Северный ветер

─────The beginning of the End─────

5 января 1944 года, Берлин

— Das ist eine Schande! Die Frontlinie rollt jeden Tag weiter zurück! — Гитлер зло выплёвывал каждое слово. — Мы не можем дальше отступать! Надо удерживать линию фронта любой ценой! — он внимательно смотрел на карту, покрывавшую всю поверхность стола. — Наша армия несёт огромные потери, — подал голос один из генералов. — Нужно больше техники и солдат. Направить всю мощь на юг, к нефти, иначе нам не выиграть эту войну. — Я знаю, но операция «Блау» уже провалилась! — злился фюрер. — Нужно перекинуть войска с группы «Север», — предложил мужчина. — Нельзя отступать от Ленинграда! — стучал по столу кулаком Гитлер. — Не нужно отступать, мой фюрер, — голос Шпрее звучал абсолютно спокойно. — Что ты предлагаешь? — спросил Адольф. — Нужно ещё больше надавить на Москву, — Берхард оторвался от стены, на которую облокачивался, и подошёл к карте. — Генералы правы. Армия группы «Север» самая большая, но она же самая бездействующая, — взяв карандаш в руку, пояснял Берлин. — Фон Лееб уже подал в отставку, а генерал Кюхлер держит остальное кольцо у Ленинграда уже год, — продолжал злиться Гитлер. — Верно. Генерал Кюхлер держит кольцо уже год, но стоит ли продолжать это делать? — спокойно продолжал Шпрее. — Вам напомнить план «Ост» от 1940 года? По плану Ленинград не представляет никакой ценности, следовательно, держать его в блокаде больше нет нужды. — Берхард обвёл Ленинград в круг на карте. — Все промышленные комплексы давно развалены, в городе не осталось ничего ценного для Германии. От Ленинграда нет уже никакой пользы, — продолжал он. — В чём заключается план? — все взгляды были устремлены на Берлин. — Нужно заново замкнуть кольцо у Шлиссельбурга, а затем произвести мощный артобстрел при поддержке авиации, — Берхард смотрел в одну единственную точку на карте. — Нужно стереть Ленинград с лица Земли, — слова прозвучали абсолютно легко, словно речь шла о погоде. Берлин резким, но точным движением зачеркнул Ленинград и положил карандаш на стол. — Так мы подорвём советское правительство — разрушение второго по значимости города в СССР станет сильным ударом, — Шпрее поднял взгляд холодных голубых глаз на фюрера. — Ты прав. Ленинград не представляет никакого интереса. Телеграфируйте генералу Кюхлеру новый приказ, также переведите с группы «Центр» для него дополнительные танковые и артиллерийские войска, — Гитлер покинул комнату. За ним потянулись и остальные генералы. Берлин остался в комнате один. — Ich weiß, von wem du abhängig bist, Moskau. Я знаю твоё слабое место, Московский, — шептал Шпрее. — Без обид, Александр, на войне нет друзей и союзников. Мне нужно добить Москву любой ценой, — Берлин покинул комнату, а на столе осталась карта, на которой только что судьба Ленинграда была предрешена.

"Каждый от чего-то зависим"

18 января 1944 года, Москва

— Михаил Юрьевич, главнокомандующий зовёт вас в свой кабинет, — солдат неожиданно появился в кабинете Московского. Москва поднял уставший взгляд. Война вымотала его, но сейчас нельзя сдаваться. Линия фронта откатывалась назад на запад, а значит, нужно приложить все последние силы, чтобы вытеснить нацистов с советской земли. — Вольно. Свободен, — холодно проговорил Московский. Он поднялся со своего стула и направился к кабинету главнокомандующего. В коридорах проходили вымотанные солдаты, командиры, генералы. Михаил не обращал на них никакого внимания. Он сделал глубокий вдох и зашёл в комнату. — Вызывали, товарищ Сталин? — столица подошла к мужчине. — Да, Московский, вызывал, — тяжело говорил Сталин. — Как ты знаешь, сегодня ровно год, как прорвали блокаду Ленинграда, — Михаил напрягся. — Мы планировали полностью снять блокаду в ближайшее дни. Однако появились непредвиденные обстоятельства. — Что за обстоятельства? — Московский начал нервничать. — Сегодня поступили документы со сбитого немецкого самолёта, их перевели, и выяснилось, что готовится две операции: «Северная гроза» и «Тишина», — главнокомандующий поднял бумаги со стола и передал их Михаилу. — В чём заключаются эти операции? — беря бумаги, спросил Москва. — Ты можешь с ними ознакомиться. «Северная гроза» наносит удар на Москву, а «Тишина» — план по захвату Ленинграда в повторное кольцо блокады. Обе операции начинаются в один день — 24 января, — объяснял мужчина. — Пока неизвестно сфабрикована ли эта информация или нет. Возможно, это только часть огромной операции, о которой мы знать не можем, — рассуждал Сталин. — Ленинград не переживёт ещё одну блокаду, — потеряно сказал Михаил. — Мы не можем передвинуть войска с центра на север. Если удар придётся на столицу, оборона не выдержит, — спокойно отвечал мужчина. — Нельзя же просто ждать 24 января! — сжимая бумагу в руках от злости, говорил Михаил. — Я знаю, Московский. Ленинград оповестят о возможной угрозе, а с Волховского фронта в город поступит всё необходимое, — пояснил Сталин. Он отошёл от Михаила и сел на стул перед картами и документами. — Свободен, Московский. — Нет, товарищ Сталин! — Москва незамедлительно грубо ответил. — Я настаиваю на операции по освобождению Ленинграда! Центральный фронт сейчас стабилен, — продолжал Московский. — Что ты предлагаешь? — Игра на опережение. Армия готова освободить город от блокады, — утверждал блондин. Главнокомандующий задумался. Он подошёл к столу, устремляя взгляд на карту. — Хорошо. Ничего не сообщать в Ленинград. Никто не должен узнать об операции. Начать её нужно незамедлительно, — спустя несколько минут раздумий ответил Сталин. — Свободен, — Москва покинул помещение и направился обратно в свой кабинет. В руке он сжимал бумаги с немецкими планами, которым Михаил обязательно не даст сбыться.

Ведь никто больше не навредит его Северному Ветру.

19 января 1944 года

На горизонте гремели орудия. Земля тряслась от оглушающих взрывов. Вместе с ней тряслись и ленинградцы, которые не понимали, что происходит. Кто-то говорил, что это начало полного освобождения от ненавистного кольца, а кто-то — что это начало конца, что дни Ленинграда сочтены. Александр смотрел в серое небо и молился, чтобы увидеть его завтра.

27 января 1944 года

Михаил прибыл на Московский вокзал. Ещё пару дней назад в ставку пришло письмо о том, что Ленинград в ходе успешной операции освобождён от немецкой блокады. Выйдя на площадь, Московский застыл. Город практически лежит в руинах. Вокруг одни полуразрушенные или полностью уничтоженные дома. Холодный ветер своими цепкими руками коснулся открытой кожи лица. Михаил зажмурился от мороза. Он поспешил в глубь города, искать в нём того, ради кого сердце билось быстрее. Мимо проходили ленинградцы. Они шли неторопливо, смотрели вниз, размеренно дышали, таща за собой санки. Москва ужаснулся их худобе. Он ускорил шаг, стараясь не упасть на льду. Знакомый дом уже был совсем близко, когда Михаил заметил, что одна из стен здания разрушена. Были видны остатки чужих квартир. Московский выдохнул, так как Сашина была с другой стороны. Москва быстро поднялся к нужной двери и готов был войти в квартиру, когда остановил ладонь прямо у самой ручки. Сердце бешено стучало от невидимого страха. Он медленно нажал на холодный металл, дверь со скрипом открылась. Московский зашёл в промёрзшую квартиру. Мебели практически не было, обои ободраны, на потолке и стенах были жуткие трещины. В большой комнате рядом с буржуйкой лежали грязные рваные матрасы. Окна были забиты досками или завешаны чем-то. Холод прошёлся по спине столицы. Михаил осмотрел каждую комнату, но не нашёл владельца квартиры. Московский стал нервничать. Он вышел на улицу и двинулся дальше по Невскому проспекту в сторону набережной. — Где же ты, Саша? — нервно шептал Михаил. Он подходил уже к Дворцовой площади, когда мимо него прошёл измождённый шатен с ведром воды. Он не обращал внимание на посторонних, шёл дальше по скользкому граниту. Москва замер. Он обернулся смотря на ленинградца. В два шага догнав его, столица коснулась чужого острого плеча. — Саша? — парень обернулся. — Мы вроде говорили об этом, Миш. Я просил тебя больше не приходить. Мне и так больно, — вымученно и без всякого интереса сказал Александр. Он продолжил идти, а Московский стоял в ступоре. Он не понимал, что напугало больше: измождённый вид Саши или его слова. Михаил теперь обогнал Невского, беря за плечи. — Ну же, Саша, посмотри на меня. Это я Миша, узнаешь? — с надеждой спрашивал он. Блёклые серые глаза смотрели в багровые. Ведро с шумом упало на землю, вода пролилась, зрачки расширились. — Миша, это правда ты? — тихо спросил он. Александр поднёс трясущуюся руку к щеке и невесомо коснулся чужой кожи. — Я, Саша, я, — кивал головой Михаил. Александр слабо улыбнулся, а после рухнул в объятия Московского, пряча своё лицо в изгибе шеи. Михаил в ответ обнял хрупкого Невского, стараясь не сломать исхудавшее до невозможности тело. — Я не сдался, Миша, — первые жгучие слёзы спустя долгое время полились по острым скулам. — Я верил в тебя, я-я-я… — задыхался Ленинград. — Т-ш-ш-ш, — успокаивал Москва, гладя Александра по длинным сальным волосам. — Ты молодец, Саша. Я горжусь тобой, — тихо шептал на ухо и слегка покачивал Невского Московский. — Всё закончилось. Ты в безопасности, Ветер мой Северный, — целовал холодный лоб Михаил. Гремел салют. Ленинградцы улыбались и плакали. Ленинград обрёл долгожданную свободу.

Завтра над городом на Неве вновь взойдёт солнце.

24 июня 1945 года

Александр не спеша снимал доски с окон. Война закончилась больше месяца назад. Главный враг побеждён, теперь можно возвращаться к мирной жизни. Однако последствия войны ещё не исчезли. Критическая худоба ушла, но слабость, проблемы со сном и питанием держали Ленинград в своих надёжных оковах. Доски с грохотом упали на пол, солнечный свет залил комнату. Невский прикрыл глаза, глубоко вдыхая свежий воздух, но недолго длился момент наслаждения, и в коридоре послышались чьи-то шаги. Александр обернулся и застыл. — Саша, — мягко сказала женщина, стоя на пороге комнаты. — Екатерина Николаевна, — засиял Александр. Подошёл к ней и крепко обнял. — Как я рада тебя видеть! — смотря в серые глаза, говорила она. — И я вас, — мягко отвечал Александр. — Как ваше здоровье, Екатерина Николаевна? — Лучше, Сашенька, намного лучше, — положила руки на его впалые щеки. — Ты мне расскажи, как ты справлялся без меня? — они подошли к окну. — Сначала тяжело было, бомбёжки, артобстрелы, холод, частичный голод, — опуская взгляд на их руки, сказал Александр. Фатунова смотрела с тревогой и печалью. Она слегка сжала его пальцы, как бы подбадривая. — В один зимний день я пошёл за водой, на обратном пути я встретил Мишу. — Московского? — удивленно. — Да, он приехал за мной, как и обещал. Я даже подумал, что мне мерещится, но его тёплое дыхание, руки и крепкие объятия убедили меня в подлинности происходящего, — прикрывая глаза, рассказывал Невский. — Он помогал некоторое время с едой и жильём, а потом уехал обратно в Москву — он, всё же, столица, да и война на востоке ещё не окончена, — тяжело выдохнул Ленинград. Он посмотрел на чистое небо, которое всегда напоминало одного человека. — Не грусти, родной, на горизонте вновь встаёт солнце, деревья распускают новую листву, день сменяет ночь, и мы тоже продолжаем жить, — медленно поясняла Фатунова. — Наша жизнь не будет прежней, но она будет лучше прошедших лет, вот увидишь, — тепло улыбнулась. — Ой, я кое-что забыла. Скоро вернусь! — женщина торопливо покинула комнату. Александр проводил её непонимающим взглядом. Послышалось шуршание где-то в коридоре, а потом — быстрые шаги. — Вот, — Екатерина Николаевна протянула перевязку. — Я хранила твои письма и дневник, — Невский, не дыша, взял её в руки. — Теперь ты лично можешь передать это Михаилу. — Спасибо вам, — крепко обнимая женщину, шептал Александр. Он открыл дневник, взял кусочек угля около буржуйки и записал:

24 июня 1945 года. Гремят салюты в чистом небе. Народ празднует свободу и мир, о которых давно мечтали. Эта кровавая война оставила множество шрамов на наших телах. И боль в душе невыносимая. Однако мы учимся заново жить без боя метронома, без холода и голода. Жизнь заново цветёт, и мы последуем за ней. Давай же, сердце, бейся! Время биться!

28 января 1992 года

Из окна лился мягкий вечерний свет. В палате стояла тишина. Александр сидел на кресле в углу комнаты, читал какую-то очередную книгу. Михаил поднял тяжёлые веки. Над головой — высокий белый потолок. Тело явно затекло, хотелось встать, размяться, но слабость парализовала. Где-то вдалеке раздавался непонятный шум. Москва не понимал, где он находится. Тихое шуршание, а затем и шаги эхом отразились от стен. — Вот, ты и снова с нами, — Александр подошел к кровати и теперь смотрел в голубые глаза Московского с мягкой улыбкой на губах. — Твои глаза, — тихо прошептал Петербург, но быстро спохватился. — Хочешь пить, Миша? — Михаил кивнул. Он дошёл до стола и налил из кувшина стакан воды. Вернувшись к Михаилу, он приподнял его голову, помогая пить. — Где я? — хрипло отозвалась столица, откидываясь обратно на подушки. — Ты в больнице Святого Петра в Москве, — поставив стакан обратно на стол, ответил Романов. — Что-то я не помню такую больницу. Голова так болит, — приложил руку к голове Москва. — Что произошло? И что с моими глазами не так? — спрашивал Московский. — Ах, глаза? — как бы Саша не старался казаться спокойным, его голос звучал настороженно. Он сел рядом с Михаилом. — Твои глаза прекрасны, Свет Мой. Миш, какой сейчас год? — осторожно спросил Александр. — Звезда Моя, что за глупый вопрос? — протянул он. — Сейчас тысяча девятьсот семнад… двадцать второй, — запинался Москва. Брови сошлись на переносице. Он отнял руку от головы, переводя встревоженный взгляд на Невского. — Я не помню. Я не уверен, — растерянно шептала столица. — Миша, ты только не переживай. Сейчас 28 января 1992 года, — медленно пояснял. — Саша, это не смешно. И почему твои волосы такие длинные? И вообще, в последний раз я тебе столько наговорил, мне нужно извиниться перед тобой, — тараторил Московский. — Миша, остановись. Это не шутка. Сейчас правда конец двадцатого века. Ты не помнишь, какой сейчас год, мои волосы внезапно удлинились, я сильно похудел, — убеждал его Александр. Москва кинул взгляд на Петербург. Он был прав. Худой, с волосами до плеч, в странной одежде и очки, вроде, другие. Сердце столицы чувствовало невидимую тревогу. — Ты не помнишь весь век и все ужасы, что происходили, верно? — мягко спросил Санкт-Петербург. — Ужасы? Нет, всё очень смутно, запутанно. Картинки мелькают в голове, но я не могу сложить их в единый пазл, — зажмурив глаза, со стоном ответил Михаил. — Не волнуйся Миша, — положил свою холодную руку на руку столицы Александр. — Мы справимся с тобой вместе, — блекло улыбнулся он. — Спасибо, Ветер Мой Северный, — Михаил оторвался от кровати, коснулся губами тыльной стороны чужой ладони, а после вновь опустился на подушки, тепло улыбаясь и смотря с любовью в серые глаза. Александр подвинулся поближе, аккуратно стал перебирать золотые волосы и тихо, постепенно рассказывать о событиях прошедших лет. За окном солнце скрылось за горизонтом, луна и слабые звезды пришли на смену. Семьи проводили время вместе дома, дороги окончательно опустели, а последние трамваи отправились в парк. В больнице, в одной из множества палат, два человека тихо признавались друг другу в любви.

12 февраля 1992 года

Михаил разбирал бумаги в кабинете. Как бы тяжело ему не было, надо было учиться жить дальше. Память не восстановилась. Другие города молчат, шарахаются или полностью изменились за то время, что Московский не помнил. Саша многое рассказал, но вопросы остались.

— Я правда был настолько жесток? — недоумевал Михаил. — Да, — спокойно ответил Санкт-Петербург. — Массовые терроры, расстрелы, пытки. К городам ты тоже был жесток, и я в том числе. — Прости, Заря Моя Северная — падая к коленям Александра, извинялась столица. — Вставай, это уже в прошлом, — тихо ответил Романов, поглаживая Московского по голове.

— Ты должен это сжечь, — показывая книгу Москве, говорил Александр. — Чем тебе не угодил Маркс? — Ты заставлял меня читать этот бессмысленный бред, — негодовал Петербург. — Хорошо, сожгу, — Михаил продолжал сгребать бумаги в кучу. Он практически не понимал о чём они и какую информацию хранят, но это уже не так важно. Сейчас строится абсолютно новое государство, которое нужно поднимать с самого дна. Открыв очередной ящик стола, из-под вороха директов Московский достал картонную рамку с прикреплённым кусочком листа. На картоне он увидел блёклую надпись.

Май 1898

Перевернув рамку, Михаил застыл. Они счастливые на набережной Невы. В объятиях Первопрестольной был такой уютный Александр. Его прядки явно были подхвачены быстрым ветром, он улыбался так нежно и так тепло. В глазах Романова плескалась радость. — Саша, смотри, что я нашёл, — протянул рамку. — Одна из немногих частиц нашего прошлого, которая не была уничтожена, — печально ответил Александр, смотря на фото и водя по нему пальцами. — Тут адрес на бумаге.

"Ленинградский проспект, 45, квартира 18"

— Ты знаешь, что это за адрес? Я точно не вспомню, — заявила столица. — Понятия не имею, — хмыкнул Романов. — Предлагаю съездить и узнать после того, как разберём это всё, — Михаил одобрительно кивнул. Спустя время они вышли из Кремля. Вечерняя Москва встретила их светом уличных фонарей, редкими машинами на дорогах и звёздным небом над головой. Михаил и Александр сели в авто и направились по адресу, сердца тревожно бились. Они будто знали, что там ждёт что-то важное. Ключ к воспоминаниям. Белоснежный снег лежал вдоль дорог. Он украшал собой голую землю, создавая приятные впечатления. Здания мелькали за окном. Светофор за светофором они приближались к старым постройкам. Найдя нужный адрес, Михаил оставил машину во дворе и вышел вместе с Петербургом. В пятиэтажках горел свет, люди возвращались после работы, дети играли в снежки, бегали и кричали. Московский глубоко выдохнул. Горячий пар клубами повалил изо рта, растворяясь в воздухе. Они зашли в нужную дверь за женщиной, поднялись на пятый этаж и теперь неуверенно стояли перед 18 квартирой. Дрожащей рукой Москва потянулся к звонку, нажав на кнопку, города стали ожидать, но дверь оставалась закрытой. Михаил повернул голову в сторону Романова, ища поддержку, но тот лишь пожал плечами. Московский думал уже покинуть этаж, как дверной замок щелкнул и из квартиры показался пожилой мужчина. — Михаил Юрьевич, — тихо отозвался он. — Здравствуйте, — неуверенно начала столица. Московский не подготовил речь, поэтому не знал с чего начать. — Вы знаете меня? — Конечно знаю. Вы же мне сами отдали эту квартиру, — пояснил он. — Простите, я ничего не могу вспомнить, — с печальной усмешкой потирал шею Михаил. — Это мой друг, Романов Александр Петрович, — показал рукой на Санкт-Петербург Михаил. — Здравствуйте, — слегка склонил голову Петербург. — Приятно познакомиться. Я понял вас, Михаил Юрьевич. Проходите, — открывая полностью дверь и пропуская города во внутрь, добродушно говорил мужчина. — Ремберов Вениамин Владимирович, — протянул руку он. — Очень приятно, Вениамин Владимирович, — пожимая руку в ответ, сказал Михаил. Затем тоже самое сделал Александр. — Меня к вам привела записка в моём кабинете. Вы можете что-нибудь рассказать? — интересовался Москва. — Пройдёмте за мной, — хромая на одну ногу, шёл вперёд мужчина. Он остановился посреди небольшой кухни. — Желаете что-нибудь? — учтиво спросил он. — Нет, спасибо, — рассматривал всё вокруг Михаил. Мужчина указал на стулья, а сам сел на соседний. Его вид был задумчивый. Вениамин явно пытался понять, с чего лучше начать разговор. — Наша с вами первая встреча произошла в феврале сорок четвёртого года. Я служил в третьей Ленинградской больнице. Я даже жил в ней, так как мой дом был полностью разрушен авиаобстрелом, — тяжело говорил Ремберов. — 27 января 1944 года после полного снятия блокады обстановка в городе постепенно разрядилась. Уже в апреле меня хотели перевести в Москву, но в столице у меня никого не было, — Вениамин слегка похлопал себя по левой ноге, а Михаил слушал внимательно, пытаясь запомнить все детали истории. — В один из дней, когда вы пришли в больницу, вы, видимо, услышали мою ругань с начальством, — чуть-чуть посмеялся Ремберов. — Вы, Михаил Юрьевич, ввязались в спор и предложили выход — пожить в вашей квартире. — Моей? — удивился Московский. — Да, в вашей, — утвердительно кивнул головой мужчина. — Я упирался, говорил, что не могу жить у вас, а вы убеждали, что живёте на работе в Кремле и в Ленинграде и что сюда не приходите. — Хорошо, но что я забыл в больнице? — спросил Московский. — Не знаю, — признался Вениамин Владимирович. — Я знаю, — наконец подал голос Петербург. — Ты приходил ко мне, Миша. Выхаживал меня после блокады, — каждое слово давалось Петербургу тяжело. Московский сжал руку Александра, мягко улыбаясь. — Вы разрешили мне жить в вашей квартире, но было одно условие, — поднявшись со стула, сказал Ремберов. — Какое? — Пойдёмте, — Вениамин вышел из-за стола и жестом пригласил гостей следовать за ним. — Я должен был сохранить ваши вещи. Вы просили не заходить в эту кладовку. Собственно, там так и не был, — он открыл неприметную деревянную дверь. Михаил увидел веревку перед глазами, дернул её вниз, и слабый свет лампы осветил небольшое, до жути пыльное помещение. На полу стояли какие-то коробки, поверх них была корзина, забитая бумагой. В самом конце комнаты что-то было прикрыто когда-то белой тканью. Вениамин Владимирович оставил их наедине, уходя обратно на кухню. — Ты знаешь, что это? — выглядывая из-за плеча Московского, спросил Романов. — Нет, — признался тот. Михаил взял первый аккуратно сложенный листок из корзины, сдул с него лишнюю пыль и развернул.

Дорогой Мой Михаил Юрьевич! … Свет мой, мне без тебя не жить! … Приезжай в Петербург. Молю тебя!

Московский не верил глазам. В его руках было письмо Александра от 1812 года. Петербург за ним молчал, только выдыхал тёплый воздух Михаилу в шею. Столица поспешно взяла следующий конверт, проворачивая всё те же процедуры.

— Я буду ждать вашего возвращения, Свет Мой! Тягостно мне без вас! — Я подписал очередной мир с Константинополем. Война окончена, я возвращаюсь в Петербург, Моё Солнце. Я возвращаюсь домой... — Что же это происходит, Миша! Люди идут против императора! Я зол, разочарован. Я боюсь...

— Это мои письма, — поражённо шептал Александр. — Ты сохранил их, — Москва держал в руках стопку жёлтой бумаги, губы растянулись в теплой улыбке, на глаза навернулись слёзы. Внутри смешались радость и горечь по прежним временам. Он хотел вернуть письма обратно и посмотреть, что лежало в коробках, как на дне корзины что-то блеснуло. Московский достал предмет. В его ладони оказались потёртые часы. Он провёл пальцами по рельефу, а затем, нажав на кнопку, открыл. Часы стояли, но это не волновало Москву, с внутренней стороны часов был портрет Саши. — Это... — Твой портрет, что вечно был со мной, — продолжил за Романова Москва. Он закрыл крышку часов и убрал их в карман куртки. Потом вскрыл первую коробку. Внутри находились книги, а поверх лежал потрёпанный дневник. Москва стал листать страницы.

— Берхард приготовил для Ленинграда участь голодной смерти... — Они умирают так просто... Трупы лежат везде... Я хочу спать, Миша... — Я нашёл подбитую птицу. Сварил её... Я скучаю, Миша. — Они кричат, их голоса ещё долго звучат в моей голове. — Вот уже год, как Ленинград скован вражеским блокадным кольцом... Однако меня греет мечта и надежда нашей встречи, Миша. — Кажется, что в эти моменты мы живём, а не выживаем. — ... сердце, бейся! Время биться!

— Это мой дневник, который я вёл в дни блокады. Я отдал его тебе после войны, просил сжечь, а ты сохранил, — пояснил Санкт-Петербург. — Сколько ужасов запечатлено на этих страницах. И всё это ты пережил, — с болью в голосе, тихо говорил Михаил. Московский положил дневник к письмам и приступил к книгам. Достав первую пыльную книгу, он передал его Александру, а сам взял следующую. — Это мои книги, — Романов бережно провёл пальцами по корешку. — Ты забрал их у меня после революции. Я думал, не увижу их больше. Спасибо, — мягко. — Не благодари, — немного виновато ответил Московский. Он потянулся к серой ткани через коробки и, оттянув её, отшатнулся к Саше. Под тряпкой пряталась картина начала 19 века. На ней была написана их пара. Мягко улыбающийся Саша и серьёзный Михаил, но с целым океаном любви в голубых глазах. Их руки были сплетены вместе. Большего было не рассмотреть. То ли картина нуждалась в реставрации, то ли свет в кладовой был плохим. — Она всё ещё прекрасна, — переглянувшись, сказали они вместе. Московский прикрыл дверь, и они вернулись на кухню. — Спасибо вам, Вениамин Владимирович, — столица протянула руку. — Это вам спасибо. Вы дали мне дом после войны, — пожимая её в ответ, сказал мужчина. — Я скоро переберусь в свою новую квартиру, а пока оставлю эти вещи у вас? — они направились на выход из квартиры. — Пока я доживаю свой век, я буду хранить их для вас, — искренне признался Ремберов. — Я очень признателен... — начал Москва, но его перебили. — Не стоит лишних слов. Услуга за услугу, — пояснил мужчина. Михаил улыбнулся, кивнул головой, и они покинули дом. Романов сплёл их пальцы вместе, когда они вышли на улицу. Города простояли некоторое время в крепких объятиях. Над их головами сверкали звёзды меж облаков. В маленькой комнате Михаил нашёл кусочек прошлого, который неимоверно сильно грел душу. Они неторопливо молча шли к машине. Им не нужны были слова, чтобы чувствовать любовь друг друга.

25 мая 2022 года Сегодня в Москве +27°. Дождей не ожидается всю неделю. Температура ночью +18°...

Михаил выключил радио. Окна в дорогой машине были полностью открыты. В городе стояла нереальная духота. Посмотрев на циферблат наручных часов, столица тяжело вздохнула. Время в пробке тянулось невыносимо медленно. Московский хотел поскорее попасть домой после работы, но удача была не на его стороне. — Сколько дорог и колец в этом городе не строй, ничего не меняется, — недовольно бубнил себе в ребро руки Михаил. Машины продвинулись на пару метров и вновь встали намертво. Москва хотел уже разворачиваться и ехать другой дорогой, как вдруг стали доноситься звучание гитары и голос.

"Твоя любовь издавала звуки, Похожие на шум океана. Твоя любовь подавала руки, Чтобы излечивать ими раны. "

Михаил стал искать источник звука. Глаза бегали из стороны в сторону, пока не зацепились за златовласую девушку.

"Твоя любовь прижимала к сердцу Так тихо-тихо и не отпускала "

Её белое платье развевалось от несильного ветра. Веснушки, голубые глаза, волосы цвета ржи. Она напоминала Рязань.

"Твоя любовь лишь мое светило Твоя любовь это так красиво. "

Михаил задумался. А если бы Саши не стало? Как бы он пережил утрату своей любви? Никак. Он бы не стерпел эту боль, пустоту. Жизнь без его Северного Ветра превратилась бы в мучение длиною в вечность. Машины сдвинулись на пару метров. Сзади послышались гудки автомобилей и недовольные крики.

"Твоя любовь подпускала близко Прощала крики, по нервам била Прощала боль, признавала риски"

— Чё стоишь, урод?! — объезжая его, ядовито кинул один из водителей. Москва не обратил никакого внимания, поставил машину на аварийку и стал наблюдать. Некоторые люди стали останавливаться и снимать девушку.

"Твоя любовь становилась целым Из двух частей, что так не похожи."

Михаил мягко улыбнулся, а потом резко развернулся через двойную сплошную и поехал на полной скорости к себе на квартиру. Дома его уже ждали. Дома... На Финском Заливе.

"Твоя любовь это так красиво... "

27 мая 2022 года

Михаил сидит на камнях пред Финским заливом. Тёмная вода тихо бьётся о камни, создавая гармоничный гул. Над кромкой воды, кружат чайки, иногда кричат что-то на своём, птичьем. Через серые облака, что быстро бегут по небу, порой пробивается солнце. Легкий северный ветер дует Московскому в лицо. Он приподнимает вверх уложенные и немного отросшие золотые волосы. Михаил прикрывает глаза, наслаждаясь нежными касаниями.

— Опять играешься, Ветер Мой Северный?

— Миша, Свет Мой, просыпайся, — Александр тряс Московского за плечо, пытаясь вытащить его из лап кошмара. Влажные голубые глаза медленно открылись, взгляд был расфокусирован. — Ну же, Солнце! — Ветер Мой, — одними губами сказал Михаил, а потом стиснул Петербург в своих горячих объятиях. Александр стал аккуратно перебирать золотую шевелюру, чувствуя, как быстро бьётся чужое сердце. — Опять страшный сон? — поинтересовался Александр. Москва ответил положительно куда-то в плечо. — Всё хорошо, Свет Мой, я рядом, я с тобой, — шептал Романов, успокаивая столицу. Михаил отстранился, лёг на соседнюю подушку и стал смотреть в серые и такие любимые глаза напротив. За окном светало, улицы пустовали, а люди ещё не встретили пятничное утро. — Прости, я тебя разбудил, — Михаил смотрел на мятого, уютного Александра. Его шоколадные прядки разметались на подушке, создавая очаровательный хаос, глаза были заспанные. — Не переживай об этом, родной, — придвигаясь ещё ближе к Москве и зевая, сказал Петербург. Он сплёл их ноги вместе, а рука столицы легла на узкую талию. — Однако я буду благодарен, если мы поспим с тобой ещё немного. — Конечно, засыпай, Звезда Моя, — Александр закрыл глаза, дыхание замедлилось, мышцы расслабились. Михаил изучал его черты лица снова и снова, будто стараясь запомнить их навсегда. Московский и не заметил, как сам погрузился в Царство Морфея. По теплой питерской квартире эхом разносилось тихое сопение.

‧·̊‧̥°˚°‧̥·̊‧ ♡ °˚° ·͙*͙˚*·*˚*͙‧͙ °˚° ♡ ‧·̊‧̥°˚°‧̥·̊‧

Александр мягко коснулся губами чужого лба. Тонкие пальцы заправили за ухо золотую прядь. Светлые ресницы затрепетали. — Доброе утро, — прошептал Санкт-Петербург. — Доброе, — Москва потянулся чуть вперёд, нежно целуя Александра. — Который час? — поинтересовался он. — Уже двенадцать. Хочу выпить кофе, будешь? — Романов дотянулся до прикроватной тумбы, взял очки и надел их. — С удовольствием, — потянулся Московский. Санкт-Петербург неторопливо встал с кровати и направился на кухню. На нём висела футболка Михаила, которая когда-то была привезена столицей в родную для сердца квартиру. Московский проводил его взглядом до выхода из комнаты, а после взял телефон, на котором уже были сообщения по работе. Москва не стал их читать. Он взял отгул на сегодня и выходные, чтобы провести дни с любимым. Просмотрев прогноз погоды, Михаил заблокировал телефон, кинул его на кровать и посмотрел в наполовину не зашторенное окно. Привычные серые тучи застелили небо. Шумели машины на Невском. Такая спокойная и уютная атмосфера. — Я бы остался тут навсегда, — с тихим выдохом, сказал Московский. Он так не хотел вылезать из нагретой кровати, но Саша, наверное, уже приготовил завтрак. Лениво встав с кровати, Михаил подошёл к сумке, которую взял с собой из Москвы, и достал оттуда чёрную футболку. Он хотел уже надеть, как раздался телефонный звонок. Взяв телефон, Московский увидел один из рабочих номеров. Столица поморщила нос и скинула звонок. — Кофе готов, — холодные руки Санкт-Петербурга коснулись широких плеч. Михаил прикрыл глаза, шумно выдыхая. Холод пробежался вниз по позвонкам, по каждому шраму, а потом прохладные губы коснулись нежной кожи шеи, оставляя невесомые поцелуи на рубцах. — Если ты продолжишь в том же духе, то кофе точно остынет, — поворачиваясь лицом к Романову, блаженно говорил Михаил. — Да? — игриво. — Тогда мне стоит покинуть вас, — Александр быстро чмокнул Московского в губы. Нагло улыбаясь, он выпутался из крепких рук и покинул комнату. Столица взяла с кровати футболку и направилась за Петербургом на кухню. А там уже витал запах выпечки, кофе и нежно-розовых роз, которые были вручены Александру при встрече. — Ты ходил к ней? — аккуратно поинтересовался Михаил. — Ты про Екатерину Николаевну? — Романов поставил кружки с кофе на стол. — Да. — Да, заходил к ней на неделе, — грустно выдохнул Александр. — А ты к Вениамину Владимировичу? — Да, был у него перед отъездом к тебе, — потирая пальцы рук, ответил Московский. — Как жаль, что их больше нет, — садясь за стол, сказал Петербург. — Не стоит печалиться, Саша, — гладил его по плечам Михаил. — Они прожили хорошую жизнь и были счастливы. — Ты прав, — мимолётно улыбнулся он. — Не будем о грустном. Какие планы на сегодня? — поинтересовался Москва, когда сел за стол рядом с Романовым. — Планы? — Сегодня твой День рождения, — вдыхая аромат кофе, сказал Московский, — Куда хочешь пойти: ресторан, театр, выставка, музей, кино? — Пойдем прогуляемся на Финский, а вечером вместе дома побудем? Можем заказать что-нибудь, — предложил Санкт-Петербург, делая глоток бодрящего напитка. — Как пожелаешь, Любовь моя, — в голубом океане плескалась любовь. Их утро начиналось прекрасно.

──── ⋅•⋅✵∙∘☽˙✸˙☾∘∙✵⋅•⋅ ────

Летали чайки над тёмной водой. Бились бурные волны о каменные берега, высоко взлетали мелкие капли. Листва шумела от тёплого ветра, деревья качались, скрипели, шептали. Седые облака и мелкие тучки быстро бежали по небу, меж них пробивались и сияли яркие лучики солнца. Веселились маленькие дети в парке, гуляли по дорожкам влюблённые парочки, на траве сидели семьи. Москва и Санкт-Петербург шли по набережной Финского залива, крепко держась за руки, смотрели то на природу, то на быстро мелькающие машины, что пересекали мост над неспокойной водой. — Раньше здесь никого не было, — смотря на тёмную воду, начал диалог Михаил. — Да. Веке в девятнадцатом тут царила природа, а сейчас здесь гигантский парк. Однако жители счастливы. Если рады они, то и мне хорошо, — Романов медленно шагал, поглядывая на отдыхающих. — Ты — великолепный город, Заря моя Северная, — Московский повернул голову в сторону Петербурга. — Как много от вас комплиментов, Михаил Юрьевич, — в глазах Александра заиграл огонёк азарта. — Не с Думским ли я разговариваю? — Михаил поиграл бровями. — Не упоминай его, — закатывая глаза и уходя вперёд от Московского, сказал Романов. Столица с тихим смехом догнала его, обнимая Санкт-Петербург. — Не обижайся, Звезда моя, — он прижал свой лоб ко лбу Саши. — Ты просто невозможен, — устало выдохнул Александр, обнимая Мишу за шею. — Люблю тебя, Свет Мой. — Я знаю, — влюблённо. — И я тебя люблю, Ветер мой Северный.

───── The second End ─────