Ракушки специально для тебя

***

      Саша подбрасывает в огонь сухие ветки и наблюдает за тем, как они сгорают в языках пламени. Пальцы немного болят от долгой добычи топлива для костра. Конечно, Саша мог так не стараться и просто взять обычные брёвна, которые уже нарублены отцом. Но Лёша сказал, что нужны ветки определённого дерева. И Саша пошёл рубить и рвать их, взяв небольшой топор и садовые перчатки. Правда, потом Лёша в лесу извинялся непонятно перед кем, но расспрашивать Саша не стал. В конце концов, нужно же принимать все странности своих друзей, а не заваливать их неудобными вопросами, как это было в семь лет. — А зачем мы костёр разжигали? — спрашивает Саша и устало садится на землю, поправляя очки. — Это часть традиции для… — Лёша на секунду смолкает, явно что-то вспоминая. — Праздника, который празднует моя семья.       Саша поднимает бровь в недоумении, а потом вспоминает, насколько странная семья у Лёши. В его семействе вечно какие-то непонятные обычаи: чего только стоят различные обереги, развешанные по всему дому. И ведь каждый талисман имел своё индивидуальное значение! По словам Лёши, подобные вещи действительно защищали от несчастий и приносили удачу. Но Саша в свои одиннадцать лет не шибко верил в подобное, но, кажется, уже в миллионный раз не озвучивал своего мнения. Оно бы только испортило столь тёплые и даже нежные отношения, сложившиеся с Лёшей. А тот явно был благодарен за отсутствие осуждения. Наверное, Саша был единственным ребёнком в деревне, который не унижал и не пускал слухи о Горшенёвых. Остальные, судя по всему, считали семейство чуть ли не сатанистами, приносящими в жертву младенцев и старушек. И Саша искренне считал подобные сплетни самым настоящим бредом, если выражаться мягко. Порой юноше казалось, будто только он способен видеть глазами, а не «пятой точкой». Иначе не объяснить причину, по которой все отказываются видеть хорошие черты в Лёше и замечать в нём искреннюю доброту, неподдельное желание помочь и отзывчивость. — А какие ещё есть традиции у этого праздника? — прерывает сложившуюся тишину Леонтьев, не знавший ничего о чудном дне, несмотря на почти шестилетнюю дружбу с «колдуном». — Ну… — Лёша протягивает букву «у», явно вспоминая обо всём. — Ещё венки из цветов плетут, а потом прыгают через костёр, держась за руки и напевая песни, — голос как-то странно запинается, но Саша не стал заострять на этом внимание. — Если хочешь, можем исполнить все традиции, — кажется, щёки Лёши приобретают лёгкий красноватый оттенок от смущения (или от жары, но эта версия Саше не нравится). — Конечно же! — Леонтьев вскакивает на ноги. — Ты только скажи, что нужно, и я всё-всё принесу тебе! — Нужно цветов нарвать и сплести из них венки, — командным голосом произносит Лёша и осторожно поднимается на ноги. — Любые цветы? Или нужны какие-то определённые? — Саша широко улыбается, готовясь в любой момент сорваться с места и побежать собирать растения, даже если они будут с острыми шипами. — Нам с тобой нужны ромашки. Да-да, именно ромашки, — Горшенёв тихонько хихикает, прикрыв рот ладонью. — Ты просто собери их, а я венки нам сплету, только не сжигай их, пожалуйста.       Саша кивает и начинает быстро-быстро срывать ромашки, собирая из них своеобразный букетик, который совсем скоро придётся разобрать. Но оно же к лучшему, ведь так? Леонтьев трясёт головой, дабы отогнать от себя глупые размышления, которые не относятся к сути дела. Он приносит «урожай» Лёше, а тот сразу же берёт несколько ромашек в руки и умелыми движениями сплетает их в аккуратный венок. Саша смотрит на это с неподдельным восхищением, ведь сам он так и не смог научиться делать венки. Лёша потратил долгие часы на обучение товарища. Но это всё было без толку: Саша не мог долго усидеть на траве и постоянно отвлекался на какие-то мелочи. Например, на Лёшины пальцы, покрытые мозолями от огромного груза работы. И что-то в глубине сознания Леонтьева кричало: «Так быть не должно! Это неправильно! Лёша не должен работать так много! Он даже не спит нормально, всё время сонный и уставший!» — Всё готово, — улыбается Лёша, протягивая лучшему другу готовый венок. — Надевай его, и мы будем прыгать через огонь! — А это разве не опасно? — только сейчас Саша понимает, что находится в шаге от повторения судьбы Эсмеральды из какой-то книжки, из-за которой так долго плакала мама. — Я готов ради тебя на всё… — он надевает венок на голову. — Но мне очень страшно, что шорты загорятся, а мне за них открутят шею… Они же новые, только купили, — голос звучит робко и как-то стыдливо. — Всё будет хорошо, Сашенька: костёр небольшой, а мы с тобой прыгаем высоко, так что всё будет хорошо! — щёки Лёши всё ещё имеют красноватый оттенок, глаза по-странному блестят, а взгляд бегает то к Саше, то к костру, то ещё к чему-то. — Я клянусь тебе. Хочешь, поклянусь на крови, как Том Сойер? — Не смей! — Саша хватает Лёшу за руку, будто бы тот в любой момент мог разрезать свой палец. — Я тебе и без крови верю! — Тогда держи меня за ладонь покрепче, и мы побежим прыгать, — восторженно улыбается Лёша. — А как же песни? — Саша осторожно берёт чужую мозолистую ладонь в свою, более нежную и неизмученную трудом. — Мы сможем обойтись и без них! — сообщает Горшенёв и переплетает свои пальцы с Сашиными.       И тогда мальчишки кивают друг другу и бегут вперёд прямо к костру. Языки его пламени танцуют свой элегантный вальс и будто бы приглашают присоединиться к ним. Но молодые люди молча отказываются от такого заманчивого предложения. Кажется, они в последний момент прыгают через костёр. И Саша чувствует, как на долю секунды его сердце перестаёт биться от страха. Но стоит только посмотреть в сторону улыбающегося Лёши, как мышца продолжает свои движения. И Леонтьев чувствует приятное тепло, разлившееся по телу. Возможно, оно вызвано жаром, исходящим от костра, но Саше приятнее думать, что не от него пылают щёки. — А что значит этот прыжок? — произносит Саша, уже стоя на твёрдой земле. — Он же имеет смысл? — Конечно же, — Лёша широко улыбается, не выпуская чужую ладонь. — А прыжок значит, что теперь мы сможем пройти вместе самые страшные испытания, и они не будут для нас такими сложными.

***

— Неужели тебе было сложно не лезть к Печорину? — тяжело вздыхает Лёша и обмакивает вату в зелёнке. — Лёша, ты же знаешь, мне через огонь не так сложно прыгнуть, как не бить этого козла уродливого, — шипит Саша, чувствуя, как Лёша прикасается к ссадине ватой. — Тем более, он к тебе лез. — Лось, ко мне постоянно все лезут. Ты всех теперь бить будешь? — поднимает бровь Лёша, смотря на собеседника. — Если понадобится, я всем лица разукрашу! — уверенно заявляет Саша. — Никто не смеет говорить о тебе всякую ерунду! — Да ладно тебе, Саш, я к этому давно привык, — как-то грустно улыбается Лёша и вновь потирает чужие ранки зелёнкой. — Это же плохо, как ты не понимаешь?! — Леонтьев резко вскакивает на ноги из-за чего сильно жалеет: всё тело пробивает острая боль. — Саш, просто дай мне обработать тебя, а потом уже можешь читать мне лекции, — тяжело вздыхает Горшенёв.       И под его усталым и строгим взглядом Леонтьев быстро сдаётся и послушно садится обратно. Он молчит и лишь изредка шипит, когда боль становится особенно сильной и надоедливой. И в голову начинают лезть не самые приятные мысли. Сперва они вертятся вокруг Печорина, но вскоре переходят к чему-то более ужасному — скорому отъезду в город. Об этом Саша не говорил с Лёшей, даже не намекал, потому что боялся начинать такой разговор. Это не хухры-мухры в виде обсуждения каких-нибудь комиксов с рыжим котом. Нет, от этой беседы буквально зависит дальнейшее общение. А оно может прерваться из-за расстояния. Оно способно погубить даже самую крепкую дружбу и превратить лишь в приятное воспоминание. И Саша боится этого, как волк огня. Юноше жутко от одной только мысли, что придётся запереть чувства к Лёше в глубине своего сознания. Леонтьев так привык к Горшенёву, что теперь не представляет жизни без него. Кажется, это и есть настоящая любовь. — Всё готово, можешь жить, — громко смеясь, произносит Лёша и встаёт на ноги. — Чай будешь? — Буду, — кивает Саша и поджимает губы, понимая, что разговор о своём скором отъезде больше нельзя откладывать. — И нам нужно серьёзно поговорить, — каким-то чудом выдавливает из себя он. — Что такое? Опять хочешь нарисовать цветочки зелёнкой на одежде Печорина? — Лёша смеётся, вспоминая события трёхлетней давности. — Не в Печорине дело, — Саша шумно проглатывает слюну. — Просто я уезжаю в сентябре, а вернусь только следующим летом.       И в ту же секунду Лёша роняет кружку на пол, стекло разбивается на мелкие части и разлетается по всей комнате. Между юношами повисает тишина, давящая на плечи, словно огромный груз. Саша боится смотреть на лицо человека, ставшего ему гораздо большим, чем простым другом. Страшно увидеть в любимых глазах ярость и ненависть, а на губах отвращение. Леонтьев чувствует себя как никогда жалким, маленьким и слабым. Ему хочется сгрести Лёшу в объятия, крепко сжать и громко-громко разрыдаться. Но так делать нельзя по целому ряду причин, среди которых по-прежнему красуется скользкий страх. Он явно не планирует покидать жизнь Саши. — Помнишь, я уезжал на неделю к родственникам в город? — прерывает гнетущее молчание он. — Я тогда сдавал экзамены, чтобы поступить, — слова на секунду застревают в горле. — И меня приняли, правда, не на бюджет, а на платное. Но папа сказал, это не проблема, и я могу не беспокоиться, — взгляд всё ещё направлен куда угодно, но только не на Лёшу. — Я не сказал тебе сразу, потому что не мог найти подходящего момента: то Печорин, то ты учишься, то я с отцом занят, то просто день слишком хороший, — все оправдания звучат максимально жалко и ничтожно. — Но ты не бойся! Я буду писать тебе письма и при любой возможности возвращаться сюда, в Голубково, — слова произносятся быстро-быстро, будто Саша боится не успеть.       И Лёша ничего не отвечает, он уходит из комнаты и возвращается с веником и совком в руках. Спустя секунду Ягода уже начинает убирать осколки от стакана. Леонтьев боится лишний раз пошевелиться из-за напряжённого состояния Лёши. Одни его движения будто говорят: «Сиди и не лезь мне под руку, иначе разобью твой череп, как этот стакан». И Саша послушно, как солдат, не мешается. Только слушает шёпот веника и наблюдает за ногами Горшенёва. — Андрей тоже обещал приезжать и писать письма. И что мы имеем в итоге? — нарушает молчание Лёша. — А ничего мы не имеем! Он в своём городе с новыми друзьями и о Голубково даже не вспоминает! — Лёша, у Андрея умерла бабушка, а я — не он, и в любом случае вернусь к те… — Саша запинается на полуслове, — к родителям сюда, я никуда не денусь и всегда-всегда буду рядом, — он пытается улыбнуться, но ничего дельного из этого не выходит, получается лишь странная гримаса. — Это ты так говоришь, пока не попробовал городскую жизнь. Как только опробуешь, то сразу найдёшь миллион отговорок, чтобы не возвращаться и не писать! Андрей не вернулся, хотя его здесь любили и ждали! Да до сих пор ждут! — обычно спокойный и «ледяной» голос Лёши внезапно срывается на истерический крик. — Но я не Андрей… — робко возражает Леонтьев и поджимает побледневшие от напряжения губы. — Но ты, как и он, свободный человек, которого я могу больше никогда не увидеть! — Горшенёв со злости кидает веник в стену. — Тогда поехали со мной! Я уверен, твоих знаний хватит на поступление в какое-нибудь училище! Поехали со мной! — вдруг предлагает Саша вариант, который виделся ему в самых сладких снах. — Да послушай ты меня! Я не могу уехать отсюда и бросить свой долг! — уже открыто кричит Лёша. — Долг? — Саша встаёт со стула. — Вечное беганье вокруг леса — это долг? Лёша, пожалуйста, одумайся и езжай со мной. — Я не могу, как ты можешь этого не понимать?! — Горшенёв сжимает кулаки до побеления костяшек. — Потому что ты мне ни черта не объясняешь! Я не могу читать твои мысли и понимать, почему ты так отчаянно держишься за эту дыру! — не выдерживает Лось и огрызается в ответ на слова своего самого любимого и дорогого человека. — Я доверяю тебе буквально всё! А ты скрываешь от меня правду о себе! Ты постоянно врёшь мне прямо в глаза и даже не стыдишься этого! Я устал от этого, Лёша! Я устал молчать, когда вижу все странности твоей семьи! Я устал!       Снова возникает тишина, но Леонтьев не хочет больше находиться в этом доме. Юноша на дрожащих от боли и нервов ногах идёт к выходу из комнаты, а вскоре и вовсе покидает дом семейства Горшенёвых.

***