Гематология

      Никто не понимает, что происходит.       Там, где секунду назад стоит Тога, раздаётся взрыв. В воздух взметаются пыль и крошки асфальта, поднимаются клубы розового дыма, на мгновение заслоняющие злодейку от любопытных глаз. Урарака жмурится и делает шаг назад, зажимая уши ладонями — хоть по мощности этот взрыв не сравнить даже с самым крохотным из арсенала Бакуго, хлопок от него эхом отдаётся в барабанных перепонках. Волна жара бьёт в лицо, как ни странно, не причиняя боли. Немного придя в себя, Очако с тревогой осматривается. Тсу — невредимая, слава богам! — обнаруживается цепляющейся всеми конечностями за каменный карниз здания. В кольцах её языка качается темноволосая девушка, видимо, спасённая от взрыва — заглянув в её испуганное лицо, Урарака понимает, что видела её незадолго до того, как забежать в дом вслед за Химико.       Химико. Где же она?       Урарака резко поворачивается. Сначала она думает, что Тога использует взрыв для побега (не то чтобы ей действительно нужны были отвлекающие манёвры, чтобы скрыться) — но, присмотревшись к пятачку обугленной земли, Очако судорожно глотает ртом прохладный воздух. Грудную клетку сдавливает леденящий ужас, сердце, кажется, замерзает внутри и разбивается на горсть стеклянных осколков — но она не может проронить ни звука. Урарака молчит, даже когда в завитках осевшей пыльно-розовой завесы мелькает лежащее на земле тело. Оно такое крошечное, что на мгновение Очако кажется, будто Тоге оторвало конечности — ужасные картины проносятся перед глазами, одна быстрее другой, и она едва удерживается на ногах. В голове не остаётся ни одной мысли: лишь крутится на повторе, словно заевшая пластинка, их с Тогой последний разговор.       «О чём ты вообще?! Что ты пытаешься сказать мне, Тога?»       Она даже не попыталась её понять. А теперь и не сможет, потому что Химико мертва. Она мертва. М е р т в а. Мертва?       В дыму мелькает какое-то движение. Оцепеневшая, Урарака широко распахивает глаза — больше всего она боится, что это всего лишь галлюцинация. Никто не выживает, оказавшись в эпицентре, так? Это — константа, закон, правило. Это новая реальность, в которой ей нужно учиться жить. И всё же… Очако делает слабый, неуверенный шаг вперёд. Одновременно с этим за её спиной раздаётся шум — Тсу вместе со своей ношей грузно приземляется на землю, взметнув медно-рыжее облачко песка. Она помогает пострадавшей опуститься на землю, а сама по-лягушачьи присаживается на корточки рядом. Кажется, они не пострадали — неудивительно, если даже Урарака, на расстоянии в несколько шагов от прогремевшего взрыва, не получила ни царапинки.       — Что это было, ква? — морщится Тсу, ощупывая осторожными пальцами неестественно-длинный язык. Урарака едва следит за ней боковым зрением — всё её внимание сейчас приковано к картине, разворачивающейся в дыму. Она выдаёт желаемое за действительное, или крошечный силуэт на земле слабо шевелится? Это настолько занимает её мысли, что Очако не обращает внимания на то, как необычно её желание видеть Тогу живой, здоровой — здесь, рядом. Ответ на её невысказанный вопрос звенит в воздухе:       — Это всё моя причуда! — рыдает спасённая девушка у неё за спиной. Урарака с трудом переводит на неё опустошённый взгляд. До сознания всё доходит с трудом, как сквозь океаническую толщу — но вместо солнечных бликов на поверхности воды поджидают лишь бензиновые разводы нефти. Очако моргает, чтобы расплывшаяся картинка перед глазами вновь стала чёткой. Два расфокусированных изображения девушки становятся одним — она, обхватив колени руками, ревёт, размазывая по лицу тушь, грязь и слёзы. От её ладоней идёт розовый дымок — и Урарака не может перестать на него смотреть. — Пожалуйста, простите! Меня зовут Кико. Я так испугалась того огромного монстра, которого показывали по всем экранам… пыталась найти укрытие… а потом вы вывалились из переулка, и сражались с той злодейкой… и я- я…       Тсу заботливо подставляет плечо, чтобы девушка могла выплакаться. Урарака хочет помочь им, правда хочет. Она пытается думать о тех жизнях, которых могла бы сейчас спасать, о бедной истерящей Кико, о своей лучшей подруге, но не может — её словно парализует. Розовый дым неслышно рассеивается над их головами, словно свет от китайского фонарика над водой.       — Вы сказали… ваша причуда? — шепчет она.       Девушка торопливо кивает:       — Я хотела помочь! Я выстрелила в неё, в злодейку, квирком, но взрыв получился слишком мощным, и я так испугалась, что задела вас... м-мне нужно было предупредить, но он не опасен, правда! Вы ведь в порядке?       Она с надеждой смотрит на Очако. Та заторможенно кивает, а потом, собравшись с мыслями, делает несколько быстрых шагов вперёд, туда, где ничего не видно из-за дыма. За спиной раздаётся жалобное, вопросительное кваканье Тсу, но Урарака притворяется, будто не слышит этого. Её манит за собой крошечная тень на земле. Заслышав шаги, она неуклюже приподнимается, очертания тела смазываются, словно на испорченной плёнке.       Урарака понимает, что произошло, ещё до того, как Кико кричит о своей причуде, понимает каким-то шестым чувством, понимает, когда видит светлый затылок, на котором оседает мягкая розовость причуды. Она видит маленькую Тогу Химико в тот самый момент, когда в воздухе звенят слова — «Мой квирк отбрасывает человека обратно в пятилетний возраст!» — и застывает перед ней гипсовой статуей. Маленькая девочка (Тога) сидит на полу, растерянно комкая ткань юбки, ставшей ей чересчур большой. Светлые волосы не уложены в привычные пучки, вместо этого они неаккуратно рассыпаются по плечам, будто жидкое золото. Вместо улыбки на худом лице лишь подрагивает верхняя губа, говорящая о том, что девочка (Тога) вот-вот заплачет или рассмеётся. Наконец разглядев возвышающуюся над ней Урараку, Химико ахает и прикрывает испачканными ладошками рот. Вокруг ногтей у неё бордовые полумесяцы, и Очако правда надеется, что это всего лишь грязь.       В этой крохе практически невозможно узнать маньячку, терроризирующую всю Японию уже не первый год. Не меняются только её глаза. Урарака заторможенно скользит взглядом по детской фигурке, машинально отмечая, что девочке наверняка холодно сидеть прямо на голой земле, а когда снова смотрит ей в лицо, едва не отшатывается. Ребёнок пялится на неё со смесью восхищения, испуга и недоверия — по-кошачьи жёлтые глаза с узким зрачком комично расширяются, словно Химико видит перед собой не уставшую грязную девушку в потрёпанном костюме, а как минимум известную на весь мир актрису, и до сих пор не может в это поверить.       А ведь она смотрела так на Очако с самого первого дня знакомства — словно в мире нет ничего, кроме неё (словно она готова уничтожить всё, кроме неё). Эта мысль пронзает, словно пресловутое остриё одного из любимых ножей Тоги, с которыми она никогда не расстаётся. Один из них — самый крупный, с зазубренной армейской рукояткой, лежит подле девочки. Оружие выглядит чужеродно, словно неподходящая деталь конструктора или затесавшийся в игрушечный набор брак. Урарака отпинывает нож подальше. Она правда не хочет знать, в каком возрасте Химико научилась с ними обращаться. Тога игнорирует её движение.       — Вы очень красивая, сестрёнка, — застенчиво говорит она. Кажется, девочка хочет добавить что-то ещё, но не решается — и от волнения принимается кусать костяшки пальцев. В тусклом свете блестят уже наметившиеся белоснежные клыки, оставляющие на детской коже красные следы, и Очако сглатывает. Она вспоминает отрывки из газет — все в один голос кричали, как рано у Тоги появилась причуда. Это значит, что сидящая перед ней девочка уже несколько лет чувствует тягу к крови. Это не добавляет ситуации оптимизма. Стараясь не думать о чужой причуде, Урарака присаживается перед девочкой на одно колено. Химико доверчиво склоняет голову набок — кажется, её не пугают непривычная обстановка, странная одежда и взрослая незнакомка прямо перед собой. Очако часто имеет дело с детьми, чужими и знакомыми, и правда любит проводить с ними время — но конкретно в этот момент она совершенно не знает, с чего начать.       — Спасибо. Меня зовут Очако, — неловко произносит она, пытаясь улыбнуться как можно беззаботнее. — А тебя?       — Я — Тога! Тога Химико! — радостно улыбается девочка в ответ, явно довольная, что на неё обратили внимание. Впрочем, её положительный настрой быстро сменяется неуверенностью. Очако хотела бы сказать, что никогда прежде не видела её такой растерянной, но это было бы ложью. Разве не она сама довела Тогу до слёз всего полчаса назад? Разве не она была причиной происходящего? Девочка, не подозревая о её внутренних терзаниях, тихо продолжает. — Я… я совсем не помню, как сюда пришла. Где моя мама?       Урарака долго молчит. Что она знает о родителях Тоги? На ум приходит только то злополучное интервью, которое они дали после… инцидента с убийством одноклассницы Химико. После их первой встречи в лагере, Очако пересмотрела все материалы по её делу, сама не понимая, для чего (кажется, её уже тогда тянуло к маньячке с непостижимой силой) — и теперь может воссоздать слова матери Тоги почти дословно.       «Этот ребёнок — жуткий демон. Она была безнадёжной с самого рождения»       На Очако накатывает тошнота. Эти слова было немного легче воспринимать, когда всё их общение с Тогой ограничивалось взаимными попытками друг друга прикончить. Теперь от воспоминаний о них ей становится нехорошо. Девушка напоминает себе: в интервью речь шла не о маленькой девочке. Родители Тоги отказывались не от ребёнка, они говорили о монстре, который убил невинную школьницу, а потом высосал её кровь через трубочку. И пятилетняя Химико, конечно, не имеет абсолютно ничего общего с пятнадцатилетней. Урарака повторяет это, как мантру, надеясь убедить саму себя, что верит в это. Что маленькая Тога не напоминает ей взрослую, что этот внимательный взгляд кислотно-жёлтых глаз, словно наживо сдирающий с неё кожу — совершенно нормален для ребёнка.       — Твоей мамы здесь пока нет, — осторожно говорит Очако. — Ты не против, если я недолго побуду с тобой вместо неё?       Тога теребит в пальцах ткань жёлтой кофты. В одежде на пару размеров больше нужного, в этом ужасном гигантском воротнике, она кажется ещё мельче и слабее, чем на самом деле. Урарака невольно вспоминает себя в её возрасте. Несмотря на то, что дома частенько не было денег на горячий ужин, родители делали всё, чтобы она ни в чём не нуждалась. Даже в самые голодные времена, когда отец метался от одной подработки к другой, а мама пропадала на сменах, Очако не была такой крошечной, хрупкой и слабой. А Тога — из обеспеченной, хорошей семьи — выглядела именно так. Чем сильнее Урарака старается об этом не думать, тем больше ужасных мыслей лезет в её голову, грозя пробить черепную коробку.       — Я не против, — наконец тихо произносит Тога. — Но когда мама вернётся, отведи меня к ней.       «Она никогда не была нашей дочерью»       Испуганный женский голос эхом раздаётся в голове Очако. Пытаясь его заглушить, она осторожно протягивает к девочке руку — та мгновенно приникает к ней в объятия, позволяя себя коснуться, заправить за уши чёлку — та намного длиннее, чем у взрослой Тоги — и подтянуть повыше болтающиеся рукава кофты. Именно в такой позе их находят Тсу и Кико. Урарака слышит пружинистую поступь Асуи и лёгкие шаги её спутницы ещё до того, как они появляются в поле зрения. Тога тоже их замечает — и настороженно вскидывается, словно вспугнутый в высокой траве кролик. Она теснее прижимается к Очако, прячет лицо у неё на груди и затихает, напряжённая, как струна. Урарака хмурится и оборачивается. Ей сразу становится понятно, что так испугало девочку — Тсуи и Кико смотрят на них с ощутимой и всё нарастающей тревогой. Мозолистые пальцы Асуи лежат на кнопке пейнджера, и Очако хмурится.       Каким-то рефлекторным движением героя — кто-то посторонний, возможно, назвал бы его материнским — она прячет Тогу от их испуганных взглядов. Одну руку Очако вытягивает вперёд, а вторую машинально кладёт на мягкий светлый затылок девочки. Та ластится к её ладони, как котёнок, и даже не вздрагивает, хотя любое движение со стороны Тсу вызывает у неё панику. Урараку правда пугают настолько развитые инстинкты у пятилетнего ребёнка. Она всегда думала, что Тога приобрела их только после того, как оказалась в бегах.       — Всё в порядке. У нас всё хорошо, — тихо, но твёрдо произносит Очако.       Тсу медленно кивает, вовсе не выглядя убеждённой.       — Будьте осторожны, — отзывается Кико, кусая губы и всё ещё всхлипывая. Вот уж у кого точно не всё в порядке. Она смотрит на Тогу с явной опаской, и девочка это чувствует — её маленькие руки впиваются в плечи Очако до боли, а сама она съёживается ещё сильнее, словно собирается в конце-концов исчезнуть. — Я очень редко использую квирк. Его действие может пройти в любой момент. Нужно скорее её обездвижить и доставить к героям, прежде чем срок трансформации истечёт.       — Я сказала, что всё в порядке, — с нажимом повторяет Урарака.       Тсу не нужно долго убеждать, она доверяет ей всецело — и потому докладывает командиру отряда о сложившейся ситуации в максимально нейтральных формулировках. Тот обещает прислать подмогу, как только сможет (вряд ли это случится быстро, Гигантомахия и остальная Лига всё ещё громят город). Кико смотрит на неё круглыми глазами и заламывает пальцы:       — Но её ведь нужно арестовать как можно скорее, разве нет?       Урарака отказывается верить собственным ушам: как она может говорить подобные вещи прямо при маленькой Химико? Как будто она не понимает… Очако продолжает гладить её по голове, не удостаивая Кико ответом. К своему ужасу, она не понимает, что чувствует при слове «арестовать». Как вообще можно размышлять о таком, когда тёплый вес на её руках успокаивающе ворочается и кутается в безразмерную кофту, пахнущую железом, какими-то сладостями и Тогой. Урарака мысленно одёргивает себя — скоро этот ребёнок снова станет одной из самых разыскиваемых злодеек Японии. Она ведь монстр! Химико убивала людей, пила их кровь, угрожала друзьям Очако… Её должна порадовать возможность отомстить, ведь так? Быстрое задержание без крови и лишних жертв. Урарака прикрывает на мгновение глаза, пытаясь проанализировать собственные смятённые чувства. Ей рисуется образ Химико, закованной в кандалы в подземельях Тартара. Без свежего воздуха, без общения — кто позволит посещать её, способную идеально сымитировать любого человека? — без будущего. Она представляет Тогу, постепенно сходящую с ума. Одинокую до безумия. Винящую её в произошедшем.       Урарака снова смотрит на маленькую Химико, свернувшуюся на её руках тёплым клубком. Девочка сосредоточенно слушает её сердцебиение и сопит. Тсую, не решаясь подойти ближе, чтобы не спугнуть ребёнка, осторожно произносит:       — Очако, не забывай, что она…       — Я знаю, — перебивает Урарака, не чувствуя даже сотой доли той уверенности, которую демонстрирует. — Я знаю, кто она такая.

***

      — Значит, я сначала была большой, а потом стала маленькой? — в очередной раз спрашивает Тога.       Очако, привалившаяся спиной к стене, смертельно уставшая, терпеливо кивает. Химико оказывается очень активным ребёнком — она успешно развлекает себя, с энтузиазмом возясь с книжками и игрушками, обнаруженными в детской комнате Токийского изолятора. Сюда их привезли несколько часов назад — Цукаучи по телефону объяснил, что Тогу, даже в таком положении, нельзя выпускать за пределы тюрьмы. При работе с мимиками действуют строгие протоколы: ни шагу из комнаты, ни на секунду не прерывать видеонаблюдения, всегда оставаться на связи. Вообще-то, контакты с ними тоже должны быть строго ограничены… но эй. Как будто Урараке есть дело до правил. За время её добровольного заключения Очако пытаются выгнать больше раз, чем она может сосчитать — но почему-то безуспешно. Она остаётся, сама не знает, зачем. Может, всему виной огромные глаза Химико, жалобно глазеющие на очередного соцработника или охранника. А может, Урарака пытается оправдаться перед самой собой, мелочно сделать вид, что она пыталась Тоге помочь, но ничего не получилось.       Как бы то ни было, они с маленькой Химико быстро находят общий язык.       К удивлению Урараки, Тога не отличается от других детей. Вернее, почти не отличается. Очако немного нервируют голодные взгляды, полные обожания, которая девочка кидает на неё из любого угла комнаты, но она быстро понимает — Химико вовсе не хочет напугать. Иногда на неё нападает странный приступ привязанности, кажущейся почти болезненной — и тогда девочка со странным блеском в глазах бросается к героине на колени, или до боли в рёбрах обнимает, или прижимается к груди. Отскакивает она также быстро, и на все осторожные вопросы в ответ лишь молчит, кусая губы до крови и лихорадочно краснея. Очако не настаивает, хотя всё внутри у неё потихоньку рушится от невозможности, незнания, как помочь. У Тоги уже сейчас проблемы с привязанностями — она не может быть искренней со своими чувствами, и они разъедают её изнутри, словно щёлочь. Обычная детская симпатия в её случае обращается кошмаром, невысказанные слова гниют где-то под рёбрами, собираются в уродливый ком в горле.       Урарака знает — от взрослой Химико — что её язык любви построен на крови. Восхищении красотой смерти, восхвалении уродливого, тяге к тому, что отпугивает обычного человека.       Видимо, это действительно тянется за ней всю жизнь, с самого детства. Только пятилетняя Тога, в отличие от своей чуть более поехавшей зрелой версии, не говорит ни о чём вслух, словно на разговорах о «ненормальном» стоит строжайшее табу. Урарака вспоминает родителей Химико, их искажённые отвращением лица на том интервью, и понимание горькой желчью разливается где-то в низу её живота. В Тоге столько любви — всегда было — но они отказывались её видеть. Очако должна хотя бы попытаться.       — У Тсую такие красивые волосы, — по большому секрету сообщает ей Тога прямо в ухо, сразу после того, как они прощаются с Асуи и Кико у дверей служебного фургона, обнесённого решёткой.       — Вчера я видела в парке очень милого мальчика, — Химико ковыряет ногой пол, широко улыбаясь и демонстрируя очаровательную щель в зубах между острыми крупными клыками. У взрослой Тоги её уже не будет. — Но мама запретила мне к нему подходить.       — У тебя такое ми-илое имя, сестрёнка Очако! — с восторгом тянет Тога, когда они уже оказываются в изоляторе. — Я бы хотела такое же. Может, я была бы миленькой, как ты.       Очако чувствует, как уголки губ, растянутые в милой улыбки, печёт. Она надеется, что за беззаботной фальшью не видно всей глубины её отчаяния. Боги, как эта девочка, видящая красоту во всём — пусть и особенную, непонятную другим — превратилась в ту самую Тогу Химико, являющуюся Урараке в кошмарах? Что её родители с ней сделали. Что общество с ней сделало. Как это исправить.       Почему ничего нельзя исправить?       — Химико-чан, — зовёт Очако. Девочка с готовностью бросает раскраски (на бумажных листах так много красного, что Урараке становится дурно) и бежит к ней, подпрыгивая и высоко поднимая руки. Урарака ловит её — и, спустя секунду размышлений, шутливо касается лба пятью пальцами, обнуляя чужой вес. Тога радостно визжит, оказавшись в воздухе, и смешно перебирает конечностями, пытаясь летать. Всем детям нравится Антигравитация — даже тем, из которых потом вырастают убийцы.       «И знаешь, что я сделала, Очако? Я использовала твою причуду, чтобы сбросить её с во-от такой высоты!»       Очако кружит с девочкой по комнате, позволяя ей отталкиваться от стен и потолка, поднимая в воздух игрушки и предметы мебели. Они дурачатся, пока Урараку не начинает тошнить (хотя она не уверена, виной ли этому причудные перегрузки или печаль, выскабливающая её внутренности изнутри при виде радостной улыбки Химико). Она приземляется и ловит девочку, после аккуратно опуская обратно на пол. Та — раскрасневшаяся, улыбчивая — в несдержанном порыве обнимает Урараку за шею. Охваченная эмоциями, девочка не может сдержаться. Слова льются из её свободно раскрытого рта и ударяются о землю, жуткие и неотвратимые, как любая искренность:       — Это было так весело! Ты такая хорошая. И почти такая же красивая, как кровь, — голос Химико срывается. Она жмурится, словно готовится к потоку ругани.       Очако вздрагивает, но не отводит от неё взгляда, не пытается остановить — и не ругает. Для девочки такая реакция явно в новинку — она нерешительна, словно зверёк, которому протягивают угощение вместо того, чтобы ударить. Урарака с тоской думает, что Химико не может поверить, что на неё не собираются кричать и обличать в «ненормальности». Не может поверить, что кто-то принимает её такой, какая она есть.       — Ничего страшного, — подбадривает её Урарака, пытаясь звучать как можно естественней. — Спасибо. Это очень мило, Химико-чан.       Тога смотрит на неё недоверчиво и обиженно, словно думает, что над ней издеваются. Когда девочка понимает, что Очако настроена серьёзно, что она считает, что её слова о крови — милые, её буквально выворачивает — слова всё выплёскиваются и выплёскиваются, стекают по подбородку на пол и читаются в её огромных кошачьих глазах со зрачками, напоминающими острые иглы. Чем дольше она говорит, тем потеряннее и уязвимее выглядит. Но Урарака не боится — она готова принять всё, что угодно. Она так отчаянно хочет помочь, так ужасно желает понять.       — Правда же она красивая? Кровь? — переспрашивает Тога, всё ещё ожидая наказания, осуждения, криков. Когда ничего из этого не следует, она нерешительно улыбается. — Правда-правда? Я не хочу тебя обидеть. Но это ведь не мерзость. Это не страшно. Она не страшная, и я тоже не страшная! Я хорошенькая, прямо как ты, Очако. Я не чокнутая. Я не ужасная. Ведь правда? Правда?       На последних словах из её глаз брызжут слёзы, и Химико размазывает их по лицу, всё ещё улыбаясь, словно физически не может прекратить. Эта истерика выглядит жутко и неправильно. Но Урараке плевать — она сама едва не плачет, когда в очередной раз притягивает девочку в успокаивающие объятия.       — Конечно, ты не ужасная. И не мерзкая, — шепчет она. — Если тебе нравится кровь, это нормально. У тебя восхитительная причуда.       Химико успокаивается так же быстро, как и выходит из себя — она так привыкла задвигать свои чувства на верхнюю полку, закрывать их на замок и забывать до тех пор, пока сдерживаться станет просто невыносимо, что задавить истерику на корню для неё проще простого. Неудивительно, что Тога-взрослая всегда прямо говорит о том, что думает — будь это милая на её взгляд безделушка, или желание вскрыть кому-то глотку, чтобы полюбоваться фонтаном крови. Раньше Очако считала это ненормальным, теперь она не знает, что думать. Она закрывает глаза, вымотанная происходящим не меньше, чем сама Химико. Некоторое время они просто сидят так, опустошённые и измученные.       — Ты сказала, я вырасту, — тихо произносит Тога. — Какой я буду?       Жестокой. Неуправляемой. Быстрой. Способной скрыться с места преступления за считанные секунды. Безумно талантливой и злой.       — Самой-самой лучшей, — обещает Очако.       — У меня будет много друзей? — не успокаивается Химико, довольно покрасневшая от похвалы. — Мы с тобой подружки?       Урарака сглатывает. Она как наяву видит перед собой изуродованное тело Твайса — груду мяса, бурой жижи, обрывки чёрно-белой маски и птичий пух, ветром гонимый всё дальше от места убийства. Слышит голос, полный затаённой обиды на весь мир: «Джин был мне словно дорогой старший братик». Острое чувство тоски и невосполнимой утраты спускает вниз по пищеводу.       — Конечно, все будут хотеть с тобой дружить, — легко слетает с её губ. — И я тоже.       Тога рассеянно улыбается. Последний её вопрос звучит глухо, и Очако понимает, что измотанная девочка проваливается в сон.              — Я ведь буду похожа на тебя? Или на Тсу? На мою маму, может быть?       — Ты ни на кого не будешь похожа, — качает головой Урарака. — Ты — это ты. Тога Химико. Тебе не нужно быть кем-то другим, никогда не было нужно… — окончание её фразы звучит под тихое сопение Химико. Очако старательно сторожит её сон, прежде чем сама неосторожно проваливается в забытьё. События дня, от встречи с Тогой в том доме и до сегодняшней минуты, в её сновидении теряют очертания и расплываются. Сквозь сон она чувствует чужие ласковые прикосновения — кто-то касается её волос, губ, прикрытых век — но почему-то никак не может вынырнуть в реальность, балансируя на тонкой грани между ней и фантазией.       Когда ей наконец-то удаётся открыть глаза, тяжесть на плече кажется совсем не детской. Ещё не успев испугаться, Урарака осторожно скашивает взгляд вниз — Тога Химико, завернувшаяся в её кофту, лежит рядом, закинув на Очако конечности и лениво выписывая пальцем восьмёрки на её бедре. Урарака замирает. Почему здесь всё ещё нет толп охраны? Разве камеры не работают? Почему Химико не убежала, почему она касается её, почему-почему-почему…       — Ты слишком громко думаешь, Очако-чан, прекращай, — насмешливо произносит Тога. Несмотря на издёвку, её голос холоден и сух. Обычно Химико так не звучит — в её духе скорее восторженные писки, маньяческий смех и кокетливые поддразнивания — и у Урараки по спине бегут мурашки. Она молниеносно вскидывает ладонь с растопыренными пальцами, но Тога даже не дёргается, будто совсем не боится быть отправленной к потолку. Её пассивность, и горячее тепло, прижимающееся к боку Очако, сильно выбивает из колеи.       Ей просто нужно дотронуться до Химико, активировать причуду — и отправиться за подмогой. Тога ведь даже не вооружена, если не считать клыков и когтей. Она лежит здесь, практически обнажённая, прильнувшая к Очако, тихая и… Урарака измученно прикрывает глаза и опускает руку. Она не может причинить боль человеку, которого буквально несколько часов назад носила на руках по комнате и которому вытирала слёзы. Просто не может. Ладонь безвольно падает на пол, квирк, так и не использованный, ласково жжёт подушечки пальцев, а Очако, обречённо уставившаяся в потолок, молится всем богам, чтобы никто сейчас не зашёл в комнату.       — Почему ты здесь? — наконец спрашивает она, не в силах молчать.       Тога издаёт короткий смешок, отдающийся Урараке куда-то под рёбра, и задумчиво пожимает плечами. Это движение заставляет их ещё ближе притереться друг к другу, как будто это вообще возможно. Очако невольно вдыхает запах чужих волос — Химико пахнет кислыми конфетами, разочарованием, кровью (конечно, как будто может быть иначе) и, почему-то, самой Ураракой. Кусочек её плеча, который Очако может разглядеть со своего ракурса, цвета белого мёда — и ей отчаянно хочется до него дотронуться. Это почти не кажется неправильным. Как и то, что Тога наконец-то поднимается, плавно перетекая с её плеча на бёдра. Она возвышается над Ураракой, словно богиня с фресок в синтоистских храмах — непреклонная и надвигающаяся, словно ураган.       Очако сглатывает, и Химико следит за движением её горла жадными глазами.       — Почему я здесь? Ну же, Очако-чан, какая ты глупенькая и забывчивая, — качает головой Тога. В её голосе — показное веселье, горечь, и вместе с тем, какая-то невысказанная надежда. Возможно, Урарака путает её с благодарностью — она никогда не была такой проницательной, как Химико. — Сама хотела со мной дружить.       Значит, она обо всём помнит, понимает Очако, и во рту у неё пересыхает. Она не знает, как реагировать. Жёлтая радужка глаз Тоги подрагивает, как огонёк свечи. Она волнуется? Не верит в слова Урараки? Ждёт, пока та откажется от них, как отказалась от неё тогда, в том доме? Когда заставила её плакать, заставила её бежать.       «Тебе придётся жить с последствиями»       — Неужели ты меня обманула, Очако-чан? Стыдно врать детям, — продолжает Тога, и наконец-то Очако слышит за её злобной, едкой насмешкой тоску. Возможно, она впервые правда не понимает, искренней ли была с ней Урарака. Это понимание разбивает её сердце на кусочки. — Вот она я. Тога Химико. Такая, какая есть. «Самая-самая лучшая», помнишь?              — Точно, — шепчет Урарака. Химико под её ладонями замирает, как пойманная птица.       Она не может помочь той маленькой девочке. И не вернёт ни одну из отнятых жизней. Но, может быть, если Очако постарается… ей больше никогда не придётся видеть, как Тога Химико плачет. Может быть?              — Самая-самая лучшая.