quicksand

Эндрю пристегнулся и приготовился к тому, что Нил будет рядом все время, как только начнется учебный год. Он думал, что сможет справиться со своей постоянной осведомленностью. Очевидно, он был неправ, но он никогда не думал, что может быть что-то хуже — отсутствие Нила. Нил в общежитии, Эндрю это прекрасно знает, но он не видит его за ужином, и утром его там нет, он ест сухие хлопья из коробки, как обычно. К тому времени, как Эндрю добирается до их обычного обеденного столика, прошло меньше 24 часов, а Нил все это время находился в пределах восьмой мили от него. Ничего страшного. И все же, каким-то образом, Эндрю все еще чувствует себя опустошенным, выжатым, пустым и сухим. Ему нужно где-нибудь прижать Нила и сказать ему, что с парнем из метро ничего не случилось. За исключением того, что если он скажет это Нилу, то он кое-что признает: что есть причина, по которой Нилу, возможно, нужно это знать. Что есть что-то… нет, это отговорка. Он бы признал, что между ними что-то есть. Что-то, что Нил тоже чувствует. И что потом? Нил не хотел бы подкрадываться и лгать, но… но Эндрю абсолютно не может спать с братом Кевина. Кевин больше не единственный друг Эндрю, но он по-прежнему играет ключевую роль. И есть — послушайте, Эндрю знает, что есть пределы. У каждого есть свои пределы. Он всегда был экспертом в нахождении этих пределов, преодолении их, нахождении критической точки. Меня отсылают прочь. Эндрю должен сказать Нилу, что он не спал ни с кем другим — что он не спал ни с кем другим из-за Нила, что он не хочет никого другого, что парень отчаянно пытался освободиться. Но Эндрю не может этого сделать и снова притвориться, что они с Нилом просто друзья. И Эндрю определенно не может рассказать Кевину об этом — не может признаться, что все это время, во все моменты, в которые его приглашали, он мечтал съесть брата Кевина живьем, дрочил на него так много раз, что он не может поверить, что не содрал с себя слой кожи, что он не спит, шепча секреты Нилу, пока Кевин спит рядом с ними. Это невозможная ситуация. Правильный поступок — самопожертвование, дружба, то, что означает ставить их выше себя — это позволить Нилу поверить, что это действительно произошло. Они никогда не говорили ни единого слова, он и Нил, ни о чем, что могло бы там быть. Но Эндрю, оглядываясь назад, понимает, что Нил говорил Эндрю, что он ему нравится. Все это время в одиночестве, все это доверие, все эти часы, потраченные на то, чтобы говорить правду в темноте. Может быть, Эндрю уже тогда знал, что это что-то значит, но он всегда умел лгать самому себе. Это откровение еще больше избавляет от разросшейся чащи паники, которая поселилась в его груди. Он хочет Нила, может быть, больше, чем когда-либо хотел чего-либо в своей жизни; он не может заполучить Нила, потому что это испортило бы что-то основополагающее в его дружбе с Кевином. А Эндрю не может этого сделать. Кевин — краеугольный камень всей жизни Эндрю — этой жизни, лучшей из всех, что у него когда-либо были, с друзьями, братом и местом, где можно проводить каникулы. Это был Кевин, который решил позволить Эндрю войти в дверь. Это потребовало бы гораздо больше, чем он когда-либо мог дать. Итак, правильная вещь, которую должен сделать Ваймак, — это держать рот на замке. Принять удар на себя. Ничего не говорить. Дать фишкам упасть. Пережевывать и проглатывать последствия. Но Нил в тот день не пришел на обед. Джереми, кажется, не удивлен, и Кевин тоже, даже Мэтт не спрашивает, где он. Эндрю, конечно, не может спрашивать. Он потерял это право. Это делает Аарон — примерно через пятнадцать минут подозрительно оглядывается и спрашивает: — Где Нил? — Учится, — говорит Кевин. Долю секунды спустя Джереми говорит: — Дела, — так что их слова накладываются друг на друга, что полностью подтверждает алиби Нила, но почему-то гораздо менее убедительно. Кевин добавляет: — Лингвистика, — а затем запихивает кебаб в рот. Нил ни разу не написал в тот день. Эндрю чувствует, как его тянут все туже и туже, по мере того как заламывающие руки находят в нем все больше уступок, больше возможностей выдавить. Он мог бы просто написать сначала. Технически, в этом нет ничего плохого. Технически, все в норме. Но он этого не делает. Нил отсутствует на ужине, и на этот раз Джереми говорит: — Нил занимается с Жаном, — как только он подходит к столу, даже не уронив свой поднос. Упоминание Жана заставляет Аарона напрячься, но он не поднимает глаз от своей тарелки. — О, привет, — радостно говорит Мэтт. — Как все продвигается, Аарон? — Никак, — говорит Аарон. — Оказывается, на самом деле мы не хотели лапать друг друга в общественном туалете. — Он поднимает бровь, глядя на Эндрю, изогнутую дугой, с вызовом. — Вот как флиртуют геи, верно? Что ж, это один пункт из списка Эндрю, о котором стоит беспокоиться. — Вау, — говорит Джереми. — Оскорбительно. — Это буквально тот же самый удар, который Эндрю нанес мне две недели назад, — протестует Аарон. — Он ответил, — глубокомысленно говорит Мэтт. — Эндрю? — недоверчиво спрашивает Аарон. — Думаешь, Эндрю здесь маленький мальчик? — Ой, — говорит Джереми. — Это так мило. Поклонение младшему брату-герою. — Ах, да, — говорит Кевин, кивая. — Мне знакомо это явление. — Знаете, на самом деле я на восемь минут старше, — говорит Аарон. Джереми и Мэтт переводят взгляд с Аарона на Эндрю, затем хором качают головами. — Не-а, — говорит Мэтт. — Вы не можете сказать «не-а» медицинским записям, — говорит Аарон. Джереми ухмыляется и берет вилку. — Я думаю, он только что это сделал. — Почему я тусуюсь с вами, люди? — спрашивает Аарон. — Потому что мы любим тебя, — говорит Джереми. — Очевидно. Так что, это нормально. Но это не так. Пустое место Нила широко зияет в сознании Эндрю, настолько огромное, что искажает время и пространство вокруг него — все заканчивают есть прежде, чем Эндрю успевает съесть хотя бы половину своей тарелки. По средам Эндрю и Нил всегда проводят вторую половину дня вместе. С начала семестра не было ни одной среды, в которую Эндрю и Нил не встретились бы после занятий и не провели следующие несколько часов, выставляя себя на посмешище. Но опять же, Нил уже ушел до того, как Эндрю ушел на свое занятие в 8:30 утра. Эндрю проводит остаток дня, испытывая небольшую задержку дыхания каждый раз, когда его телефон вибрирует с новым уведомлением. Он знает, что это произойдет. Нил собирается отменить его. Чего он ждет? Почему он просто не покончит с этим уже сейчас? Текст приходит, когда Эндрю покидает свой второй класс. Нил не смогу прийти сегодня извини на следующей неделе? Эндрю закрывает глаза от несимпатичных потоков студентов, движущихся по коридорам, и пытается дышать, несмотря на сухой комок горя, застрявший у него в горле. Это правильный поступок, он просто не уверен, что переживет это. Такое чувство — так глупо, так до смешного глупо, — будто он потерял что-то невосполнимое, безвозвратно. Не будь идиотом, говорит он себе. Нил рядом. Все снова будет нормально. Нила нет ни на ужине в среду, ни на кухне в четверг утром, но в тот день он там, за обеденным столом, примостившись на краю скамейки, а Джереми рядом с ним. Карантин. За исключением того, что Нил на самом деле существует не более чем как тело. Он ест спокойно, полностью сосредоточившись на еде. Он не смотрел Эндрю в глаза уже два дня. Эндрю пристально смотрит на него, разъяренный и слишком упрямый, чтобы остановиться, и в конце концов Нил не может не попасться на крючок. Они смотрят друг на друга. Вся эта чушь в любовных романах о том, чтобы читать чьи-то самые глубокие чувства по их глазам, неверна. Это абсолютная ложь. Глаза Нила — это просто глаза. Они такие же голубые, как всегда, под теми же каштановыми бровями, с теми же темными ресницами. Через секунду Нил одаривает Эндрю легкой улыбкой — на самом деле крошечной. Уголки его рта вяло приподнимаются, как будто он преодолевает огромную тяжесть. Улыбка болезненно мерцает, а затем Нил моргает, и улыбка застыла на его лице. Это чертовски убедительно; он личный аферист Эндрю. Хуже всего то, что Эндрю думал, что может видеть сквозь фальшивое дерьмо всю мастерскую нечестность Нила. Или, может быть, это еще хуже — он может сказать, что это подделка. Он знает, что это притворство. Он просто впервые оказался по другую сторону этого, не в курсе, его цель, а не свидетель. — Хорошо, ребята, — говорит Нил совершенно нормальным голосом. — Мне нужно бежать. Увидимся позже. Выходя за дверь, он выбрасывает по меньшей мере две трети своей еды в мусорное ведро. — Он ведет себя странно, — объявляет Аарон. — Он всегда странный, — говорит Кевин. — Страннее, чем обычно, — нетерпеливо говорит ему Аарон. — Скажи мне, что ты это видишь. Кевин пожимает плечами. Джереми пожимает плечами. Мэтт пожимает плечами. Эндрю раньше думал, что хотеть Нила — это пытка. Но тогда, по крайней мере, рядом с ним был Нил, который разговаривал с ним. Теперь он… этого не делает. Нила нет рядом с ним на диване, когда они смотрят 30 Rock той ночью, втиснутого между ним и Мэттом, его тепло, удобное и знакомое рядом с Эндрю. Вместо этого он садится на пол у ног Кевина, его тарелка с пиццей на кофейном столике, его ноги согнуты, чтобы поместиться под кофейным столиком. Он по-прежнему не смотрит Эндрю в глаза, но если это все же случается, его брови вытянуты в жесткую линию, челюсть сжата и полна решимости. Эндрю понимает, что, вероятно, он так болезненно ощущает потерю зрительного контакта, потому что Нил обычно смотрит на него. Слушает его. Наблюдает за ним. Эндрю самый тупой ублюдок на планете. — Как прошел твой тест по социологии? — спрашивает Нил тоном, слишком небрежным, чтобы быть настоящим. — Хорошо, — говорит Эндрю. — Лингвистика? — Хорошо, — соглашается Нил. Рекламные ролики с жужжанием останавливаются. Эндрю бросает кусок пиццы, который держит в руке, на тарелку и вкладывает всю свою энергию в то, чтобы не закричать вслух. Он знает этого Нила. Это очень старающийся Нил. Это тот Нил, который хорошо относится к парню-придурку своего партнера по лаборатории, тот Нил, который остается на второй день, чтобы навестить свою дерьмовую мать в тюрьме. Эндрю не выдержит такого расстояния. Особенно не так близко, как они приближаются к Хэллоуину. Это одна из немногих ночей в году, когда Эндрю не единственная тень в комнате. Он месяцами фантазировал о том, чтобы Нил был с ним все время, в маске, на этот раз невидимый, а не во главе своей вечной вереницы поклонников. Он не может пройти через это. Он должен пройти через это. В пятницу утром Нил вешает на плечо свою спортивную сумку, когда Эндрю входит в гостиную. — Доброе утро, — говорит Нил, глядя на Эндрю поверх левого уха. — Доброе утро, — говорит Эндрю. Не уходи. Я скучаю по тебе. Мне нужно кое-что тебе сказать. — Я оставил для тебя кофе, — говорит Нил, указывая на маленькую красную машину с кружкой для путешествий в руке. — Спасибо, — говорит Эндрю. Это то, чего он хотел. Они просто снова станут друзьями. Нил справляется с этим. О боже, Нил приходит в себя. Трудно пить кофе. Его горло слишком сжато. Его желудок слишком неспокоен. Они все уйдут в ту ночь, как обычно. Это было подтверждено. Может быть, Нил захочет прислониться вместе с Эндрю к стене, и люди будут наблюдать, по крайней мере, некоторое время. Сколько времени им потребуется, чтобы вернуться к чему-то нормальному? Как скоро они смогут уходить с вечеринок и часами играть в глупые разговорные игры, где можно говорить только вопросами или вы должны назвать фрукт, который начинается со следующей буквы в алфавите, и прочую тупую хрень 1980-х годов, подобную этой. Может быть, такого больше никогда не будет. Как это возможно, что Эндрю может быть таким тупым? Он так сильно верил в себя, в свою правоту. Но он знает Нила. Нил никому не уделяет время, и все же каким-то образом Нил всегда был рядом, чтобы дать Эндрю все, что он хотел. Сигареты. Компания. Секреты. — Откуда ты знаешь? — Он бы сказал тебе. Если Эндрю сделает умный, благородный поступок и позволит Нилу поверить, что Эндрю ему не нравится, то, черт возьми, есть хороший шанс, что он никогда не станет «нормальным». Недостаточно этого. Его тело не в порядке. Его плечи напряжены и болят. Его желудок упрямо отказывается сотрудничать. Вещи постоянно просачивались из его разума в его плоть и кости, когда он был моложе, но он усердно работал над чертовым лабиринтом, который удерживал бы иррациональные вещи, такие как чувства, в ловушке внутри. Он действительно верил, что прошел через это в иссохшем возрасте почти двадцати лет, позволив своему телу изменяться и трансформироваться под ним, становиться податливым вне его контроля, плача и ослабевая в форме и фазе бытия: твердое, жидкое, плазменное, газообразное. Очевидно, на самом деле это была другая клятва, которую он дал, которая придала ему ложную уверенность: никогда больше ни к кому так близко не подходить. В тот же день они с Аароном встречаются на своем обычном свидании с тележкой кофе. Где-то за прошедшие дни Аарон пробормотал еще одно «прости» и более извиняющееся «ты был прав», но Эндрю не может точно вспомнить, когда именно. Он почти уверен, что должен все еще быть расстроен из-за ссоры или чего-то в этом роде, но это уже кажется далеким, далеким в туманном прошлом. — Ладно, — раздраженно говорит Аарон после того, как они молча продвигаются вперед на пару мест в очереди. — Что, черт возьми, происходит? — М? — спрашивает Эндрю. — Нил ведет себя странно. Ты ведешь себя странно. Должно быть, что-то случилось. — Ничего не случилось, — категорично говорит Эндрю. — Черт возьми, Эндрю, — ворчит Аарон. Он подносит пальцы к лицу, сильно вдавливая их в глазницы. Эндрю с легким интересом наблюдает, как Аарон делает несколько глубоких вдохов, а затем проводит пальцами по лицу, чтобы потереть нежную кожу под глазами. Руки заглушают слова, когда Аарон говорит: — Просто будь честен со мной хоть раз в своей жизни. Новая концепция. Эндрю очень тщательно подбирает слова, а затем говорит: — У меня был парень в общежитии. Глаза Аарона расширяются от удивления. Он издает низкий, плавный свист, который Эндрю находит раздражающим своей точностью. — Пока они все были там? — Нет, — говорит Эндрю, один раз резко качая головой. — И я немедленно выгнал его. Но… в общежитии сложилось впечатление, что у меня был секс-марафон. — А Нил? — спрашивает Аарон. — Продолжает спрашивать меня, как прошел мой день. — Ой, — поморщившись, говорит Аарон. — Ага, — говорит Эндрю. — Утром он оставляет кофе готовым для меня. Это очень продуманно. — Думаешь, он разозлился? — Нет, — говорит Эндрю. — Я думаю, что он пытается справиться с этим, не делая из этого мою проблему. — А что именно «это»? — спрашивает Аарон. Рот Эндрю уже закрыт, поэтому его зубы не могут сомкнуться, но его челюсти все равно реагируют, скрежеща коренными зубами. — Ты даже не можешь этого сказать, — говорит Аарон. Его тон неприятно близок к насмешке и еще более неприятно близок к жалости. Но он прав. Эндрю не может этого сказать. Слова отказываются слетать с его губ. Он даже не может мысленно сложить их в предложение без того, чтобы концы не расплывались, когда он пытается увидеть больше двух или трех слов за раз. Он был так глупо туп, так упрямо предан своей ненависти к самому себе, что сама мысль о том, что он может понравиться Нилу, все еще кажется абсурдной. Возможность кажется такой хрупкой, что Эндрю боится, что разрушит ее одним выдохом. Он мог бы разрушить это, просто признав, что это может быть реально. — Чего ты так боишься? — мягко спрашивает Аарон. Количество слов, которые Эндрю мог бы сказать по этой теме, настолько мало, что ему приходится некоторое время искать нужное. — Кевин. Скептицизм Аарона слышится в его голосе, когда он повторяет: — Ты боишься Кевина? Эндрю снова качает головой. Он думает, что бородатый парень из их драки стоит на два места позади них в очереди. Как замечательно, что они являются постоянным источником развлечения для коллег-кофеинозависимых. Эндрю роется в своих воспоминаниях и извлекает то, что касается осознанного дыхания. Вдыхать. Выдыхать. Медленно. Выглядеть чертовски хладнокровно, пока считаешь до тысячи. Никаких проблем. Всё круто. Эндрю делает свой голос очень спокойным и говорит: — Я не могу трахнуть его младшего брата. Аарон смеется, а затем резко прекращает смеяться. Эндрю иногда так действует на людей. — О, серьезно, Эндрю, я бы спросил, что с тобой не так, но, думаю, я уже знаю. — Очень хорошее злорадство, — говорит Эндрю. — Пять очков Слизерин. — Ты действительно думаешь, что Нил так легко откажется от тебя? Что ж, он был бы не первым. Эндрю неодобрительно косит глазами на Аарона и не отвечает. — Эндрю, — мрачно говорит Аарон. — Что за дерьмо? — Это то, что люди говорят? — спрашивает Эндрю. — Я пытался не повторяться, — раздраженно говорит Аарон. — Послушай, я не знаю, что сказали бы твои многие, многие психотерапевты, и я ни хрена не знаю о большинстве людей, но я знаю Нила Ваймака, и я говорю тебе, что этот ублюдок будет бороться за тебя. — Это так, Джон Хьюз? — спрашивает Эндрю. — Это та часть, где ты даешь мне тридцатифунтовый бумбокс? — Боже мой, ты такой мудак, — говорит Аарон в спешке, слова почти сливаются воедино от разочарования. Эндрю сопереживает. С ним чрезвычайно трудно. Он действительно хотел бы поговорить об этом с Нилом. — Смени тему, — говорит Эндрю Аарону. — Я закончил говорить об этом. — Позже, когда все звуки подготовки стихли, а звуки ухода начали подкрадываться, Эндрю прислоняется к двери своей спальни и ждет там, пока не сможет схватить проходящего мимо Нила за запястье и сказать: — Останешься? Нил смотрит вниз на руку Эндрю, на его босые ноги, на его пижамные штаны с немецким флагом. Затем Нил снова поднимает глаза, впервые за всю неделю прямо на Эндрю. Это просверливает дыру прямо в нем. Нил коротко кивает один раз, и Эндрю удерживает его на несколько секунд дольше, чем нужно, удерживая Нила на месте самым нежным захватом, на который он способен. Он сжимает и отпускает, не утруждая себя тем, чтобы остановить тяжелое движение руки в сторону. Нет смысла притворяться крутым. Это самый близкий случай, когда он был близок к попрошайничеству за долгое-долгое время. Он просто не уверен в том, о чем именно он просит. Нил ныряет в свою спальню, а затем снова выходит, обходя наспех брошенные спортивные сумки на полу по пути на кухню. Когда он добирается туда, он поднимает руку, демонстрируя ключи от машины, свисающие с его среднего пальца. — Я не пойду. Либо вы все идете туда пешком, либо кто-то из вас не пьет сегодня вечером, чтобы вы могли ехать домой, — говорит Нил. Кевин слегка косится на Нила, но взгляд Мэтта устремляется прямо на Эндрю. — Конечно, — легко говорит Мэтт. — Я поведу. Герой. Рыцарь в сияющих доспехах. Лучший ведомый, который когда-либо был у Эндрю. В качестве альтернативы, сопровождающий на казнь Эндрю. Нил переворачивает руку и передает ключи Мэтту — знак доверия, который Эндрю не уверен, что Мэтт действительно ценит. Или, может быть, — судя по тому, как Мэтт на мгновение сжимает ключи в воздухе, — он это делает. — Хорошо, — говорит Кевин. — Но ты уверен, что не хочешь прийти? Я слышал, что будет диско-шар. — Тебе нужны блестки? — серьезно спрашивает Нил. — Разве? — спрашивает Кевин, выглядя немного ошарашенным. — Не нужны, — говорит Эндрю. — Не нужны, — соглашается Кевин. — Ну, мы с Мэттом собираемся избавиться от этой странной атмосферы, чтобы я мог напиться. Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится. — Я собираюсь переодеться, — говорит Нил, как только Кевин и Мэтт выходят и запирают за собой дверь. Нил немного неловко указывает на свою спальню, а затем осторожно огибает Эндрю на его пути. Вероятно, все идет не очень хорошо. Хотя Эндрю до сих пор понятия не имеет, что такое «это», так что, возможно, он действительно добивается бешеного успеха. Приглушенное «Кино?» доносится из спальни Нила. Эндрю идет на голос и достигает дверного проема как раз в тот момент, когда Нил натягивает спортивные штаны на бедра, чтобы заменить джинсы, которые были на нем. Нил смотрит на него снизу вверх и тянется к верхней пуговице своей рубашки, которая представляет собой нелепый номер с короткими рукавами пастельного цвета, который, опять же, недостаточно теплый для погоды. — Жанр? — спрашивает Эндрю, не отрывая взгляда от полоски кожи, проступающей на груди Нила. — Э-э, — говорит Нил. — Я думаю, никаких ужасов. Никаких документальных фильмов. — Боевик? — Эндрю предлагает. Что его больше всего беспокоит в разговоре, так это расхаживание — гораздо медленнее, чем то, как они обычно разговаривают друг с другом. Это что-то, но это не то, что нужно. — Конечно, — говорит Нил. Его пальцы методично двигаются вниз по пуговицам, пока все они не расстегнуты, он сбрасывает рубашку с плеч и вместо этого тянется за футболкой. Верхний свет освещает кончик шрама, который Эндрю наконец нашел, мерцая на обесцвеченной коже. У Эндрю болит грудь. — Я принесу вещи, — Эндрю смотрит на изгибы грудных мышц и пресса Нила, когда он натягивает футболку через голову. Эндрю опускает глаза, поворачивается, чтобы уйти, и уже на полпути к двери, когда ткань опустится и Нил снова может его видеть. Вещи — это куча одеял и подушек, которые они обычно разбрасывают по полу, пока все это не образует гнездо, достаточно большое для четырех-шести из них на вечерах кино. На этот раз он делает его достаточно большим для четверых. Нил приносит свою связку подушек и одеял и идет жарить попкорн, а Эндрю оставляет так много места между краями импровизированной кровати, что одобрила бы даже самая жалкая монахиня. Закончив, он достает из холодильника полдюжины бутылок с водой и вываливает их рядом с кучей мягкого дерьма, которое они соорудили. Работай умом, а не силой. Эндрю говорит это все время. Нил измеряет очень приличное расстояние в двенадцать дюймов между собой и центральной линией и садится там, в основном прямо, прислонившись спиной к диванным подушкам. Эндрю как можно грубее подставляет свою задницу прямо посередине, сильно ударяя Нила плечом, когда тот приземляется, и совсем не пытаясь смягчить удар. — Придурок, — фыркает Нил, отталкиваясь назад. Но не — что очень важно — не уходит. Эндрю смягчается и передвигается на несколько дюймов, чтобы Нил мог устроиться рядом с ним, более удобно перенося свой вес, соскальзывая вниз и подпирая голову и плечи к своему удовлетворению. Он не уверен, насколько эта динамика реальна, а насколько Нил пытается предложить ему нормальность. Лев, кормящий антилопу. Нил, дающий Эндрю опыт лучшего друга. Итак, он знает, что произойдёт сейчас. Они собираются вместе посмотреть тупой или крутой боевик и съесть попкорн, и Нил будет смеяться над невозмутимой болтовней Эндрю, а Эндрю будет сидеть там, тоскуя по чему-то, чего у него не может быть, за исключением того, что он может это получить. Это буквально у него под рукой, и все же он, вероятно, все еще не примет этого, потому что все инстинкты Эндрю в отношении межличностных отношений абсолютно неверны, каждый раз, всегда, и он сентиментальный придурок, который буквально не может отличить свою задницу от дыры в земле. Эндрю складывает подушки в приличную форму и снова плюхается на них, так чертовски тошнит от собственной головы, что он готов закричать. Нил держит пульт перед лицом, чтобы видеть кнопки, затем осторожно проводит большим пальцем по приложению Netflix, пока телевизор не улавливает сигнал, когда он нажимает на нее. Меню зависает, пока Нил прокручивает варианты; Эндрю говорит: — Я выгнал этого парня и заснул. — Что? — спрашивает Нил. — Мы не переспали, — говорит Эндрю. Он внимательно смотрит на верхний край экрана телевизора. — Эндрю, — говорит Нил твердым, но очень тихим голосом, — ты не обязан… — Мы не переспали, — перебивает Эндрю. Нил вздыхает и нажимает кнопки со стрелками на пульте одиннадцать раз — Эндрю считает — и затем, наконец, спрашивает: — Почему нет? — Это было… — начинает Эндрю. Он на мгновение запинается, затем заставляет себя что-то сказать. — Как никотиновая жвачка. Он слышит шорох движения, едва заметное смещение тела Нила, шорох его волос по подушке — Нил поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. — Хорошо, — говорит Нил. — Хорошо? — Эндрю переспрашивает. Каждый из его межличностных инстинктов; Абсолютно неправ, каждый раз. — Я думаю, что да, — говорит Нил. — Это то, чего ты вроде как хочешь, но не совсем? — Кевин однажды дал мне одну. На пути к дому на День благодарения. — Я помню, — с нежностью говорит Нил. — Ты сделал это примерно за девять часов до того, как сломался. — На самом деле ничто не может заменить сигареты, — говорит ему Эндрю. Нил снова двигается, и слышится еще больше шорохов и перемещений, а затем Эндрю рискует бросить взгляд и обнаруживает, что Нил приподнялся на локте рядом с ним, выглядя очень внимательным. Он так близко, выражение его лица такое грубое и открытое. Эндрю скучал по нему так, словно ему не хватало кислорода. Или еды. Как ему будет не хватать крови в своих венах. — Ничего, если я тебя поцелую? — спрашивает Нил. В этом нет ничего застенчивого, никаких хлопающих ресниц или румянца, просто Нил, прямолинейный, такой, каким любит его Эндрю. Сердце Эндрю подскакивает к горлу. Пальцы его ног подгибаются, цепляясь за дешевый пушок одеяла, под которое он их спрятал. Эндрю не может говорить из-за предательского комка, застрявшего у него в горле, поэтому он кивает и кладет руку на затылок Нила, позволяя ему ощущать тяжесть там, притягивая Нила ближе. Нил медленно преодолевает расстояние в десять или около того дюймов между ними, его глаза открыты и прикованы к Эндрю. Эндрю понимает, что ждет, когда он передумает. Эндрю использует руку как крюк, притягивая Нила к себе, сокращая дистанцию, но останавливаясь за миллиметр до прикосновения. — Ты уверен? — шепчет Нил, его глаза полузакрыты, но он все еще изучает лицо Эндрю. — Да, — шепчет Эндрю в ответ. — Очень. Он держит глаза открытыми, чтобы увидеть момент, когда Нил доверяет этому настолько, чтобы закрыть свои. Эндрю запоминает это: узкий разрез нерешительных голубых глаз, густую, короткую, каштановую бахрому ресниц, глубокий, слегка прерывистый вдох, который делает Нил, чтобы собраться с духом, прежде чем их губы соприкоснутся. Он запоминает это, потому что ему отчаянно нужно, чтобы Нил никогда больше не был так не уверен в нем. Нил целует его. Он мягкий и сладковатый, и он пронзает Эндрю, как меч, его волны преследуют его бьющийся пульс по рукам и ногам, пальцам ног, кончикам пальцев. Второе касание губ длиннее, третье задерживается. Эндрю запускает руку в короткие волосы на затылке Нила, удерживая его на месте, чтобы открыть его рот и лизнуть. Он слышит тихое хныканье и думает, что оно, вероятно, исходит из его собственного горла, но Нил целует его будто он единственный источник воды на тысячу миль, и все, что Эндрю может думать, это «да». Да, да, да. Да вкусу мяты на языке Нила, да стуку сердца Эндрю в груди и даже «да» обкусанной нижней губе Нила. Он может чувствовать сдержанность Нила, силу, которую он использует, чтобы держаться подальше от Эндрю, но Эндрю уже достаточно отдалился на этой неделе; он отстраняется ровно настолько, чтобы перевернуться на бок и прижать Нила к себе, грудь к груди, ноги переплетены, его босые пальцы задевают носки Нила. Медленно, — говорит себе Эндрю, снова наклоняется и медленно целует Нила. Рука, которую он кладет на бедро Нила, легко приземляется, и ее извилистый путь вверх по груди Нила идет медленно, и большой палец, которым он гладит твердый выступ соска Нила, тоже медленно. Нил издает тихий звук, от которого кровь Эндрю нагревается почти до кипения — он проводит рукой вниз, по ребрам Нила, и по его заднице, широко разводя пальцы. Он сжимает, чувствуя головокружение и опасность, как это бывает, когда он выравнивает свои ботинки с краем крыши. Нил везде твердый, худощавый и мускулистый, но вот так, когда его нога лежит на ноге Эндрю, там, где его задница изгибается до задней части бедра, чувствуется податливая мягкость. Нил издает этот грубый, удивленный звук, делает глубокий вдох, выдыхает имя Эндрю. Пальцы Эндрю почти непроизвольно сжимаются, притягивая Нила к себе еще крепче. Его бедро трется о полутвердый член Нила через толстую ткань спортивных штанов, и Эндрю очень сильно ощущает каплю горячего предэякулята, которая вытекает из него в такт басовым нотам его сердцебиения. Нил хочет его. Нил действительно хочет его. Они так и не выбирают фильм, а тем более не нажимают кнопку воспроизведения. В конце концов телевизор сам погружается в спящий режим, погружая комнату в темноту. Это похоже на сигнал, поэтому Эндрю перекатывает Нила на спину и наваливается на него. Это очень большая ошибка. Это движение он проделывал в уме тысячу раз, пока его рука размыто скользила по головке его мокрого члена. Его бедра рефлекторно двигаются вперед, и Нил стонет прямо в рот Эндрю, и Эндрю должен остановиться сию же секунду. Он отстраняется; он видит распухшие от поцелуев губы Нила, пятна краски, обжигающие его скулы, и наклоняется, уткнувшись лицом в челюсть Нила, чтобы поцеловать его в шею. Кожа, которую он там находит, соленая от пота. Его губы легко скользят по ней, затем ловят вспышку на плече Нила. Он кусает. Нил издает грубый звук и приподнимается, потираясь об него. Это определенно не считается остановкой. Эндрю, наконец, отталкивается от Нила, встает на колени, снова на пятки. Нил следует за ним вперед, поджимая каждую руку под себя и принимая вес на предплечья. У Эндрю возникает странный приступ диссоциации, когда он думает: «Срань господня, это происходит на самом деле», а затем Нил хрипло произносит имя Эндрю и прочищает горло, и Эндрю приходится напомнить себе, почему он остановился, а именно, что теперь это действительно может принадлежать ему, и он не собирается удешевлять это, доводя Нила до конца через выцветший немецкий флаг, который он носит. — Эндрю? — снова говорит Нил. — Мы останавливаемся, — говорит ему Эндрю. — Ладно. Почему? Эндрю приподнимает бровь, глядя на Нила в молочно-голубом свете. Когда этого намека недостаточно, он сильно проводит ладонью по натянутым спортивным штанам Нила. Нил издает сдавленный звук, а затем позволяет себе упасть обратно на пол, весело пыхтя: — Верно. Ночью в общежитии обычно прохладно, но одежда Эндрю промокла и прилипла к нему складками после сна. Он горячий. Нил горячий. И раскрасневшийся, от щек до частей груди, открытых декольте, которое Эндрю жестоко изуродовал своими зубами, вплоть до участка живота, выставленного напоказ под его задранной рубашкой. Эндрю очень хочет снять с него эту чертову рубашку. — Нет, — говорит Нил, качая головой. — Не убеждай меня, что мы останавливаемся, а потом смотри на меня так. Прекрати это и дай мне немного воды. Эндрю почти уверен, что это сцена «король осматривает свое королевство» в кино, в этот момент. Пол — это его королевский балкон. Вздымающаяся грудь Нила — это толпа его верноподданных, его обширная территория. Он нащупывает одну из бутылок с водой, которая холоднее комнатной температуры и скользкая от конденсата. Пробка легко откручивается. Эндрю выпивает примерно половину одним глотком, а затем поднимает ее, приглашающе наклоняя горлышко бутылки. Нил услужливо приподнимается на локтях, затем на ладонях, а затем откидывает голову назад, чтобы Эндрю мог прижать край бутылки к нижней губе и осторожно влить ее в горло Нила. Эндрю собирается поглотить этого человека. Он собирается проникнуть пальцами в каждый уголок и трещинку Нила, внутри и снаружи, и найти точные комбинации, чтобы раскрыть его самые бесстыдные сексуальные звуки. Это будет делом всей жизни Эндрю, это потребление, пожирающее невозможность этого одного, очень конкретного человека. Он был чертовым идиотом, если думал, что это может быть что-то меньшее. Если у Кевина есть проблема, ему просто нужно принять участие. Буквально нет никого, кто бы позаботился о Ниле лучше, чем он. Эндрю поит Нила медленными глотками и наблюдает, как Нил наблюдает за ним, когда он это делает. Он ждет, пока бутылка опустеет, чтобы снова сесть на пятки и сказать: — Я не готов рассказать Кевину. — Рассказать Кевину? — спрашивает Нил, моргая на Эндрю, как будто он не в фокусе. — Насчет этого, — говорит Эндрю, указывая между ними. — Что ты ему сказал? — спрашивает Нил. — Насчёт чего? — Насчет этого, — говорит Нил, имитируя жест Эндрю кивком подбородка. — Ничего, — говорит Эндрю. Должно быть, он снова расплывается, не в фокусе, потому что Нил снова пару раз моргает и говорит: — Почему бы и нет? — Я не планировал признаваться в этом. — Ему? — спрашивает Нил. — Или себе? — Туше, — говорит Эндрю. — И сейчас? — спрашивает Нил. — Я должен сделать это правильно. — Как правильно? — Пока не знаю, — признается Эндрю. — Что ты на самом деле говоришь мне сейчас? — спрашивает Нил. — Это должно быть… частным. На данный момент. — Секрет, — предлагает Нил. — Секретным. — Да. — А если я посчитаю это глупым и ненужным? — Рассмеши меня. Нил внимательно изучает его. Маленькая морщинка разделяет его лоб, и Эндрю, которому наконец позволили, протягивает руку и разглаживает ее большим пальцем. Нил спрашивает: — Ты собираешься передумать? — Нет, — Эндрю чувствует, как морщины вновь формируются под его большим пальцем. Он нажимает сильнее и мягко добавляет: — Я пробовал. Не сработало. — Хорошо, — говорит Нил после паузы, которая тянется от «задумчивого» до почти «обеспокоенного». — Хорошо — это не да, — говорит ему Эндрю. — Да, — говорит Нил. — Если для тебя это важно, то да. Просто. Не навсегда? — Не навсегда, — обещает Эндрю. Нил быстро отводит голову от большого пальца Эндрю и запечатлевает поцелуй на внутренней стороне предплечья Эндрю. Он говорит: — Я голоден. — Я куплю тебе мороженое, — говорит Эндрю. — Сейчас конец октября. — Без разницы. Ему удается слезть с Нила, и они оба надевают более теплую одежду; Нил должен начать с новой рубашки. Эндрю очень заинтересован в проверке его пределов позже. Укутавшись, они идут в круглосуточное кафе-мороженое недалеко от кампуса. Воздух настолько холодный, что Эндрю приходится несколько раз топать ботинками по земле, чтобы согреться, и они с Нилом прижимаются друг к другу на светофорах, не вынимая рук из карманов, и целуются, по крайней мере, через один знак ‘гуляй’. Как и наркотики, это вызывает сильное привыкание. Реальная угроза общественному здоровью. В магазине Нил покупает что-то из темного шоколада с чили, почти черное. Эндрю пробует один кусочек, а затем съедает остаток чипсов с мятой, предвкушая, как от чили у него покалывает язык, когда он позже украдет его у Нила. Он ожидает, что мировая ось будет наклонена, но все остается по-старому. Тот же дерьмовый органический сорбет из лемонграсса, те же крошечные ложечки. Они проскальзывают в одну из покосившихся фанерных кабинок. Эндрю откидывается на спинку стула, вытянув ноги и напрягшись — для чего, он не знает. По другую сторону стола Нил наклоняется вперед и кладет левую руку на стол ладонью вверх. Эндрю сейчас в другом фильме, в каком-то ромкоме для проблемных молодых людей, он тоже протягивает руку и кладет ее поверх ладони Нила. Ноги упираются, руки тянутся. Пальцы Нила сжимаются на нижней стороне запястья Эндрю. Кончики пальцев Эндрю тщательно изучают мозоли Нила. Чили превосходит ожидания по дороге домой, и у Эндрю есть серьезные мысли о том, чтобы вернуть его Нилу с помощью небрежного минета, но: не торопясь, и так далее, и тому подобное. Вернувшись в общежитие, Эндрю притягивает Нила к себе на колени на диване и целует его, его пальцы крепко сжимают задницу Нила, таская его взад и вперед по настойчивому члену Эндрю, пока он не думает, что пути назад нет, но Нил не выдерживает и отчаянно смеется, упираясь руками в спинку дивана, чтобы остановить свой порыв, и утыкаясь лицом в шею Эндрю сбоку. Эндрю отталкивает его и опускает на гнездо, грубо манипулируя, пока не может обхватить Нила сзади, его колени упираются в подъем Нила, его нос прижимается к изгибу шеи Нила. Они все еще в гостиной, но нет абсолютно никаких шансов, что Эндрю ляжет в односпальную кровать один, в то время как его горстка вселенной спит в двадцати футах и одной стене от него. Он бормочет наставления в спину Нила, невозмутимо читает лекции о том, как быть лучшим коммуникатором, и засовывает свою свободно сжатую руку под рубашку Нила, чтобы прижаться к обнаженной коже и почувствовать ритм приглушенного веселья Нила. Нил рассказывает ему о новом дерьмовом парне своего партнера по лаборатории и разговаривает с ним на медленном, простом немецком языке с красивым акцентом, в то время как Эндрю отмечает умлауты и лигатуры рассеянными поцелуями на плече и шее Нила. Он выдает свой самый сокровенный секрет — полное отсутствие хладнокровия, когда дело касается Нила, его дикое обожание, — но он доверяет Нилу сохранить его. Нил засыпает первым. Его слова замедляются и начинают затихать. Эндрю терпеливо выслушивает предложения из пяти слов, на произнесение которых уходит двадцать секунд, и в конце концов даже они прекращаются. Последнее слово, которое произносит Нил, — «ананас», и Эндрю думает, что речь должна была идти либо о пицце, либо о Губке Бобе, но каждое слово произносилось так медленно, что он потерял представление о сути. Какая-то темная, сбившаяся с толку часть его убеждена, что он проснется один в постели, и это будет еще один гребаный сон, но к тому времени, когда он засыпает, он почти уверен, что это реально. Эндрю во сне недостаточно осознает себя, чтобы понять, насколько он глуп. — Верхний свет включается в какой-то момент ночи, о чем свидетельствует громкий всплеск звука, который быстро стихает. Это Мэтт и Кевин возвращаются, что было бы очевидно гораздо быстрее, если бы Эндрю не был в полусне, по-настоящему погруженный в это впервые за несколько дней. Он слышит, как один из них шепчет: — Они в гостиной, — а затем свет снова гаснет, и Эндрю снова погружается под воду. — Он все еще в гостиной, когда просыпается, и все еще рядом с Нилом. Они ворочались ночью, так что Эндрю моргает прямо в потолок, когда его глаза открываются, а Нил согнут в странной треугольной форме, уткнувшись лицом в бок Эндрю. На кухне слышится движение, тихое шипение и щелчки, когда кто-то начинает варить кофе. Эндрю откидывает голову назад, как будто каким-то волшебным образом сможет видеть сквозь диван, но не тут-то было. Вместо этого он прочищает горло, пытаясь достаточно увлажнить губы, чтобы запугать того высокого идиота, который решил разбудить Эндрю утром после того, как у него было четыре околосмертных опыта, связанных с членом. Он никогда не испытывал такого сильного похмелья, как в этот момент. Звуки кухни становятся ближе, а затем над спинкой дивана появляется перевернутое лицо Мэтта. — Доброе утро, — бодро говорит Мэтт. — Ты встал! — Я ненавижу тебя, — говорит ему Эндрю. — Это чистая жизнь, Миньярд, — говорит Мэтт. — Вот так я остаюсь свежим, как маргаритка. — Ты пьешь, как рыба. — Я не пил прошлой ночью, — возражает Мэтт. — И я не курю. Масса странной формы на боку Эндрю шевелится, а затем произносит: — Довольно низкая планка, приятель, — что звучит на удивление четко, учитывая, что его губы, вероятно, слиплись с рубашкой Эндрю. — Что ж, я рад за тебя, — говорит Мэтт. — Я рад, что ты, наконец, разобрался с этим. При этом Нил высовывает голову из-под одеяла. Его волосы настолько тщательно взъерошены, насколько Эндрю хотел бы, чтобы остальная часть его тела была. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Нил. — Вы двое, — говорит Мэтт. Появляется деревянная ложка, с которой капает тесто для блинчиков. Мэтт жестикулирует им в их сторону. — Ты знаешь, все это дело. — Ты рассказал Мэтту? — спрашивает Нил, переводя острый взгляд на Эндрю. — О, привет, кухня горит, — говорит Мэтт. — Я лучше пойду взгляну на это. — Нет, — говорит Эндрю Нилу. — Я никогда в жизни ничего не рассказывал Мэтту Бойду, — он тянется к нескольким самым непослушным прядям волос Нила, пытаясь привести их в порядок, чтобы они не выглядели так сильно, как стихийное бедствие. Нил закрывает глаза и опирается на ладонь Эндрю. Эндрю чувствует укол чего-то, мимолетно напоминающего ярость, и очень, очень осторожно перемещает особенно вызывающую прядь волос на другую сторону пробора Нила. На кухне начинается шипение, а затем слева раздается скрип и шарканье. Последним должен быть Кевин, вызванный тем мифическим флейтистом, которого все знают как «Бэкона». Эндрю медлит столько, сколько, по его мнению, может, а затем убирает руку с головы Нила и перекатывается на живот, чтобы не было похоже, что он провел всю ночь, пытаясь соединить их вместе. — Привет, ребята, — говорит Кевин, зевая, когда шаркает через дверь спальни. — Это бекон?