Fright Night

      Я не была на сыпучем песке и не под открытым небом. Я была в кровати — в своей выделенной Мортисом комнате, укутанная кем-то заботливо в одеяло. Сонливость то подступала назад, то отступала; я попыталась вновь заснуть, но пролежав так минут пятнадцать, поняла, что просто не могу. В непонимании, приподнявшись с кровати, я осмотрелась. Всё еще была ночь, но не столь глубокая. Казалось, я поспала лишь часа два. На моём белом платье были крупинки песка — еле заметные, но дали вспомнить о том, что было этой ночью. На теле ещё сидела лесная грязь, та самая, с которой я находилась на грани жизни и смерти. Точнее, смерть меня уже забирала.        Тяжело вздохнув, я решила для себя, что будет лучше походить в своих шортах и белой майке, которые все так же были на моем теле. Так было немного лучше. Конечно, одежда под низом тоже не была чистой после всего, что произошло, но у меня не было другой, и так я хотя бы чувствовала себя немного комфортнее.       Аккуратно поднявшись, сняв платье и натянув ботинки, я провела рукой по шершавой поверхности тумбочки и нащупала коробок спичек.       Выйдя в коридор, я побрела по холодному полу в полной темноте; почему то желание зажечь спичку не было в приоритете, словно не хотела прерывать эту мирную, комфортную мглу. Я не испытывала страха, как в первый раз, когда оказалась в этом особняке. Казалось, что самое худшее уже позади?       На ощупь провела рукой по стене, ловя изгибы двери. Третья комнатa — Мортиса. Коротко постучала, но отозвалась только гнилостная тишина. Я медленно потянула за ручку. Дверь поддалась почти бесшумно. В комнате, на удивление, никого не было.        На столе, на ощупь я нашла металлическую конструкцию, напоминающую ночник — похожая стоит у меня в комнате. Рефлекторно просунув туда руку, я нащупала свечу. Использовав спички, я смогла лучше осмотреть комнату. Было некультурно рыться тут, но, не думаю, что Мортис бы соизволил мне показать свою обитель.        Окно было прикрыто тёмно-фиолетовой портьерой. На столе было множество записей и книг. Некоторые были открыты, словно он засыпал, прямо при прочтении их. В некоторых были аккуратные закладки. На краю стола, среди чернил и перьев разных размеров, была красивая отлитая из темного стекла ваза — в ней ютились две завявшие розы. Мне показалось странным, что роз не три; казалось бы, маленькое несоответствие, но бросалось в глаза.       Так же в углу комнаты располагалась кровать с балдахином, выполненная из темного, почти черного натурального дерева. Каркас кровати был украшен изысканной, витиеватой резьбой в виде готических узоров с элементами растительных орнаментов. Постель была застелена бархатом и шёлком, но кровать оказалась идеально заправленной; оно и неудивительно, учитывая, что Мортис не любитель много спать.        В заинтересованности я подошла ближе к столу и глянула его записи. Это был красивый каллиграфический почерк, выточенный годами.

Было бы у меня столько свободного времени, как вечность, я бы тоже хотела столь красиво писать. Это же целое искусство.

Вчитавшись в записи, там в основном велась работа над какими-то экспериментами, исписанными формулами, расшифровки которых я не знала. Глянув на открытую книгу, я тут же отвела взгляд, понимая, что ни слова не разберу — латинский язык. Я осознавала, что это неправильно, что это, вероятно, что-то личное, но... Мне стало интересно узнать, о чём он писал. И это желание было чем-то запретным, чем-то, что вызывало у меня болезненное стремление к познанию. Ровно так же, как когда я впервые докоснулась до книги в золотой обложке.       Я опустилась на стул, закинув ногу на ногу, подобрала стопку листочков и начала читать попавшую под руку страницу.       «Всё течёт, всё меняется, словно неумолимый водоворот бытия. Могу ли я считать себя живым, если моё существование — это бесконечная река, не знающая ни истока, ни устья? Порой мне кажется, что мы — лишь мимолётные присутствующие, разрезающие светом в бездне времени. Даже если бессмертие удерживает оболочку, то, что внутри, неизбежно рассыпается.» Я чуть медленнее перевернула лист, задумчиво осматривая записи.       «Всё же в той формуле что-то было не так.       Есть ощущение, которое я не могу определить. Возможно, я просто слишком далеко ушёл от того, что когда-то считал нормой.       Я продолжаю, но не уверен, что понимаю тех, ради кого всё это началось. Их чувства остаются для меня чем-то, что можно наблюдать, но не разделить.       Остановиться — значит признать, что всё было напрасно. Продолжать — значит идти дальше, не имея подтверждения, что это вообще имеет смысл.       Для чего тогда всё это? Эти записи, попытки, выводы — если они не приводят ни к чему, что можно назвать завершением?       Я допускаю, что результат существует. Но чем дальше я продвигаюсь, тем отчётливее понимаю: даже если он есть, он не будет тем, чего я ожидал.» Свеча на столе давала тёплый, неровный свет, окутывая аккуратные буквы.       Дальше листочек был на латыни, как и многие, которые я благополучно пропускала, но, даже не зная, что там написано, я быстро пробежалась по нему, словно таким образом смогу понять, что скрывается за неизвестными мне языком. По отступам и запятым, казалось, это было стихотворение.       «Vitae non est perpetua, sed mortis venit pulchra,       Inter noctem et lucem, animo meo recondito.        Non est dolorum finis, nec est spes aeterna,        Tamen quaero pacem, ubi non sit dolor.» Я порылась на столе и сквозь записей на латыни нашла ещё пару, на знакомом мне языке.       «Мне кажется, я сам создаю для себя пределы и живу внутри них. Чем дальше я продвигаюсь, тем меньше понимаю, куда именно иду. То, что раньше казалось ясным, теряет очертания. И чем сильнее я пытаюсь это удержать, тем быстрее оно ускользает.

Предпоследний листочек.

      «Смутно помню, каким был раньше. Тогда каждое ощущение имело вес. Страх, радость — всё было различимо.       А теперь? Теперь лишь безбрежная, гулкая пустота, как отголосок твоего присутствия.       Иногда мне кажется, что это не потеря, а замена. Что я просто стал чем-то иным; ощущение, что моя суть, мое прежнее я, ускользнуло, оставив лишь мертвое эхо. Или, быть может, это лишь тень самообмана — отчаяния в кромешной тьме наших сознаний, что питают друг друга?»       Я вздохнула, смотря на текст. Не смотря на то, что я знала, что он бессмертный, всё равно было странно читать, что он одинок. Всё же Мортис был коммуникабельным, интересным человеком, ироничным и в своей манере приятным и ценичным. Я тяжело вздохнула и взяла последний листок.        «Когда рассеются последние отблески былого, свет захлестнёт этот мир, смывая все следы. Когда история перевернёт последнюю страницу, в бездонной тени засияют россыпи новых, укрытых бархатом ночи_ »

Строки обрывались не точкой — будто их прервали. Или им просто не дали закончиться.

Ниже текст продолжался, но почерк уже был другим. Те же аккуратные линии, та же выверенность, но в них не было той мягкой текучести — наоборот, что-то более чуждое.

«Ты говоришь о конце так, будто он имеет значение. »

Я нахмурилась, чуть придвинув лист ближе. Это явно был ответ на текст выше.       «Я не утверждаю, что он имеет значение,» — следующая строка снова принадлежала Мортису, его почерк был узнаваем, спокойный. — «Я пытаюсь определить, где он наступает.»

«Ты ищешь границу там, где есть только переход.»

      Чернила в этих строках лежали плотнее, нажим был чуть сильнее, будто тот, кто писал, не сомневался ни в одном слове.       «Если нет границы, значит нет и формы,» — Мортис отвечал сразу под этим, не оставляя расстояния между мыслями. — «А без формы невозможно зафиксировать состояние.»

«Ты снова пытаешься свести всё к состоянию.»

_______

«Иначе это нельзя удержать. Если это нельзя удержать, оно не поддаётся анализу.»

«Не всё существует для анализа.»

Я невольно задержала дыхание, пробегая глазами по этим строчкам. Они не спорили — не в привычном смысле. Это было что-то другое: как будто один выстраивал систему, а второй методично выбивал из неё опоры.       «Тогда для чего?» — написал Мортис, и в этой короткой фразе чувствовалась неуверенность. Не явная, но... незавершённая.       Ответ появился ниже, уже тем же чужим почерком:        «Для существования. Ты продолжаешь, потому что не умеешь остановиться. Я видел, к чему это приводит. Ты называешь это поиском, но на деле — просто движение без выхода. Я пытался в сознании заглушить это: отчаянно черпал из чаши забвения, впиваясь в яды, но они не приносили умиротворения, лишь множили печаль.       Ты так и не найдешь внутреннего покоя, будешь наблюдать за окончательным распадом, а мне возможно предстоит вновь стать лишь бесстрастным зрителем, бессильным свидетелем грядущего, чьи руки связаны невидимыми путами. «Это все не является причиной,» — Почерк ровный, как и прежде. — «Лишь следствие.»

«Ты уверен?»

¿¿¿

      Я провела пальцем по краю листа, будто это могло помочь понять, где заканчивается один и начинается другой.       Это уже не выглядело как случайные записи. Скорее как личный разговор, который никто не должен был видеть.       Просидев пару секунд в тишине, я все же положила лист аккуратно на стопку и долго не решалась встать. Пальцы постарались не оставлять отпечатков на краях страниц; Мортис, наверное, помнит порядок сложенных листочков, и я знала, что он заметит любую небрежность. До о чем речь? Я нагло взяла из его комнаты свечу.        Тяжело вздохнув, я забрала свечу со стола, ее фитиль всё ещё дымился. Длинный коридор встретил меня прохладой, а тусклый свет свечи отбрасывал длинные тени. Сейчас ночь и я совсем одна — эта мысль не вызывала паники, скорее осознание некой ответственности. Где пропадают Мортис и Тара — я не знала. Может, Мортис еще в пучинах времени, а Тара спасает то, что осталось от города? Но свеча бы тогда полыхала, если бы Мортис с Джином видоизменяли прошлое иных измерений.        Мне хотелось полностью обследовать особняк. Единственные комнаты, в которых я еще не была — гостевые. Пройдясь и подергая каждую дверь за ручку, я поняла, что каждая из них закрыта. В любом случае, не думаю, что что-то интересное я там для себя примечу.       Я остановилась в конце коридора, где знакомая мне дверь вела в библиотеку. Раньше я бы не задумываясь прошла мимо, но сейчас что-то внутри неприятно кольнуло.       Я толкнула дверь. В библиотеке было так же тихо. Пахло старой бумагой, пылью и легкой прохладой. Высокие окна пропускали тусклый лунный свет, который ложился на ряды книжных шкафов длинными бледными полосами.       Я медленно прошла вдоль стеллажей, проводя пальцами по корешкам книг — они тоже были в основном на латыни и незнакомых мне языках. Явно сплошные энциклопедии и научные тома. Неожиданно для себя, я остановилась, интуитивно вспомнив старое место.       Вот здесь. Именно здесь, на этой полке, между толстыми фолиантами в тёмных переплётах...

      Должна была стоять книга в золотой обложке.

      Я помнила её слишком отчётливо, словно вновь перенеслась в прошлое — а быть может, в будущее, смотря с какой стороны. В тот день я впервые увидела её именно здесь.       Но сейчас полка была пуста. Между книгами зияла узкая щель, будто кто-то аккуратно вынул один том и сдвинул остальные, стараясь скрыть пропажу.       Внутри всё сжималось от странного, необъяснимого чувства.       Точно такого же, как тогда. Я сделала шаг назад и огляделась. Библиотека выглядела так же, как и прежде. Всё почти на своих местах. Мортис явно любит поддерживать порядок в расположении вещей.       Решив сильно не задерживаться в этом месте, я поспешно покинула стены библиотеки, наивно опасаясь, что вновь здесь произойдёт что-то нехорошее.        Пройдя, словно блеклая тень, рядом со старинными — всё так же не работующими с ночи на Хеллоуин — курантами, я спустилась по лестнице, остановившись на ступеньке. В глаза бросилась картина с Байроном — теперь она была обгорелой, скрывая на веки то, что он держал в руках, ровно так же как и в будущем. Что было бы, если бы тогда пожар поглотил меня вместе с этой картиной? Смогли бы меня спасти из той стороны небытия?        Все же даже не верилось, что на портрете изображён вовсе не человек, а лик сущности, распределяющей людей в загробные миры. Удивительно, что мы действительно говорили с ним лично, и это ощущение сочеталось с лёгкой головокружительной неловкостью.       Спускаясь дальше, я заглянула в зал и обнаружила на диване спящую Тару. Её дыхание было ровное, а одежда в разных местах была обгоревшей, но ран на теле я больше не видела; возможно, она исцелилась сама, а может, Джин помог, если он вернулся вместе с Мортисом.        Зайдя на кухню и поставив свечу на стол, я осмотрелась. На столе теперь были глубокие царапины и пролитый воск — не так много, но было ясно, что в будущем все останется на своих местах. Этот особняк стал мне дорог; его стены впитали и страх, и тепло, и наши разговоры. Мне стало странно думать о возвращении в будущее — слишком много связано с этим местом, слишком многое было пережито, чтобы назвать это случайным. Всё вокруг казалось мне таким знакомым и родным, словно я всегда здесь жила, всегда была с Мортисом, с Тарой и всеми остальными. А если Джин и Мортис вернули ту книгу, то, возможно, совсем скоро всё это закончится. Но что косемо того, что я еще ко всему этому с другого слоя реальности? Это означало лишь то, что возможно, совсем скоро меня стерет с этой истории, совсем скоро я больше никогда не увижу этот мир. Это звучало так, словно меня собираются уничтожить. Но, пожалуй, уничтожение меня бы не пугало столь сильно, как эта неизвестность. Я ведь не знала, когда именно это произойдёт. Не знала как именно это будет. И... Какая жизнь меня ждет. Может, это будет совершенно иначе, как я представляю обычное существование? Тогда я бы жалела, что не связала свою душу с Безликим? — от упоминания в своих мыслях его имени, я поморщилась.       А что, если пытаясь вернуться в будущее, я не окажусь там, а меня перекинет на мой слой реальности? Я ведь так никогда не увижу своих близких, свой дом из того, странного в понимании, будущего.       Или, может, будет еще хуже? Что, если возвращаясь в будущее, реальность выдаст ошибку и... Меня не то, что убьёт, а уничтожит? Стерет все воспоминания, все, кто когда-либо видел меня, знал — забудут, что мое имя существовало.

      Существовало ли оно вообще?..

Я тряхнула головой, пытаясь отогнать от себя тяжелые думы.       Я подошла к окну и выглянула на кладбище. Там, между слабыми силуэтами памятников, мелькнуло какое-то движение — еле заметное, но живое. Меня это насторожило. Я взяла свечу и вышла из кухни в прихожую. На миг я мельком посмотрела на себя в старинном зеркале: отражение было бледным, глаза — усталыми, но с каким-то непривычным блеском. Это зеркало виделo слишком много, мне казалось, оно хранит не только отражения, но и тени былых периодов жизни.       Вздохов, я направилась к выходу и ночь встретила меня прохладным ветерком и приятным светом луны.       Пройдя по тропинке за дом, я невольно задержалась, смотря на пруд со светящейся водой. В будущем от пруда останется только неровная, углубленная земля, значит, погибнет тот, из-за кого я побывала в мире Теней. Однако сейчас все раны на мне зажили — с помощью Джина и Тары, естественно.       Изменился бы конец, если бы он не напал на меня? Ветер прошелестел листьями, словно отвечая на мой вопрос, но ответ был неразборчивым. В голове вертелись варианты: если бы я поступила иначе, если бы Джин не вмешался, если бы в тот день я не умерла, а быть может, не успела воскреснуть... Всё это было клубком возможных судеб.       Я долго стояла у пруда, глядя в светящуюся глубину, пока моё внимание снова не привлекла тишина ночного кладбища. Я долго стояла у пруда, глядя в светящуюся глубину, пока моё внимание снова не привлекла тишина ночного кладбища. Я шагнула вперед, стараясь не вспоминать ночь Хэллоуина. На каменных плитках выцвели имена, а мрамор был окутан слоем тумана, который я рассекала ногами при ходьбе. Разглядывая забытое надгробие, неожиданно, у меня по спине пробежало лёгкое прикосновение: кончики ногтей, быстро и почти бесшумно. Я резко обернулась. В полумраке, между двух могил стоял Мортис. Его фигура вырисовывалась чётко: плечи расслаблены, взгляд мягко насмешлив — тот самый, который всегда умел быть и холодным, и тёплым одновременно. — Не знал, что ты любишь ночные кладбища. — Голос его звучал будто приглушенно, но с оттенком усталости. Ленивая усмешка проскользнула по губам. — Не боишься, что мертвецы вдруг захотят с тобой пообщаться? Он не спешил; медленно опёрся о одну из могильных плит. Я почувствовала, как его спокойная небрежность начинает заражать и меня: мир вокруг стал казаться чуточку медленнее. — Ох, я просто осматриваюсь, перед... — начала я, но тут же остановилась. «Перед тем как покинуть этот век?» — мелькнуло у меня в голове болезненным треском. Однако он кивнул, как будто и без лишних объяснений понимал. И я продолжила, решив сменить тему. — Так, вы нашли книгу?       Он помедлил, его взгляд скользнул куда-то вбок. Это было не совсем то выражение лица, которое я ожидала увидеть в такой ситуации.       — Да, нашли, — его слова повисли в воздухе. Он продолжал смотреть вдаль, как будто мысли его были где-то в другом мире. — Она сейчас в особняке. Пока ничего не изменилось.       Слова "ничего не изменилось" немного успокоили меня — значило, в другом измерении все хорошо, но я почувствовала, как в груди застрял ком. Вроде бы всё под контролем, но всё равно что-то тянуло меня вниз. Я не могла понять, чего мне не хватает. Или точнее — чего я скоро утрачу.       Молчание между нами было тяжелым, но никто и не собирался его нарушать.       Мортис чуть откинул голову, расслабленно выставив одну ногу вперед, а ногтем проведя по краю камня.       — Утром я тебя осмотрю, — В конце концов, произнёс он. Его голос не изменился, был всё такой же спокойный и слегка насмешливый.       — Обязательно? — я взглянула на него.       — Ночью я не работаю, — без пафоса ответил он. — Даже с тобой.       — Какая честь, — тихо усмехнулась я.       Он не отреагировал, только чуть повернул голову, разглядывая ряды надгробий.       Мортис некоторое время молчал. Не смотрел на меня — его взгляд скользил по рядам надгробий, будто он считал их не по именам, а по своим воспоминаниям. Он медленно провёл ладонью по холодному камню, стряхивая с него пыль, словно это было чем-то вроде старой привычки.       — Забавное место, — произнес он. — Единственное, где никто не врёт.       Он чуть наклонил голову, бросив на меня короткий взгляд.       — Жаль, что для этого всем пришлось умереть.       — Зато без недосказанности, — тихо отозвалась я.       Он едва заметно усмехнулся. — Действительно не боишься? — с лёгкой усмешкой спустя мгновение спросил он.       — Уже нет, — ответила я, пожав плечами. — После всего, что произошло на этой земле — не так страшно.       — Темнота не различает здесь своих и чужих. — Он слегка прищурился, с артистичной лёгкостью покрутив запястьем. — Она может забрать и тебя, если пожелает.       — Ну пускай. В этом мире мне всё равно недолго осталось. — сказала я без особой уверенности, но не отвела взгляда с его лица.       Он ничего не ответил, только снова прислонился к плите и медленно опустился ниже, глядя на луну. В её свете его лицо казалось спокойным, почти усталым.       — Ночь тебе к лицу, — сказал он тише. — Ты выглядишь... легче.       — Это просто темнота скрывает лишнее. — вздохнула я и небрежно повела плечом.       Он чуть повернул голову в мою сторону, будто хотел что-то добавить, но передумал.       Я присела рядом, и словно стало как-то тесно в огромной пустоте: мы, двое, в окружении покоя и забытых имён. Странно было сидеть здесь, зная, что под землёй покоятся тела — для него это, кажется, было привычно, но для меня — всё ещё странно и немного тревожно.       Я какое-то время смотрела на надгробия, прежде чем всё-таки заговорить:       — Ты так спокойно на это смотришь... — я чуть прищурилась, подбирая слова. — Тебя это вообще задевает?       Он не ответил сразу. Лишь слегка склонил голову, будто прислушиваясь не к вопросу, а к тому, как он прозвучал.       — Задевает, — произнёс он наконец, негромко. — Но не так, как тебя.       Я тихо усмехнулась, не отрывая взгляда от камня перед собой:       — То есть ты просто смотришь со стороны?       — Скорее... не втягиваюсь, — он чуть помедлил, словно уточняя для себя. — Это остаётся чем-то внешним.       Я провела пальцами по краю плиты, чувствуя холод.       — Удобно, наверное. — Проще, — поправил он спокойно.       Тишина снова легла между нами, но уже мягче.       — И тебя это устраивает? — спросила я спустя время.       Он перевёл взгляд куда-то в сторону, не на меня.       — Я не уверен, что вопрос в этом, — сказал он тихо. — Скорее... в том, есть ли у меня другой способ.       Он слегка улыбнулся, глядя на меня расслабленным взглядом, а после короткой паузы он неожиданно наклонился ближе ко мне, задувая свечу. Я с недоумением взглянула на него, ожидая увидеть что-то странное, но в его движениях не было ни тени того, чего я предполагала — только ленивая и полная расслабленность.       — Лунный свет прекрасен и без лишних освещений, — Мортис слегка повернулся в сторону горизонта, и его взгляд скользнул по темному небу.       Он даже не смотрел на меня, когда говорил. Я почувствовала, как слова его как будто обвивали меня невидимой ниткой.       — Ты стал иначе смотреть на огонь, — тихо сказала я. — Ещё в пустыне это заметила.       Мортис молча посмотрел на горизонт. В его глазах не было страха, лишь тихая, бездонная безмятежность.       — Когда-то огонь был моей погибелью, — начал он, голос его был тихим, будто он вёл беседу с собственной душой. — Он испепелил мою семью, моё прошлое... мою человечность. Казалось, он выжигал всё, что я знал, оставляя меня бессильным в безвременье, где царили лишь боль и ужас.       Он замолчал, вновь погрузившись в те воспоминания, но теперь в них не было прежнего страха.        — Но затем я понял, что огонь не уничтожил меня. Он лишь очистил. Это подобно... преображению. Сначала — разрушение, а потом — взгляд на то, что остается. Я был одновременно и разрушен, и возрожден.       Он слегка склонил голову, словно размышляя о чем-то далеком, неуловимом.       — За время, проведенное вне тела, я блуждал в лабиринтах своего разума. Там не было покоя — только я, мои страхи, мои воспоминания, мои переживания. Слой за слоем я проживал их снова. И в какой-то момент осознал, что огонь — лишь отражение того, что я переживаю внутри.       Он встретился со мной взглядом, его глаза были спокойны, но в их глубине таилось нечто большее.       — Ведь ты знаешь, что моя сущность и я — единое целое. Не я диктую реальность, и не он. Безликий... — произнес он сдержанно, почти равнодушно, — может манипулировать разумом, искажать воспоминания, управлять эмоциями... Забавно, как прекрасно он разбирается в структуре сознания, но совершенно не понимает сути чувств. Он пытался воздействовать на меня, на мои эмоции, на огонь. Но это не сработало. Ему не удалось изменить мои воспоминания. Мы можем влиять на ощущения друг друга, но прожить их — должны сами.       Он едва заметно улыбнулся, в этой улыбке почти не было эмоций.       — Теперь я сам выбираю, что мне переживать. Огонь перестал быть внешним врагом. Он стал частью того, кем я стал.       Я смотрела на него, ловя каждую паузу, каждую мелкую черточку на лице. Тишина кладбища как будто связывала его с чем‑то гораздо большим, чем просто привычка — возможно, с самой сутью этого места.       Мы сидели близко в полной тишине; я краем глаза следила за мраморными плитами, но больше всего тянуло к его молчанию. Луна, висевшая высоко над нами, залила все этим мягким, холодным светом. Время растянулось, потеряло привычный счёт — минуты были похожи на часы, а часы — на одну длинную тишину.       — Ты часто так сидишь на кладбищах? — спросила я, внезапно чувствуя, как вопрос вырвался из меня сам собой. Я попыталась понять, что же меня заставило его задать. Не то чтобы это было важным, просто любопытство. Может быть, я просто пыталась заполнить эту пустую тишину его молчанием.       Его взгляд изменился на короткое мгновение — едва заметно, но я это заметила. Он снова усмехнулся и чуть наклонил голову.       — А ты как думаешь? — ответил он, оглядывая меня с интересом. — Может быть, для кого-то это странно, для кого-то нет. Я, например, давно привык. И тебе тоже, полагаю, не должно быть страшно. Здесь все, кто мог бы напугать, уже давно ушли.       Снова пространство погрузилось в тишину, которую я вскоре настойчиво решила нарушить.       — А ты... всегда такой? — я не удержалась, слегка усмехнувшись, пытаясь скрыть беспокойство. — Или есть что-то за этим всем?       Мортис взглянул на меня, и в его глазах промелькнула тень чего-то усталого, но без какой-либо жалости. Его взгляд был острым, но в то же время словно слегка отрешённым от происходящего.       — Всегда? — Он наклонил голову в сторону, как будто сам себе в этом вопросе не был уверен. — Я не помню, когда был иначе.       Он откинулся назад, опираясь на камень, его пальцы слегка скользили по холодному мрамору, и взгляд снова потянулся к горизонту, куда уже уходила ночь.       — Что ты хочешь услышать? Что я ищу какого-то смысла? Что мне нужно найти что-то большее, чем это всё? — Он вздохнул, и в его голосе было что-то странное — что-то отголоском утраты, но при этом и отчуждённости. — Мы все ищем смысл, пока не понимаем, что его и нет. Или мы его сами создаём. Но иногда это слишком тяжело.       Он ещё раз посмотрел на меня, скользя взглядом, как будто проверяя мои мысли.       — Реальность... Она бывает не такой, как мы себе её представляем. И чем больше мы пытаемся её понять, тем меньше она становится. Это всё — лишь попытка держаться за то, что невозможно удержать.       Я молчала, обдумывая его слова. Мортис едва заметно улыбнулся.       — И ты тоже это поймёшь. — Он снова взглянул в тёмный, скрытый горизонт. — В какой-то момент.       Я утопала в его словах, будто в тёплой вязкой воде: они медленно опускались в глубину, и с каждым ударом сердца я чувствовала, как они проникают всё глубже. Мне не хотелось задавать новых вопросов — страх узнать лишнее был острее любопытства. Я просто сидела рядом и смотрела в ту сторону, где когда‑то был горизонт; теперь там было лишь тёмное небо, рассыпанное размытыми звёздами.       Ночь была наполнена ароматами: влажным запахом земли и сухой листвы; вдалеке можно было различить едва слышимый стрекот кузнечиков. Ощущался холод, который только подчёркивал еле заметное тепло, исходящее от тела рядом. Я чувствовала, как прохлада камня под нами уходит в глубину, отбирая у меня часть сознания, а его тело — устойчивое и спокойное — давало странное ощущение опоры.       Я могла почувствовать, как его спокойный голос снова доносится до меня, как он обвивает меня, заставляя меня забыться, но слова стали неразличимы. Я следила за ним глазами, словно пытаясь полностью разгадать его, но взгляд потихоньку становился тяжёлым.       Я не сразу поняла, что меня накрыло утомление, но мир в мгновение начал плыть. Я слышала лишь отголоски его фраз, чувствовала его дыхание вблизи шеи, ощущала, что его плечо неожиданно стало опорой, на которой можно было позволить себе упасть.       Не заметив, как именно это произошло, я ощутила, что веки всё же закрылись. Последним, что успела прочувствовать, было лёгкое движение его руки — как будто он осторожно подтянул меня ближе, чтобы мне было удобнее. Затем мир растворился в мягкой тёплой темноте.       Я заснула, и единственное, что оставалось осознаваемым, — его присутствие рядом, его тень, откинутая луной на холодный камень.