quicksand

Эндрю воспринимает слова Ники как благословение и мудрость старейшин, которыми они и являются, и говорит Кевину, что он собирается в поездку на весенние каникулы. Он рассказывает Кевину, потому что Кевин его друг (единственный друг) и сосед по комнате, и поэтому он по праву заслуживает того, чтобы услышать новости первым. Нил может услышать это от Кевина. Так и должно быть. Если кто-то и замечает эту демонстрацию хороших моральных качеств Эндрю, то он этого не показывает. Их групповой чат изобилует ссылками на туристические достопримечательности Чикаго, рестораны, которые они хотят попробовать, и места для фотосессий, где они хотят заставить своего отца позировать. С другой стороны, на лицо явное отсутствие обсуждения их поездки с посещением Мэри в тюрьме. Это событие упоминается в групповом чате исключительно как «Понедельник», и ни Кевин, ни Нил, похоже, не желают говорить о нем в деталях. Есть только «Мы быстро поужинаем где-нибудь в понедельник» или «В понедельник мы ляжем спать пораньше, чтобы во вторник отправиться в путь в восемь часов». Эндрю задается вопросом, обратил бы он на это внимание, если бы не знал о том, сколько пререканий это вызывает в семье Ваймаков. Он думает, может быть, да? Хотя, несмотря на сотни ссылок, отправленных в групповой чат, нет четкого плана ни на один из других дней поездки. Эндрю ожидал, что один из них составит подробный маршрут, день за днем, с указанием времени в пути и остановок в ресторанах, но все оказалось не так. Вместо этого у них есть список того, что они хотят сделать, который слишком велик для пяти дней, которые они проведут в городе, и список ресторанов, для посещения которых им придется есть пять раз в день ежедневно, чтобы обойти полностью. За день до дня рождения Нила Эндрю помогает Кевину придумать "точно собственную" идею, чтобы удивить Нила после школы. Они оба пропускают занятия в 1:15 в пользу поездки в пригород. Они ныряют в магазин товаров для дома, чтобы купить баллончик с краской, но придерживаются старой школы с порно-журналом и лотерейными билетами, находя самый захудалый магазин на углу, чтобы покупка казалась как можно более незаконной. Затем они паркуются возле средней школы Гринбрайар и прислоняются к машине Эндрю по крайней мере половину последнего урока. Бросая вызов Кевину, Эндрю закуривает сигарету и курит ее, пока они бездельничают. Он не сводит глаз с двери, из которой, по словам Кевина, выйдет Нил, дрожа от осознания того, что в любую минуту может раздаться громкий звонок, и ученики хлынут из парадной двери, и Нил, его присутствие одновременно было таким успокаивающим и таким необходимым для Эндрю. Когда Нил появляется, они с невозмутимым видом, не говоря ни слова, вручают ему коричневый бумажный пакет. Эндрю обхватывает одной рукой собственные ребра и опирается на них локтем своей дымящейся руки. Марлон Брандо. Джеймс Дин. Придурок. — Вы, ребята, — говорит Нил, как только он ознакомился с содержанием, и его голос звучит искренне тронутым. — Спасибо. Это очень много значит для меня. Нил заключает Кевина в крепкие объятия, но останавливается, когда тот вырывается из них и встает на цыпочки. Он немного колеблется, искоса поглядывая на Эндрю, но как будто это спектакль, потому что так оно и есть — он притворно обнимает, обнимает, кажется, передумал. Попытка. Эндрю мог кивнуть, и Нил воспринял бы это как отказ. Или он мог бы сделать то, что он делает, а именно отделить верхнюю половину своего тела от двери машины и наклониться на несколько градусов вперед. Принятие. Следующий шаг в этом танце — однорукое объятие, которое Нил дает ему, оставляя достаточно места для Иисуса между ними. Их плечи прижимаются друг к другу, и это странно интимно, потому что Нил так далеко, что ему практически приходится уткнуться лицом в шею Эндрю, чтобы не упасть. Рука Эндрю скользит по спине Нила, надавливая на него между лопатками. Вдох, первый акт выдоха, а затем все кончено, этот странный, публичный эротизм, который Эндрю чувствует гудящим в своих костях. Или, может быть, он живет один в романтической комедии, и Нил просто обнял соседа по комнате своего брата, чтобы быть милым, потому что его правильно воспитали. Это ничего не значащий момент. Это первый раз, когда они по-настоящему прикоснулись друг к другу. Аарон, как оказалось, действительно зарабатывает себе немного денег в Майами. Он строит планы поездки во Флориду с группой своих друзей, где они втиснут четверых в комнату в самом дешевом мотеле, который смогут найти на пляже. В феврале есть неделя, когда Аарон мучается над тем, стоит ли приглашать Кейтлин с собой, но, похоже, этого не произойдет. Или, может быть, так оно и есть, и Кейтлин говорит, что это абсолютно не потому, что она слишком умна для брата-идиота Эндрю. Эндрю не тратит слишком много времени на размышления об этом. Гетеро-шутки того не стоят, особенно когда ему предстоит неделю жить в гостиничном номере с Кевином и Нилом. В особенности с Нилом. Эндрю уже привык делить комнату с Кевином. Нет, это часть Нила, которая зудит в глубине его сознания, когда они подкрадываются все ближе и ближе к весенним каникулам. От его осознания этой угрозы никуда не деться. По крайней мере, на День благодарения Эндрю смог уединиться в гостевой комнате и уставиться в потолок. На этот раз все, что ему нужно будет сделать в любой момент, это повернуть голову, и там будет Нил — спит, одевается, пишет сообщения, ест крекеры в постели, как сумасшедший, наблюдая за Эндрю с этой маленькой искоркой очарования в глазах. Он мог бы снять отдельный номер в отеле. Они предложили. Однако Эндрю ненавидел саму мысль об этом. Уединение — это здорово и все такое, но он чувствует себя отрезанным, изолированным и одиноким в конце коридора, пока Кевин и Нил занимаются своей невероятно занимательной ерундой. В комнате Ваймака есть пустая кровать, но они оба постоянно видят своего отца, так что особой шумихи это не вызвало. Решение? Кевин и Нил спят в одной кровати. Эндрю берет другую. Он думает, что это должно заставить его нервничать, но он не может представить себе более безопасного места для сна. Есть примерно пять минут, когда Эндрю думает, что он мог бы настоять на том, чтобы взять свою собственную машину, чтобы он мог вести машину, но даже он знает, что это было бы чрезмерно. Нет, они все набьются в более симпатичный семейный джип Ваймаков, и Ваймаки будут по очереди садиться за руль, и, вероятно, их отец не захочет, чтобы случайный футболист с ножом сидел за рулем его очень красивой машины, поэтому Эндрю изо всех сил будет имитировать пассажира. Поездка становится все ближе и ближе, все более и более официальной по мере прохождения семестра. В течение недели, предшествующей этому, Эндрю проводит немало времени, фантазируя обо всех способах, которыми они с Нилом могли бы провести время в этой поездке. Пальцы соприкасаются на заднем сиденье? Товарищи, страдающие бессонницей, тусуются вместе у бассейна посреди ночи? Там только одна кровать, и почему-то все решают, что для Нила и Эндрю имеет смысл спать вместе? Ничего из этого не произойдет. Или может случиться. Или должно произойти. Эндрю очень твердо напоминает себе об этом, наблюдая, как блестящий черный Wrangler останавливается перед общежитием. — Они здесь, — без всякой необходимости объявляет Кевин. Он вскакивает со стула и цепляется за ручку чемодана, поднимая его вместо того, чтобы мучаться с колесами. Через стеклянные входные двери здания Эндрю наблюдает, как Нил выбирается с пассажирской стороны, ступает на подножку, прежде чем спрыгнуть на землю. Боже, помоги Эндрю. Нил одет в шорты. Они из какой-то легкой ткани кораллового цвета, с разрезом до середины бедра, открывающим длинные мышцы и загорелую кожу. Шорты. Это препятствие, которое Эндрю не учел. Эндрю беспомощно тащит Кевина за дверь, к джипу, в сияние Нила. — Эй! — говорит Нил, слегка ударяя Кевина, а затем поворачивая всю свою ослепительную улыбку к Эндрю. — Ты готов к многочасовым фальшивым песням в одиночку? — Нет, — говорит Эндрю. — Очень жаль, — говорит Нил. Он протягивает руку и хватается за ручку чемодана Эндрю, исчезая с ним в задней части машины, прежде чем Эндрю успевает подумать о протесте. Или отступлении. В пасть зверя. Прежде чем он осознает это, он забирается на заднее сиденье вместе с Нилом и пристегивается к мягким сиденьям. Нил смещается к центру, чтобы лучше рассмотреть своего брата, его шорты издают маслянистый гладкий звук, соприкасаясь с кожей. Эндрю с болью осознает, что между его пальцами и голой ногой Нила всего несколько дюймов пространства. Он представляет, как протягивает руку, кладет ее на бедро Нила, поднимает ладонь выше, пока ткань шорт не сжимается вокруг его запястья. — Эндрю? — он слышит. — Хм? С явным терпением Кевин спрашивает: — Хочешь перекусить? Эндрю моргает в окно машины, с удивлением обнаружив, что они уже выехали из кампуса на большую, ярко освещенную заправку. — Ага, — говорит Эндрю, отстегивая ремень безопасности. Перекусы — отличная идея. Они будут держать его руки занятыми. Он получит что-то очень ароматное и острое, чтобы это было постоянным напоминанием о том, что он не может поцеловать Нила. Или подобраться слишком близко к его лицу. Он выбирает пакетик таки ядерного уровня и аромат «Маунтин Дью», который по сути является просто «неоново-оранжевым». Все это чертовски мерзко. Миссия выполнена. Он кладет свою добычу на стойку у кассы и достает бумажник из заднего кармана, но прежде чем он успевает расплатиться, к нему подходит Нил и кладет на прилавок пакет с картофелем фри и банановыми чипсами, а за ним огромную бутылку воды и тонкую банку «Ред Булл». — Хм, — говорит Нил, наклоняясь вперед, чтобы прочитать этикетки на выборе Эндрю. — Отвратительно. Нил достаточно близко, что, если бы Эндрю уже съел эти таки, он бы опалил брови Нила своим дыханием. Если бы Эндрю наклонился на несколько дюймов влево, он мог бы прижаться прямо к Нилу, прижаться к нему, может быть, зарыться лицом в волосы Нила и выяснить, исходит ли от него очень легкий кокосовый аромат. — Занимайся своими делами, — строго говорит Эндрю Нилу. — Ты говоришь, как твой брат. — Возьми свои слова обратно, — приказывает Нил. — Я этого не сделаю. Раздается бип-бип, когда кассирша начинает сканировать пакеты — Эндрю продолжает наблюдать за лицом Нила, чтобы увидеть, оживут ли ямочки на щеках, расплывется ли он в улыбке или еще немного пошевелит губами, но ничего из этого не успевает произойти до того, как внезапно появляется Кевин. Он отталкивает Нила в сторону, чтобы добраться до прилавка, заставляя его наполовину наткнуться на Эндрю. — Такис, — говорит Кевин, рассматривая пакеты, уже стоящие на прилавке. — Отвратительно. Эндрю бросает многозначительный взгляд на Нила. — Отлично, — говорит Нил. — В следующий раз я сделаю лучше. — — Это больше, чем хлебница? — спрашивает Ваймак. — Ух, — говорит Кевин. — Что такое хлебница? Ваймак тяжело вздыхает. — Это больше, чем буханка хлеба? — Да, — говорит Кевин. — Больше, чем буханка хлеба. Эндрю, твоя очередь. — Это огнеопасно? — спрашивает Эндрю. Рядом с ним Нил протягивает руку для удара кулаком. — — Я не знаю, — скептически говорит Нил. — Макдональдс? — Это даже невкусно, — добавляет Кевин. — Однажды вы съели две большие порции картошки фри из McDonalds за один присест, — отмечает Ваймак. — И это дорожное путешествие. Нам разрешено есть дерьмовую еду. Эндрю, поддержи меня здесь. — Да Макдональдсу! — говорит Эндрю. — Куриные наггетсы. — Цыпленок, — это слишком щедрое описание, — усмехается Кевин. — Нет, Эндрю прав, — говорит Нил. — Они хороши. И цыплята, естественно, бывают четырех форм и только четырех форм. — Они передают телефон Кевина по кругу и по очереди добавляют по пять песен в плейлист поездку. Как только это сделано, Кевин нажимает «перемешать», и из динамиков льются первые аккорды первой песни, наполняя машину жалобным гитарным бренчанием с высокой точностью воспроизведения. Эндрю не узнает эту песню. — Мне это нравится, — говорит Нил. — Сделай погромче. — Он снова перемещается в центр, наклоняясь вперед между первыми двумя сиденьями. Его голое колено касается колена Эндрю, теплое даже сквозь джинсовую ткань. — Ты знаешь её? — спрашивает Нил, поворачиваясь к Эндрю. Эндрю качает головой, но тут начинаются слова, и он внезапно понимает: — Добро пожаловать в твою жизнь. Обратного пути нет. Кевин увеличивает громкость до такой степени, что звук начинает вибрировать в костях Эндрю. — Место, где они останавливаются, больше похоже на мотель, чем на отель, но Эндрю считает, что выбор невелик рядом с федеральной тюрьмой, расположенной примерно у черта на куличках. По крайней мере, здесь приятнее — никто не курит на улице и не смотрит, как малыш играет в грязной луже на парковке, как в некоторых местах, где Эндрю останавливался раньше. Там есть бассейн и приличный сетевой ресторан по соседству, а номера чистые, постельное белье ярко-белое. Кевин придерживает для них дверь в их комнату, и Нил отступает назад, чтобы впустить Эндрю первым, что означает, что он должен выбрать кровать. Он выбирает ту, что находится дальше всего от двери, очевидно, бросая на нее свои вещи. Нил немедленно бросается лицом вперед на свою и Кевина кровать, приземляясь с приличным подпрыгиванием, а затем устраивается, свесив ноги с бортика. — Ребенок, — фыркает Кевин. Неустрашимый, Нил дважды переворачивается, прижимаясь всем телом к подушкам в изголовье кровати, и похлопывает по матрасу рядом с собой. Когда Кевин приземляется, он подбрасывает их обоих в воздух по меньшей мере на восемь дюймов. Хотя в этом есть небольшая мания. Завтра Нил и Ваймак поедут в тюрьму, и Нил проведет четыре часа в комнате, где нет ничего, кроме твердых поверхностей и решеток, разговаривая со своей матерью, говоря все, что они говорят друг другу. Эндрю и Кевин останутся в отеле, возможно, попробуют поплавать в бассейне, возможно, прогуляются по улице и найдут еду. Ваймак проведет четыре часа, припарковавшись в своем джипе, ожидая снаружи на случай, если он понадобится, или если Нил захочет уйти пораньше, или любой другой сценарий катастрофы, который Эндрю может почувствовать, крутясь в мозгу Кевина. Итак, сегодня вечером все это веселье и игры, но в то же время это не так. Так вы могли бы затянуть игру в «Монополию», если бы знали, что проигравший в конце получит пулю в голову. Это спектакль; все прекрасно проводят время, потому что альтернатива — честность. — Эндрю, — зовет Кевин, с надеждой протягивая руку через пропасть между кроватями. — Оттолкни нас. — Как батут, — объясняет Нил. Он поднимается в воздухе, слегка подпрыгивая. Эндрю поднимает одну скептически-вопросительную бровь. — Да, — говорит Кевин. — Оттолкни нас. — Ни в коем случае, — говорит ему Эндрю. — Твой отец оторвал бы мне голову. — Мы ему не скажем, — заверяет Нил. — Он никогда не узнает. Он поймет, когда кровать разлетится вдребезги, думает Эндрю. Он узнает, когда из их комнаты раздастся оглушительный грохот и треск, который эхом разнесется по его соседнему жилью. Не говоря ни слова, Эндрю встает, потягивается и взбирается на кровать одним широким, плавным движением. Кровать достаточно высока, чтобы колено Эндрю почти касалось его груди, когда он ступает на нее. Идиоты Ваймаки издают пару беспечных возгласов, которые они быстро подавляют, бросая осторожные взгляды на стену, которую они делят со своим отцом. Эндрю смотрит прямо в лица Кевина и Нила. — Если все пойдет наперекосяк, — говорит он им, — я не имею к этому никакого отношения. — Обещаю, — говорит Кевин. — Обещание мизинца, — добавляет Нил, поднимая руку с крючковатым мизинцем в воздух. Эндрю нужно всего лишь протянуть руку на пару дюймов, чтобы просунуть свой мизинец сквозь мизинец Нила, который теплый и мозолистый и идеально вписывается в изгиб руки Эндрю. Нил отпускает его не сразу, и Эндрю мог бы просто выпрямить мизинец и позволить руке Нила упасть обратно на кровать, но он этого не делает — пока нет. Он использует руку в качестве рычага — и рычаг как оправдание для удержания руки — устанавливает свою стойку шире и пытается сделать крошечный, осторожный небольшой отскок. Он не уверен, что согласен с этой глупостью, потому что что-то в том, как легко Нил и Кевин приняли его в свою жизнь, дает ему разрешение наслаждаться этим, или если он осознает свою второстепенную роль в семейном варьете «притворяясь, что все в порядке», или если он просто хочет посмотреть, сможет ли он на самом деле сбросить Кевина прямо с кровати, если он прыгнет достаточно высоко. Что бы это ни было, они не заканчивают тем, что ломают кровать. — Уже за полночь, а Эндрю не может уснуть. Для этого нет никаких причин — кроме того факта, что это незнакомая кровать в незнакомом месте. Ровное дыхание Кевина такое же, как и всегда, — саундтрек к дрейфующему предсонному сознанию Эндрю. И дело не в том, что Нил не дает ему уснуть. Нил тих, как могила, неподвижен, его дыхание такое тихое, что Эндрю чувствует себя взволнованной молодой мамой, когда он косится через комнату, чтобы увидеть, поднимается и опускается ли грудь Нила. На самом деле, Эндрю почти уверен, что Нил проснулся. Никто не бывает таким тихим и спокойным во сне. Даже Кевин ерзает, время от времени тихо вздыхает, переворачивает свое огромное тело с живота на спину с кряхтением и вздыманием пружин. Эндрю переворачивается и пытается посмотреть, сможет ли он встретиться взглядом с Нилом в темноте. На мгновение ничего не видно — только слабый отблеск света на лбу Нила, — а затем из-под груды покрывал появляется самое крошечное, самое осторожное движение, и Эндрю знает, что это Нил. Он не может видеть, открыты ли глаза Нила, но есть определенное движение. А потом — тишина. Тишина. Эндрю осторожно поджимает губы и издает низкий, мелодичный свист, который оседает в тени на полу, слишком тихий, чтобы разбудить спящих. Он берёт долгую паузу. Ничего. Должно быть, он ошибался. Но затем, не дожидаясь еще одной паузы, с другого конца комнаты раздается ответный свист. Это немного искажает раскатистые трели, но это приличное приближение к тому, что сделал Эндрю. — Близко, — шепчет Эндрю в темноту. Происходит еще одна почти бесшумная пауза, а затем Нил спрашивает: — Хочешь прогуляться? Они надевают обувь и толстовки с осторожным шуршанием. Эндрю держит дверь открытой, пока Нил не достает из кармана ключ от номера и не показывает его ему. После этого они медленно бредут по устланному ковром коридору к лифту, сохраняя молчание в каком-то благодарном жесте по отношению к людям, спящим за дверями, которые идут по обе стороны коридора. В укромном уголке торгового автомата они берут пару газированных напитков и столько пакетов из целлофана и фольги, сколько могут себе позволить. Нил засовывает их закуски в карман своей оранжевой толстовки; он вздувается большими комками и издает ужасный шум, если они идут слишком быстро. Прогулка заканчивается, по крайней мере на данный момент, у бассейна. Туда нельзя заходить (и слишком холодно, чтобы заходить туда посреди ночи), но они перепрыгивают через забор и тащат пару шезлонгов в самую глубокую тень. Прошло, наверное, почти десять минут с тех пор, как Эндрю свистнул, и ни один из них, похоже, не горит желанием нарушать тишину. Эндрю съедает пакет Скитлс, прежде чем Нил, наконец, спрашивает: — Не спалось? — Поговорим? — неодобрительно спрашивает Эндрю. — Ладно, — фыркая, говорит Нил. — О чем ты хочешь поговорить? — Школа, — говорит Эндрю. — Моя или твоя? — Твоя интереснее, — мягко говорит ему Эндрю. — Ты спортсмен из колледжа, — указывает Нил. — В яблочко. Нил снова фыркает, забавляясь, и берет пакет из кучи закусок, казалось бы, наугад. Он говорит: — Мы сделали семена. — Что ты решил? — Мы были здесь, — говорит Нил с торжественной серьезностью. Он драматично вытягивает одну руку в воздух, приглашая Эндрю представить это. — Красиво, — говорит Эндрю. — Когда они цветут? — Май, — говорит Нил. — Скрещиваем пальцы. — Как Джози? — мягко спрашивает Эндрю. — Отлично, — говорит Нил с молниеносной улыбкой. Вот так, блестяще, снова пропал. — Она и Кристиан тренируются? — Ах, нет, — говорит Нил. — Оказывается, Кевин был прав. Их взаимной ненасытной страсти ко мне было недостаточно, чтобы связать их. Но ведь еще есть выпускной, верно? Он говорит «ненасытная страсть», как будто это шутка, самоуничижительное преувеличение, как будто он не притягателен, как будто он не великолепен, как будто ямочки на щеках не преследуют мечты Эндрю. Как будто он не собирается быть сердцеедом летних Олимпийских игр 2024 года, прыгающим с одной картонной кровати на другую по своей прихоти. — Выпускной, — говорит Эндрю, растягивая слово. — Променад, — торжественно произносит Нил, но произносит это странно, как промен-одд вместо промен-эйд. Или это правильное произношение, и Эндрю всю свою жизнь говорил на глубоком диалекте, не осознавая этого? — Сколько сердец ты разобьешь на этот раз? — Ни одного, — лукаво отвечает Нил. — Я ухожу. У меня свидание. У меня есть наряд. Мы берем лимузин. — Свидание, — говорит Эндрю, позволяя слову задержаться у него на языке, кислое и затхлое. Свидание. Дело не в том, что он ревнует — это не так, — но в этот момент он понимает, что думал, что свидания (или, скорее, не свидания) были чем-то общим у них с Нилом. Нет ни времени, ни терпения на это зрелище. Никакого интереса к игре, эмоциональным обязательствам и всем этим усилиям, направленным на то, чтобы сделать кого-то другого счастливым. Эндрю даже не может сделать это для себя. Как, черт возьми, он должен привлечь туда кого-то еще? — Свидание с другом, — уточняет Нил. — Мой друг Куинн. Красивое, нейтральное по гендерному признаку имя. Эндрю отказывается спрашивать об этом так называемом друге. Даже самый мягкий вопрос был бы слишком откровенным. Нил спрашивает: — Разве это не светская беседа? — Ты думаешь, что можешь сделать лучше? — Да, — говорит Нил. Он кладет в рот M&M и засовывает за щеку, вместо того чтобы жевать. — Как Кевин? — Спит. — Ха, — сухо протягивает Нил. — Ты знаешь, что я имел в виду. — Нет, — возражает Эндрю. — Я этого не сделаю. Ты спрашиваешь, как у него дела в школе без тебя, чтобы защитить его? Или ты спрашиваешь, как у него дела, когда речь заходит о твоих планах на завтра? Нил долго молчит. Эндрю использует это время, чтобы открыть упаковку содовой и сделать большой глоток, наслаждаясь тем, как шипучий лимонно-лаймовый напиток становится кислым во рту и сжигает остатки Скитллс. В воздухе ощущается тяжелая сырость, резкий химический запах, исходящий от хлорки в бассейне, пробивающийся сквозь пьянящую ночную вялость. Там могут быть сверчки, но если они и есть, Эндрю их не слышит из-за шума машин на близлежащей автостраде. В конце концов, Нил говорит: — Я рад, что ты будешь с ним. — Он что, весь день будет злиться? — Я не знаю, — размышляет Нил.— Иногда он останавливается в отеле. Иногда он приходит с папой. Но в любом случае его ничто не отвлекает. Он просто… думает об этом. — А как насчет тебя? — спрашивает Эндрю. — А что насчет меня? Эндрю неодобрительно цокает языком. — Нарочито тупой вид — это не очень хорошо. Нил открывает рот, кажется, передумывает и снова закрывает его. Он натягивает рукав толстовки на пальцы, ногтями другой руки дергает за свободную нитку. Тяни, тяни, тяни, а потом он говорит: — Все в порядке. Это всего на несколько часов. Эндрю ничего не говорит. Он позволяет леске катиться между ними, ожидая, что Нил поймает ее, чтобы продолжить разговор. Это тянется все дольше и дольше, а потом Нил говорит: — Я у нее в долгу. — Итак, ты сказал. — Но я не знаю ее. И она меня не знает. Так что мы просто сидим и ведем неловкий разговор о гимнастике и школе. Все в порядке, просто. Странно. Это очень простая, лишенная эмоций оценка того, что, по мнению Эндрю, на самом деле является психологически тяжелым опытом. Нил несет в себе столько вины из-за своей матери. Очевидно, даже несмотря на то, как мало Эндрю слышал, как Нил говорил на эту тему, что Нил верит, что его жизнь — его хорошая жизнь, его любящая семья, его карьера в гимнастике, его безопасность и покой — были куплены за счет свободы его матери. «Все в порядке, просто. Странно» — это размытие деталей, размывание боли от пребывания в этой реальности и острого ощущения разницы между их жизнями, когда они снова расстаются. Эндрю чувствует нежеланное и неожиданное желание протянуть руку через разделяющее их пространство и взять Нила за руку, чтобы остановить его все еще сжимающие и дергающие пальцы. Вместо этого он задумчиво напевает и говорит: — Чушь собачья. Нил одаривает его быстрой, грустной, косой улыбкой. Он говорит: — Моя специальность, — с легкостью, которая не обманывает Эндрю ни на секунду. Эндрю слышит боль под ней — не свежую рану, а рубцовую ткань или давно заживший перелом, который напоминает вам о своем присутствии, когда достаточно холодно, или идет сильный дождь, или у вас хватает наглости попытаться взбежать по лестнице, как вы привыкли. Эндрю переводит взгляд с Нила на гладкую, отражающую поверхность бассейна, на наполовину полный пакет скитлс в его руке. — Как ты думаешь, — протягивает Эндрю, — сможешь ли ты поймать эти конфеты ртом? — Ну, это зависит от обстоятельств, — говорит Нил, но он уже садится, свешивает ноги с шезлонга и поворачивается лицом к Эндрю. — Насколько ты меткий? — Эндрю быстро засыпает после того, как они возвращаются в комнату, но, судя по виду Нила на следующее утро, он не урывает больше пригоршни из самых жестоких часов ночи. Кевин, который спал сном невинного, просыпается с грозовой тучей, образующейся над его головой. Его руки грубо сжимают сумку, когда он хватает смену одежды, дергая за джинсовую ткань и хлопок. Они отправляются в вестибюль отеля на завтрак, где Нил берет себе вафли, рогалики и кучу яичницы и приступает к еде, как будто он собирается провести следующие три дня в походе в гору, а не несколько часов в комнате посещения в тюрьме. Кевин наливает себе миску хлопьев и тратит свое время на то, чтобы наказать их за то, что они существуют, вместо того, чтобы на самом деле их есть. Эндрю застает его за тем, как он разминает размягченные кукурузные хлопья во влажную пасту с выражением холодного удовлетворения на лице. Ваймак — единственный, у кого получается что-то похожее на нормальное — он ест свой рогалик, не отрывая глаз от телевизионных новостей, не обращая внимания на жадное поглощение Нила или садистскую ложку Кевина. А потом Нил и Ваймак уходят. Кевин смотрит в окно, но у них нет вида дороги, поэтому Эндрю не уверен, что Кевин надеется увидеть — джип, выезжающий на шоссе между штатами? Какой-то огненный взрыв со стороны тюрьмы, который заставит их отменить все это? Сияющие ангелы, спускающиеся с небес, осторожно несущие джип обратно на стоянку и говорящие Нилу, что он сорвался с крючка? Ничего из этого не происходит. Очевидно. — Ты планируешь хандрить все это время? — спрашивает Эндрю. — Я не хандрю, — говорит Кевин со своего места на кровати. Он сидел на нем, скрестив руки на груди, сердито глядя на приглушенный экран телевизора столько времени, сколько потребовалось Эндрю, чтобы прочитать и проголосовать за три отдельных вопроса: «Я Мудак?» Темы Reddit. Иногда Эндрю голосует «да», даже когда ответ явно отрицательный, просто ради того, чтобы поиграть в адвоката дьявола. — Тогда что это такое? — спрашивает Эндрю. Он машет телефоном в сторону Кевина, скорее взмахивая, чем указывая пальцем. Кевин на мгновение замолкает, размышляя, а затем предлагает: — Кипение? — Хандра. — Замышляешь изощренную месть? — Над заключенной женщиной? Я бы с удовольствием это послушал. — Фу, — говорит Кевин. — Все всегда поднимают эту тему. — Немного странно, что она в федеральной тюрьме, — замечает Эндрю. — В Индиане. За убийство человека в Мэриленде. — О, ладно, — говорит Кевин, отмахиваясь от этого. — Они привлекли ее и к другим вещам. — Другие вещи? Здесь есть целая история, расширенная семейная драма, дополненная реальным убийством, но Эндрю знает о ней лишь самые смутные очертания. Он привязан к стене пещеры Платона, пытаясь прищуриться на тень тени. Он не должен быть любопытным, но он любопытен. Он ничего не может с этим поделать. — Отмывание денег, — говорит Кевин. — Многое из этого было записано на ее имя. — Кевин, — терпеливо говорит Эндрю. — О, точно, — говорит Кевин. — Прости, иногда я забываю, что ты был рядом не всегда. Эндрю убирает странное маленькое свечение, которое он чувствует при этом, подальше для сохранности и последующего прочтения. Кевин продолжает: — Отец Нила был полицейским. Грязный коп. Может быть, «полицейский» — неподходящее слово? Он был высоко. Заместитель комиссара. — И оскорбительный, — отмечает Эндрю. — Невероятно чертовски оскорбительно, — говорит Кевин. — Черт возьми, что он сделал. Я даже не могу — он обжег Нила утюгом. Настоящим утюгом для одежды. Когда Нилу было четыре года. Эндрю не заметил этого, когда увидел Нила в купальнике, что не оставляло особого простора для воображения. Он предполагает, что это может быть на одной ягодице или на спине, возможно, но Эндрю знает, что более вероятно, что он просто отвлекся на другие вещи. Как в замедленном кино, когда Нил убирал мокрые волосы с лица. Эндрю говорит: — Хорошо. — Он был в постели с мафией, — продолжает Кевин. — Большие деньги. У них был этот огромный чертов особняк. Однажды это было в журнале. Лишние детали. Эндрю ждет больше реальной истории. — Ну, там были все эти федеральные дела. Уклонение от уплаты налогов. Отмывание денег. Мошенничество. Натан был мертв, так что они подключили к этому Мэри. На самом деле это пиздец, думает Эндрю. Женщина убила своего мужа после долгих лет жестокого обращения. Какой суд осудит ее после этого за преступления мужа? — Он был копом, — добавляет Кевин, пожимая плечами, видимо, угадывая ход мыслей Эндрю. — Она была убийцей полицейского. Они никогда не любят признаваться в худшем из того, что могут сделать их люди. Эндрю встречал пару хороших копов в своей жизни — и еще несколько бесполезно безобидных — но проблема с теорией «несколько паршивых яблок» заключается в том, что остальная часть тележки с яблоками постоянно катится на место, чтобы скрыть гнилые. Они бы не хотели признаваться, что так долго кормили грудью монстра. Продолжали бы кормить его дальше. Дали бы ему чертову медаль и подставили другую щеку. — Домашнее насилие, — указывает Эндрю. — Да, хорошо. Она все равно убила его. Взгляд Эндрю скользит к светящимся цифрам на часах. 9:35. Этот разговор, несмотря на то, что кажется, что он длится уже несколько часов, длился всего три минуты. Кевин дуется чуть больше получаса. Они должны выбраться из этой комнаты. — Давай убираться отсюда, — говорит Эндрю. — И куда идти? — спрашивает Кевин почти раздраженно. — Тот автосалон через дорогу? На заправочной станции? — Торговый центр, — говорит ему Эндрю, поднимая свой телефон так, чтобы экран светился в сторону Кевина. — Я вызвал машину. — Здесь есть кинотеатр? — спрашивает Кевин. Эндрю кивает. — И закусочная с кренделями? — спрашивает Кевин. — Да, Кевин, — терпеливо говорит Эндрю. — Это торговый центр на среднем западе. Там есть закусочная с кренделями и кинотеатр. — И Hot Topic? — спрашивает Кевин, его глаза сияют, а рот растягивается в улыбке. — Для тебя, очевидно. — Очевидно, — сухо говорит Эндрю. — Было время, на короткое время, в ранней юности Эндрю, когда Hot Topic был чем-то большим, чем прославленный магазин Disney для беспокойной молодежи. Это уже не так. Кевин ныряет в магазин, заполняя тесное пространство здоровым американским атлетизмом. Он выглядит так же уютно среди всех черных, как Эндрю на Дерби в Кентукки. — Что насчет этого? — спрашивает Кевин, наугад теребя рукав толстой черной толстовки. Эндрю разворачивается на каблуках и выходит из магазина. — Кевин тайком проносит в кинотеатр три мягких кренделька в карманах своей толстовки. Он пуглив, как жеребенок, его глаза широко раскрыты и белы, его поза сгорбленная и оборонительная, его голос немного слишком громкий. — Ты чувствуешь этот запах? — спрашивает Эндрю, когда они подходят к кассе. Он глубоко вдыхает. — Что-то вкусно пахнет. Кевин молча смотрит на него сердитым взглядом. Позже, в кинотеатре, когда они уселись за стол с огромными банками содовой и большим жирным попкорном, Кевин говорит: — Я тебя ненавижу. Эндрю бросает кусочек попкорна прямо в лицо Кевину. Это жуткое эхо того, как прошлой ночью кидал Скитллс в рот Нилу, за исключением того, что Кевин, вместо того, чтобы поймать их ртом, выхватывает из воздуха, как какой-нибудь ниндзя или вампир. — Признай это, — самодовольно говорит Кевин, отправляя кусочек в рот. — Ты впечатлен. Эндрю бросает в него еще один кусочек попкорна. — К тому времени, когда они выходят из затемненного кинотеатра на яркий весенний свет, уже начало полудня. Солнце удерживало свое пиковое положение так долго, как только могло, но оно выражает свое недовольство неизбежным закатом, изливая яростный жар на бетон и штукатурку вокруг них. — Они, наверное, вернулись, — говорит Кевин, щурясь на экран своего телефона из-за яркого света. Эндрю открывает свое приложение Uber и нажимает что-то, пока оно не сообщает ему, что машина уже в пути. Он говорит: — Uber будет здесь через четыре минуты. — Может, нам захватить им еды? — спрашивает Кевин. — Может быть, они голодны. Или, может быть, мы все пойдем и купим что-нибудь. Вот только время обеда давно прошло. Ты голоден? Ты хочешь поесть? — Я наелся попкорна, — напоминает Эндрю Кевину. — Напиши им и спроси. — Да, — говорит Кевин. Его пальцы летают по экрану, а затем он поднимает глаза и говорит: — Они что-то схватили на обратном пути. Это невероятно утомительный разговор. Эндрю потворствует этому только потому, что знает, что, когда дело доходит до Нила и Мэри, Кевин чувствует почти полную потерю контроля. Если беспокойство по поводу гамбургеров — это то, что ему нужно делать, то Эндрю позволит ему это сделать. Однако это не значит, что он будет участвовать. Он ждет, когда Кевин перестанет хмуриться на мир в целом. В конце концов Кевин говорит: — Я не голоден. — Хорошо. — Ты не голоден. Папа и Нил уже поели. — Ага. — Значит, мы просто… вернемся? Эндрю снова смотрит на свой телефон. — Машина почти здесь. — Ладно, — говорит Кевин, решительно засовывая телефон в карман. — Мы просто вернемся. И у меня есть половина кренделя, если я проголодался. — Он похлопывает карман худи, почти нежно. — Ты очень странный, — говорит ему Эндрю. — Ага, — говорит Кевин. — Но ты тоже. Этот человек прав. — В отеле тихо, когда водитель Uber высаживает их. Только пара семей с усталым видом пользуются бассейном. В коридорах царит атмосфера летней школы — пусто и тихо, если не считать вездесущего жужжания кондиционера. Кевин напряжен, как будто он ждет, что упадет еще один ботинок, как будто он собирается войти в их комнату и найти Мэри, сидящую с Нилом и готовую присоединиться к семейным каникулам. Хотя, может быть, у него есть какие-то экстрасенсорные способности, потому что даже Эндрю сразу может сказать, что с Нилом что-то не так — они находят его лежащим на кровати, без обуви, ноги в носках прижаты к аккуратно разглаженному одеялу. Он поднимает взгляд, его глаза темные и виноватые, и говорит: — Привет. — Что-то случилось? — требует Кевин. — Ничего, — говорит Нил. — Все было в порядке. — Но? — Кевин настаивает. Нил обращает свое внимание на рукав своей толстовки. Там, где прошлой ночью была оторванная нитка, теперь осталось рваное пятно, ткань рвалась до тех пор, пока не открылся кратер, беспомощный, грубый на вид разрыв в аккуратном рубчатом подоле. Он ничего не говорит. — Но? — снова спрашивает Кевин. Нил говорит: — Она попросила меня прийти завтра. Реакция Кевина мгновенна и категорична. — Нет. Нил ничего не говорит. — Ты сказал ей «нет», верно? — спрашивает Кевин, его голос становится резче. — Я… — начинает Нил, но, похоже, у него не было путей отхода в голове. Он колеблется. — Нил, — говорит Кевин. Это слово отточено до мелочей. Эндрю видит момент, когда он разрывает кожу. Нил морщится и наклоняет голову ближе к своему осажденному рукаву толстовки. Кевин говорит: — Это чушь собачья. Это просто смешно. — Это один день, — тихо говорит Нил. — На этот раз, — парирует Кевин. Его голос быстро теряет свою отточенную остроту по мере увеличения громкости.— Как насчет следующего раза? Три дня? Четыре? Неделю? — Я имею в виду… — начинает Нил, его лицо и голос искажены болью. — Где грань, Нил? — огрызается Кевин. — Где ты собираешься ее провести? «Да» на два дня, но «нет» на три? Она просто будет продолжать настаивать на большем. — И что? — говорит Нил. Его голова внезапно вскидывается. У него высокий подбородок, горящие глаза. — Может быть, ей и следует. — Может быть, она что? — громко спрашивает Кевин. Он эхом разносится по комнате. Даже Эндрю морщится. — Она в тюрьме, — говорит Нил. — Что такое еще несколько часов? Неужели это так уж неудобно, Кевин? — О, к черту это, — огрызается Кевин, на полпути к крику. — Это не несколько часов, и ты это знаешь. — Правда? — ледяным тоном спрашивает Нил. — Это контроль, — кричит Кевин, и теперь он полностью научился кричать, сориентировался на парковке и нашел место прямо перед входом. Громкость увеличилась до одиннадцати. — Она знает, что у тебя другие планы. Она знает. Ей просто насрать. — Она в тюрьме, — кричит в ответ Нил. — Я — все, что у нее есть. — Она не может пользоваться тобой, — кричит Кевин. — Ты не ее. Она тебя ни хрена не заслуживает. — Я всем ей обязан, — говорит Нил. Его голос становится тихим ледяным с апокалиптической скоростью. — Все, что у меня есть, принадлежит ей. — Боже, ты такой тупой с ней, — кричит Кевин. Эндрю видел, как Кевин нервничал из-за чего-то, но он никогда не видел, чтобы он поддавался ярости. Это нервирует — его размеры, напряженные мышцы, темно-красные пятна на щеках. Кевин делает шаг ближе к кровати, к Нилу, и у Эндрю возникает мимолетный инстинкт встать между ними. Он сокращает это, но он недостаточно быстр, чтобы остановить свою руку от взлета в качестве барьера. Кевин, кажется, даже не замечает этого. Он все еще идет. Он кричит: — Она должна тебе. Его убийство было первоначальным взносом за все, что она тебе, блядь, должна, а ты ведешь себя так, будто это какая-то великая жертва. Ты продолжаешь давать ей то, что она хочет, ты продолжаешь говорить ей «да». Ты ненавидишь ходить в это место. Ты чертовски ненавидишь это. И ты собираешься вернуться, потому что почему… потому что она чертовски одинока? Потому что ты ей так нужен? Когда, черт возьми, она сделала хоть что-то, что сделало твою жизнь лучше? Нил внезапно встает, напряженный и прямой, его руки сжаты в кулаки по бокам. Он бледен, если не считать неровных пятен жара на его лице. Его рот открывается, глаза сужаются — но вместо того, чтобы что-то сказать, он протискивается мимо них и направляется к двери, распахивая ее с такой силой, что она ударяется о стену рядом с ним. — Да, верно, Нил, — кричит Кевин ему вслед. — Убегай к чертовой матери. Но Нил уже ушел, переходя на бег трусцой, когда он выходит в коридор. Он исчезает только для того, чтобы через несколько секунд его сменил Ваймак, который стоит в дверях с серьезным и торжественным видом. Ваймак ровно произносит: — Кевин. — И Кевин сразу сдувается, его праведная ярость иссякает, как лопнувший воздушный шарик. Эндрю оставляет наедине с их отцовско-сыновним дерьмом и следует за Нилом. Даже имея преимущество всего в несколько секунд, он скрывается из виду к тому времени, как Эндрю проскальзывает мимо Ваймака в коридор. Лифт не мог приехать так быстро, поэтому Эндрю толкает дверь на лестницу и начинает спускаться. Лестница выводит его в выложенный плиткой коридор, который ведет в одном направлении к бассейну, а в другом — к задней двери. Эндрю проверяет бассейн, чтобы убедиться, но он не удивлен, обнаружив там только семьи. Случайная задняя дверь ведет на заброшенную лужайку, пустую, если не считать шаткого стола для пикника и массивных кондиционеров отеля. Нила достаточно легко найти — он сидит на дальнем краю стола, свесив ноги, ссутулив плечи, кончики пальцев сильно прижаты к уголкам глаз. К столу ведет дорожка, на которой больше гравия, чем травы; Эндрю выбирает этот маршрут, следя за тем, чтобы его ноги хрустели по камню, давая Нилу время заметить это до того, как он прибудет. Нил поднимает глаза, когда Эндрю находится всего в нескольких футах от него. Его лицо осунулось, глаза покраснели — то ли от слез, то ли от того, что он сжал пальцы, чтобы остановить их, Эндрю не знает. Нил говорит: — Хэй. — Хэй. — Он ошибается, — бормочет Нил. — Я действительно у нее в долгу. Эндрю делает несколько шагов ближе, пока колени Нила не оказываются всего в нескольких дюймах от его бедер. Достаточно близко, чтобы услышать приглушенное страдание Нила. Он спрашивает: — Почему? — Это моя вина, — говорит Нил. Приглушенный. Полый. Признание. — В чём? — Что она там, — говорит Нил. — Что ее осудили. Я- я мог бы остановить это. — Почему? Нил качает головой один раз, отрывистым, недовольным движением. — Я должен был давать показания. Давать показания? Эндрю удивляется. Нил не может иметь в виду слушание по условно-досрочному освобождению, досрочное освобождение или что-то в этом роде — он сказал, что это его вина, что ее осудили. Но он был маленьким ребенком, когда начался суд. Скорее всего — семь или восемь. Эндрю с отвращением качает головой, вспоминая себя в том возрасте, вспоминая, каким бессильным и парадоксальным образом ответственным за всё он себя чувствовал. Что бы ни увидел Нил на лице Эндрю, он должен воспринять это как своего рода осуждение, какое-то отвращение к самому Нилу. Он рушится, не сдвинувшись ни на дюйм. Что-то в нем, кажется, просто складывается само по себе, что-то невидимое, но настолько жизненно важное, что Эндрю чувствует, как оно съеживается. Инстинктивно Эндрю протягивает руку и обхватывает Нила сзади за шею, успокаивающе сжимая. — Сколько тебе было лет? — спрашивает Эндрю. Нил смотрит на него затуманенными, виноватыми глазами. Он говорит: — Восемь. Эндрю слегка тянет, наклоняя лоб Нила к своему плечу. Нил легко идет вперед, наклоняясь, деликатно устанавливая связь. Он подходит так, как будто должен был быть там. — Маленький, — осторожно произносит Эндрю. — Достаточно взрослый, — бормочет Нил. — Мы тренировались. Мы много тренировались. Короткие волосы на затылке Нила слишком соблазнительны, чтобы Эндрю мог их игнорировать. Он нежно проводит по ним большим пальцем, чувствуя, как каждая прядь покалывает кожу, а затем отпускает. Эндрю спрашивает: — Что случилось? — У них была его фотография в суде, — шепчет Нил. — Мой отец. В своей униформе. Я не знаю, насколько он был велик на самом деле, но он казался… в натуральную величину? И он просто — смотрел прямо на меня. Я застыл. Я ничего не мог сказать, сколько бы вопросов они ни задавали. Да, Эндрю, черт возьми, готов поспорить, что восьмилетний Нил застыл, когда столкнулся лицом к лицу с любящим портретом своего садистски жестокого отца, с группой не одобряющих адвокатов, с нетерпеливыми присяжными и суровым судьей. Эндрю расширяет путь своего большого пальца, поглаживая короткие волосы, персиковый пушок и мягкую кожу. Он наклоняет голову, так что его рот находится рядом с ухом Нила, и говорит: — Когда я был в этом возрасте, я не мог никому рассказать, что со мной случилось. Даже один на один. Даже в комнате, полной мягких игрушек. Ты слишком многого от себя требуешь. Нил качает головой. Эндрю чувствует, как его тяжесть качается на его ключице. Эндрю снова сжимает и говорит: — Детей все равно никто не слушает. Они собирались сделать то, что собирались сделать. — Но я мог бы… — Ты не мог, — говорит Эндрю. — Дети — это в лучшем случае статья расходов. Всем насрать. Нил снова качает головой, но молчит. Это не согласие, но и не отрицание. В любом случае Эндрю полагает, что он немного ошибся — кому-то было не плевать на Нила. Ваймаку. Кевину. Эндрю не настаивает на этом. Он позволяет Нилу молчать, продолжает водить большим пальцем, дышит медленно и ровно, превращая свою грудь в пейс-кар, чтобы успокоить прерывистое дыхание Нила. Он не слышит, как открывается дверь, но слышит шаги по гравию. Когда он поднимает глаза, то видит, что Кевин и Ваймак пробираются через расстояние. Кевин покраснел, образец противоречивых эмоций: сердитый рот, встревоженные брови, грустные глаза. Эндрю встречается взглядом с Ваймаком; в этом есть постоянство, но также и своего рода знание. Что он видит, спрашивает Эндрю? Близость? Лицо Нила, прижатое к толстовке Эндрю, рука Эндрю, все еще теплая на его шее, его большой палец все еще путешествует по той же самой потакающей дорожке? Насколько близко рот Эндрю к уху Нила? Как далеко Нил наклоняется вперед, чтобы противостоять Эндрю? Эндрю не прерывает зрительного контакта с Ваймаком. Он не отходит. Ему бессмысленно чувствовать себя неловко, виноватым или стыдиться. Он смотрит Ваймаку прямо в глаза, поворачивает рот ближе к уху Нила и бормочет: — Ты говорил об этом с Кевином? Нил отрицательно качает головой. Это движение касается нежного кончика уха Нила напротив рта Эндрю. Они так близко, что Эндрю чувствует тепло дыхания Нила через рубашку, чувствует запах мыла, с которым он принимал душ этим утром, почти может уловить ритм сердцебиения Нила через его кожу. Он так чертовски осознает все это, что эта штука с ухом чуть ли не закручивает его в головокружительную спираль — кровь бежит по телу, изо рта текут слюнки, кончики пальцев сжимаются на затылке Нила. Если бы не оценивающее выражение лица отца Нила, когда он подходил все ближе и ближе, Эндрю мог бы сделать какую-нибудь глупость. Вместо этого он шепчет: — Скажи ему, — снова сжимает и медленно отступает. Нил моргает, глядя на него. Его глаза, защищенные от света телом Эндрю, быстро слезятся. — Можно на минутку? — спрашивает Ваймак, адресуя свой вопрос Эндрю. На самом деле это не вопрос. Это очень вежливое уточнение. Эндрю кивает и делает еще один шаг назад. А потом еще один. А потом он уходит, на приличное расстояние. Кевин передает ключ-карту, когда Эндрю проходит мимо — у него такое выражение лица, расстроенное, но почти умоляющее Эндрю сказать ему, что все будет хорошо, что он не полностью облажался, что Нил простит его и поймет, а может быть, и вычеркнет Мэри из своей жизни навсегда, и тогда они все будут жить долго и счастливо. Все, что Эндрю может ему предложить, — это кивок. Он дает это со всей щедростью, на которую способен. А потом он возвращается в их общий гостиничный номер, чтобы бездумно пялиться на Сеть ресторанов и водить пальцами по тому месту, где он чувствовал дыхание Нила, снова, снова и снова. Нил, в семь или восемь. Эндрю, в семь или восемь. Столько дерьма. И, может быть, два очень разных результата, а может и нет. Несмотря на то, что Эндрю выглядит неполноценным, он все еще стоит на ногах. И несмотря на то, что Нил выглядит уверенным и беззаботным, он залечивает глубокие темные раны. Чтобы отвлечься, Эндрю достает свой сотовый телефон и открывает камеру, делая быстрый снимок своих ног на кровати в отеле, телевизор на заднем плане. Он отправляет его в свой групповой чат с Аароном и Ники. Аарон отвечает первым; он отправляет обратно фотографию своих ног — на пляжном полотенце в песке, океан, вздымающийся у береговой линии, несколько видимых скоплений других людей. Через несколько секунд приходит его текст. Аарон: Я выиграл Эндрю: мда Аарон: тебе не до пляжа Эндрю: может и дойду Эндрю: наслаждайся своим загаром Эндрю: твои ноги похожи на карамельную трость Аарон: того стоит Эндрю смотрит на комнату вокруг себя. Это чертовски далеко от пляжа. Она безличная, загроможденная их тремя чемоданами и с ужасной картиной. Эндрю держит свой телефон высоко, вытягивая руку, пытаясь сфотографировать себя, стандартное изголовье кровати из светлого дерева и скучную картину природы. Он быстро делает снимок, а затем отправляет его через групповой чат. Эндрю: того стоит