались, а потом снова прятались за серыми облаками. Столица потянула руку к ним, но не достав, согнула пальцы в кулак, опуская в исходное положение.

Легкий северный ветер дует Московскому в лицо. Он приподнимает вверх уложенные и немного отросшие золотые волосы.

Листва зашумела, но Москва не обращал внимания, продолжал смотреть на непослушную воду. — Мне не хватает тебя, — шёпотом говорил Михаил. Он знал, что его всё равно услышат. — Я так сильно по тебе скучаю, Саша, — холодный, но мягкий порыв ветра обдул лицо Московского.

Михаил прикрывает глаза, наслаждаясь нежными касаниями.

Теплая улыбка появилась на губах столицы. Игривый ветер выбил золотые волосы из привычной укладки, игрался и опускал их на лицо. Михаил тихо засмеялся.

— Опять играешься, Ветер Мой Северный?

Московский достал из кармана куртки часы, открыв их, он провёл большим пальцем по портрету. В глазах защипало. Бесчувственный на работе Михаил Юрьевич превратился в ранимого Мишу, готового плакать рядом с покоем любимого. Вновь сильный порыв ветра подул со стороны Финского залива, будто бы мягкие руки Саши стирали солёные слёзы со скул столицы. — Я знаю, — шмыгая носом, проговорил Михаил. — И я тебя люблю, Ветер мой Северный.

───── The first End ─────