Сокол. Пылающий туман

Женщину, привлёкшую своим пронзительным криком внимание, нашли в обморочном состоянии в комнате отдыха, пока рядом с ней — на стене — зловеще красовался нарисованный кровью цветок, изображавший немыслимый символ, непонятный для многих, но известный для определённого круга лиц. Простое, незамысловатое растение олицетворяло грехопадение — знак, что маленькому мирку, построенному с такой тщательностью, совсем скоро наступит конец. Стражники прошерстили каждый уголок дворца в поисках новых кровавых символов: они стучались к гостям и проверяли их комнаты, целиком игнорируя недовольства постояльцев и следуя приказу командора, ставя на первое место безопасность. Безопасность Короля, конечно же, а не простого люда, пускай и «голубых кровей». Невзирая на приложенные усилия, стражников ждало разочарование. Впрочем, трудно считать разочарованием то, что они не отыскали больше ничего кровавого. Наоборот, это радовало — меньше мороки, но вместе с тем у всех возникали закономерные вопросы: какова разгадка всего произошедшего? С чем связан цветок? Почему, в конце концов, он, а не корона или что-то другое, более приземлённое? Из-за одного инцидента на балу навалилось столько проблем, что легче было вернуться в прошлое и навсегда отказаться от мероприятия, нежели пытаться разобраться в его последствиях, оставивших отпечаток в душе каждого человека. Комнатка, тускло освещённая, напоминавшая склеп или логово кровожадного духа, вызывала панику. Равномерно капала вода; где-то из образовавшейся щели лилась мутная жидкость неизвестного происхождения и сливалась через решётку под землю, что, к несчастью для всех присутствующих, не избавляло маленькое помещение от невыносимого зловония. Роден Бриар, скрестив руки на груди, зло глядел на наёмника, явно не осознававшего, где тот находился, и сохранявшего, к раздражению для Родена, абсолютное спокойствие. Его пленник, невозмутимо кусая нижнюю губу, словно испытывал некое удовольствие от своего заточения, от самого злачного места во всём Королевстве, в которое по собственной неуклюжести угодил. Бриар мог поклясться на костях Сущего, что этот необразованный говнюк умудрялся даже чувствовать скуку: это отлично прослеживалось по рассеянному виду и периодическим зевкам. — Ты орудовал один? Или вас было несколько? Наёмник обнажил жёлтые зубы и плюнул на обувь командору, чем сильно разозлил его. Не сдержавшись, Роден влепил убийце сильную пощёчину, отчего привязанный человек чуть не упал вместе со стулом на пол. Стражники, стоявшие неподалёку от Бриара, с недоумением переглянулись. — Я заставлю тебя вылизывать свои слюни с моих сапог, жалкая ты мразь, — Роден, доказывая свою правоту, напрочь забыв обо всяких нормах морали, снова ударил наёмника, угодив тому по уху. — Живо говори! Ты хотел убить Короля? Но Его Величество не пришёл, и вы решили вместо этого прикончить главнокомандующего? Таков ваш глупый план, куски февульского дерьма? Ты работаешь на сраных нивров, не так ли?! Наёмник выждал момент, когда командор приблизится к нему, и со всей дури ударил его лбом. Роден, уязвлённый внезапной вспышкой боли, отскочил назад, коснулся пульсирующего подбородка и прожигающим взглядом воззрился на мужчину, храбрившегося, как последний отсталый герой, у него на глазах. Это было так нелепо и смешно, что у Родена появилось жгучая жажда впечатать преступника в стену и вдалбливать в неё до его последнего жалкого вздоха. — Пошёл ты в задницу вместе со своими ниврами, урод недоразвитый! Чхал я на вас! А на тебя особенно, свинья! Вы ничего из меня не вытащите. Хоть убейте! Мне абсолютно насрать! Роден, полностью игнорируя не утихающую боль, вернул себе серьёзное выражение лица, растянул губы в плотоядной улыбке и заговорил поразительно ласковым голосом, которым обычно общались с глупыми детьми, совершившими промах: — Есть вещи пострашнее смерти. Уверяю тебя, уже через десять минут ты, смелый мальчик, — Бриар, противореча своему невинному тону, грубо схватив наёмника за волосы на макушке, звонко похлопал его по щеке, а затем ударил ногой в пах, — будешь просить меня о пощаде. — Т… Тварь! Ни за ч-что… Убью! — Как-нибудь в другой жизни. Роден, насвистывая весёлую мелодию, подошёл к металлическому столику с лежавшими на нём различными инструментами, пугающими своей формой. На каждом остались следы крови, на некоторых образовалась ржавчина, но Бриар, не волнуясь из-за отсутствия простейшей санитарии, схватил ножик с маленьким, практически тупым лезвием, и показал его всем присутствующим — двум стражникам и пленнику, — хвастаясь перед ними находкой. — Как думаете, насколько больно им выковыривать глаза? Мне кажется, неприятно точно будет. Хотя, если честно, меня больше пугает, что после наступит полная пус-то-та. Понимаете? Всю оставшуюся жизнь провести, будучи абсолютно слепым, — Роден засмеялся. — Как печально. Стражники пропустили вздох, не готовые в открытую лицезреть чужие мучения, а наёмник, дёрнувшись, нахмурился — лишь бы не выдать страха, стремительно подступающего к горлу. — Можешь засунуть его в себе в задницу и покрутить им, — выплюнул пленник, — если ты такой любитель пожёстче. А лучше дерьма поешь. Полезно будет. — Значит, попробуем что-то другое. Роден мягко провёл пальцами по двум длинным лезвиям огромных ножниц, взял в руки и раскрыл их, чтобы в следующий миг — с резким свистом и одним взмахом — соединить вместе. — Эта малышка не раз лишала людей ушей. А ещё языков. И пальцев... Люблю её, а она — меня. У нас с ней особенная связь, — оскалился Бриар. — Интересно, сколько пальцев мне понадобится тебе срезать, чтобы ты зарыдал? Полагаю, с тебя хватит одного. Может быть, двух. Не больше — зуб даю. Роден подкрался к наёмнику и, схватив с пояса кинжал, вонзил его прямо в ладонь мужчины, пригвоздив её к деревянному подлокотнику стула. Убийца истошно завопил, оглушая своим криком, и попытался опрометчиво пошевелить рукой, за что сразу же поплатился — сильная волна боли пронзила каждое его нервное окончание, доводя до полуобморочного состояния. — Я слышал, вы тоже планировали убить главнокомандующего кинжалом. Как тебе? Нравится ощущать лезвие в своей коже? Нравится, когда оно пронзает тебя насквозь? Ты ведь теперь не сможешь пошевелить своей ручкой, не так ли? Бедняжка. Как мне тебя жаль. Видишь? Нет? Какая незадача. Я вроде бы научился изображать сочувствие... Ну, значит, не судьба! Да́стин, — Роден поманил к себе пальцем стражника, — возьми иголки и подойти сюда. Мне понадобится твоя помощь. — Н-нет, пожалуйста, нет! — наёмник замотал головой, с неверием глядя то на Бриара, то на Дастина. — Прошу! — Тебе достаточно ответить на мои вопросы, и тогда твои пальцы будут целы. — Нет! Нет, Сущий, я ни за что! Это бесчеловечно! Так нельзя! Хватит! — Надеюсь, ты не потеряешь сознание раньше времени. А то будет досадно. Очень. Толстая иголка вонзилась глубоко под ноготь одновременно с точным и быстрым движением ножниц. Срезанный средний палец на другой руке, прежде целой и не пригвождённой к стулу, с глухим звуком упал на пол, а потом могильную тишину рассёк полный животного ужаса и агонии крик. Мужчина не просто зарыдал, он завыл от жгучей боли, охватывающей всё его тело резкими пульсирующими волнами, отключавшими от реальности. Он рвался избавиться от всего человеческого, стать бесплотным призраком, чтобы это издевательство прекратилось, и его накалённые до предела нервы прекратили что-либо чувствовать. Наёмник подумал, что потерял сознание, но к изуродованному месту, где ещё совсем недавно красовался целый и здоровый палец, приложили раскалённое лезвие, прижёгшее ткани и остановившее кровотечение, и новая вспышка боли взорвала его измученный мозг. Мужчина скорчился, задышал так хаотично, что закружилась голова. Он ощущал во рту солёный, почти тошнотворный вкус, отдающий горечью и… Его вырвало, а следом на штанах расползлось мокрое пятно. В пыточной завоняло непереваренной пищей и мочой. Стражник, не принимавший участие, выбежал из комнаты, больше не в силах находиться в этом логове страданий. — П-пожалуйста… — тихо, еле слышно прошептал наёмник, не осознавая ни себя, ни пространство, где застрял. — П-п… жал… — Сколько вас было? — Т-трое… Мы... втроём... Мы... Трое! Роден улыбнулся. Ещё шире, чем в первый раз. Это — долгожданная победа, слишком сладкая и приятная для его прогнившей души; до невозможности опьяняющая — похлеще всякого крепкого алкоголя. — Я же сказал, что ты не продержишься слишком долго. Ты слабый человек, — прошептал на ухо наёмнику Бриар, отстранился и убрал с его лба спутавшиеся грязные пряди, на что пленник вяло закатил глаза, не способный больше сопротивляться. — Дастин, позови Его Милость. — Командор, вы… — Я хочу, чтобы он слышал исповедь нашего сегодняшнего гостя. — Есть, сэр. Стражник покинул пыточную, чтобы вновь войти в неё вместе с советником, который, тщательно смотря себе под ноги, чуть не подавился от витавшего в комнате запаха. — Сущий, — Вестейн зажал нос, ошеломлённо уставился на полумёртвого наёмника и с таким же шоком повернулся к Родену, гордо держащему ножницы. — Командор… Командор Бриар, неужели в этом была необходимость? — Конечно, Ваша Милость. Наш убийца оказался строптивым конём, но я смог его укротить. Не так ли? — Роден похлопал своего пленника по щеке, и голова мужчины вяло перекатилась в другую сторону. — Поверьте, наш милейший человек согласен. Он просто не в настроении говорить. У всех бывают такие тяжёлые периоды. Не будем его за это осуждать. — Я… Я в ужасе, командор, — Вестейн снова мельком оглядел убийцу и позорно отвернулся. — Если… Если о ваших методах кто-то узнает в свете, то на Короля посыплется шквал критики и осуждения. — Ваша Милость, вы забыли, что недавно на площади сожгли человека? И разве люди высказались негативно? Никто не узнает — это во-первых. Никому нет дела — это во-вторых, — Роден показательно зевнул и пожал плечами: мол, им больше нечего обсуждать. — Хватит заботиться о собственной шкуре и давайте приступим к делу. — Я серьёзно поговорю с вами, командор Бриар, когда мы будем в более... формальной обстановке. Вы превышаете свои полномочия, указывая, что мне делать. — Прошу прощения, Ваша Милость. Издержки профессии. И всё же… — Роден, натянуто улыбаясь советнику, подобострастно поклонился ему, а затем, выпрямившись, указал на наёмника. — Сколько человек устроило покушение? — Т-трое… — Вы собирались убить Короля? — Нет… н-нам… — мужчина закашлялся, закатил глаза, из которых потекли новые слёзы, когда он по привычке шевельнул израненной рукой. — Нам приказали убить только Мавора Адъяра. — Кто приказал? — не давая вставить слово Родену, спросил советник. — Я не знаю… — Ты хочешь лишиться ещё одного пальца? — пригрозил командор. — Или тебе, тупое животное, так понравилось, что желаешь попробовать что-то другое? Я могу отрезать тебе всё. Уверяю, тебе понравится — я буду нежен. Наёмник, отвернувшись, захныкал и задёргался в никчёмной попытке выбраться из пут, надёжно его державших. — Пожалуйста, командор Бриар, больше нет нужды в насилии и в ваших... грубых выражениях. Посмотрите на него! Навряд ли он утаивает информацию. — Я к-клянусь… Клянусь… Человек, который… который заказал… он… Он был скрыт. Я не знаю, кто он… Клянусь! — Что за цветок, который вы оставили в комнате отдыха? — мягко поинтересовался Вестейн. — Нам не давали расшифровку… Нам просто… приказали н-нарисовать… и всё. Я только выполнял поручение! — Как вы пробрались во дворец? — Роден повысил голос, чем ещё больше напугал убийцу. — На бал?! Как вы протащили оружие? Как вы собирались убегать?! — Мы подкупили нескольких… слуг и с-стражника… Слуги провели нас ч-через тайные ходы, и мы смогли п-пронести оружие. Таким же образом м-мы собирались уходить… — наёмник шумно выдохнул через нос. — Сущий, как же больно… Я… Я не могу... Ничего... — Как они выглядели? Ты их запомнил, урод? Пленник обессиленно опустил голову. Слабость, резко возникшая во всём теле, клонила его в сон. Даже боль отныне не мучила его так, как минутами ранее. Роден, устав наблюдать за ним, затормошил его, и убийца, как тяжёлый мешок с помоями, откинулся на спинку стула. — Проснись и пой! — Я… Две девушки… Они… Они рыжие, с веснушками… Близняшки! А стражник с чёрными волосами, у него… нос искривлённый и... Он слеп на один глаз... — Командор Бриар? — с волнением в голосе позвал его Вестейн, с каким-то облегчением переведя внимание с наёмника на Родена. — Вы располагаете информацией, о ком он? — Я только в курсе, что за слепой гад с таким носом. Прокля́тый Ра́ни О́рлис! Он туп и любит глеты. Ненавистный кусок дерьма… Надо было сразу догадаться! По поводу служанок может подсказать главный управляющий. Мы их найдём и казним, Ваша Милость. Справедливость обязательно восторжествует, а честь главнокомандующего будет восстановлена. Советник смерил Родена оценивающим взглядом, будто ища в его словах подвох, прежде чем осторожно обратился к наёмнику, терявшегося в реальности и слушавшего их вполуха: — Назови имена своих партнёров. Фамилии. Хоть что-то. — Мы не… Мы никогда не обращаемся друг к другу по именам. Это… риск… — Только не говори, — Вестейн помассировал переносицу, — что вы используете прозвища? Где вы обитаете? — В-везде… Нет… Нет постоянно места нахождения… Мы… М-мы вечно в пути. — Я могу срезать ему ещё пару пальцев, Ваша Милость. Не сомневаюсь, после этого у него точно найдутся точные координаты их шарашки. Впрочем, мы можем попробовать развлечение и полюбопытнее... — Прошу вас… Умоляю! — голос наёмника сорвался; он задрожал то ли от холода, то ли от страха. — Я правда больше ничего не знаю! Пощадите! Я ничего не скажу! Умоляю! Я хочу к семье… К дочери! Вы же люди, а не звери! Пощадите! Пощадите!.. — Надо было включать свои тупые мозги тогда, когда ты брался за эту работу, — издевательски проговорил Роден с самодовольной ухмылкой. — Поздно жалеть о том, что ты уже потерял. Твоя семья теперь тоже, по сути, числится как враг Королевства. Им незачем жить! Вы согласны со мной, Ваша Милость? Вестейн, раздираемый противоречиями, сжал за спиной руки и невольно покрутил на пальце кольцо. Всё это безумство напоминало Святого, также не заботившегося о своих людях и о тех, кого поклялся защищать. Если и представители королевской власти перейдут черту, то они ничем не будут отличаться от этого гадкого, склизкого человека, сидевшего в Пристанище и прилежно изображавшего из себя смиренного служителя, молившегося за спасение людей. — Казнить его вместе с предателями. Однако семью ни у кого не трогать. Мы не Пристанище, которое убивает ни в чём неповинных детей и жён. Мужчина закричал во всю глотку. Он проклинал всё на свете, но больше всего себя за проявленную глупость, создавшую ему столько бед. Из-за своей поспешности, из-за эмоций он лишился семьи, обрёк их на голодную жизнь без единой возможности справиться с этим мраком. Наёмник ненавидел себя так же сильно, как презирал власть, не делавшую ничего, чтобы побороть безработицу, вынуждавшую идти на отчаянные поступки. — Сущий, пожалуйста, Ваша Милость, вы же не монстр! Я… Я никогда больше не буду… Я всё рассказал, пощадите! Освободите меня, прошу! Они не справятся… Они не справятся без меня! — Его Милость всё сказал, — усмехнулся Роден, со всей дури наступив на ногу убийцы и вырвав из его горла новый стон, полный боли. — Твоя песенка спета, дерьмоед! Возрадуйся же! Скоро ты присоединишься к самому Сущему. Разве это не повод для улыбок, а? — Командор... Без пыток. С него хватит. Как и с вас. Вы слишком заигрались. Роден с презрением фыркнул, однако, как натренированный пёс, отдалился от пленника и поравнялся с Вестейном, сохранявшим до противного скрипа в зубах ровную осанку, изрядно раздражавшую Бриара, выглядевшего на фоне советника как сгорбленное чудовище, с удовольствием маравшее руки, пока выполняло грязную работёнку. — Как прикажете, сэр. Вестейн, пространно кивнув, в последний раз посмотрел на красные заплаканные глаза наёмника и поспешно вышел из пыточной. Сострадание могло бы изменить его приказ, но справедливость — вот что играло основополагающую роль. К главнокомандующему, которого без капли жалости тяжело ранили; к народу, испытавшему сильнейший стресс; и, конечно же, к Королю. Иногда необходимо забывать про человечность, чтобы в итоге вершить правосудие, подобно палачу, срубавшему топором лежавшие на плахе головы преступников. К сожалению, быть советником — это угождать в первую очередь букве закона, затем — воле народа и никогда своей. Это тяжело, и не каждый способен пойти на такие риски, но Вестейн всегда был обречён на эту роль — с самого рождения и вплоть до нынешнего дня. Его должность значила для него всё, и он найдёт всех предателей и обязательно того, кто нанял наёмников, чтобы убить главнокомандующего. Советник добьётся правды во что бы то ни стало. Вестейн задержал взгляд на стражнике, дрожавшем в углу. Бедный человек, надеявшийся служить на благо, а приносивший из-за командора только вред и боль окружающим. Роден Бриар, каким бы хорошим стратегом не являлся, переступал черту. И его в срочном порядке стоило приструнить.

***

Рано утром раздался стук. Медея, моментально сорвавшись с кровати, в несколько больших шагов добралась до двери и, сама того не ожидая от себя, чересчур нервозно открыла её, встречаясь с совершенно неприступными зелёными глазами. В последний раз, когда она видела тётю, ей перевалило за семнадцать. Тогда была ещё жива её сестра, а отец не походил на сумасшедшего, совершавшего немыслимые преступления и относившегося к дочерям как к декору, который можно сдвинуть в любой момент. Он действительно любил их, но от этой любви совсем скоро ничего не осталось: она развеялась по ветру, заменившись разочарованием и паранойей. У Цирцеи всегда, сколько помнила себя Лиднер, был такой взгляд: этот холодный, неприветливый, иногда словно осуждающий, и резко меняющийся, когда женщина оставалась наедине с племянницами. Медея восхищалась ею, мечтала стать такой же сильной и храброй, уверенной в себе и статной, достойной уважения. Она жаждала уметь, как и Цирцея, показывать себя на публике, а не быть загнанной девочкой, боящейся сказать и слово против. В тот холодный и дождливый вечер, когда Цирцея вновь приехала к ним в Верфидо, она долго разговаривала с Розали. Они практически всегда предпочитали общаться тет-а-тет, без Медеи и тем более без отца семейства — Вемунда. Это стало их своеобразной традицией, которую Лиднер, будучи уже достаточно осмысленной, не понимала. Розали, старше неё всего лишь на четыре года, считали взрослой, когда как её — семнадцатилетнюю — чересчур маленькой, нуждающейся в извечной опеке и заботе. Даже Цирцея, каждый раз навещая их, заводила с младшей племянницей диалоги исключительно нейтральные. Они никогда не поднимали серьёзные темы, с каждым годом волновавшие Медею не меньше взрослых. Она доверяла Цирцее. Ценила её. Но Медея боялась в открытую говорить ей, что больше не ребёнок; что она, как и Розалия, может обсудить всё, что происходит в мире — и даже больше. Медея не страшилась откровенничать только с сестрой. Она была всем для неё. Лиднер считала неправильным скрывать что-то от Розали, когда как та, в последние два года до момента, пока не исчезла, только и делала, что постоянно и без причины держала между ними дистанцию. — Тётя! Вы… Вы пришли! Цирцея, прогнав рядового, держащего патруль возле комнаты племянницы, тепло притянула в свои объятия Медею, казавшуюся, несмотря на возраст, всё равно слишком маленькой. Возможно, сказывался небольшой рост Лиднер, которая, по сравнению с Цирцеей, не выделялась им. Она всегда была такой — самой низкой в их семье. И самой рыжей — совсем как её мать, которая, без всяких сомнений, являлась такой же красавицей. — Медея, я не ожидала тебя увидеть… здесь, — Цирцея отстранила от себя племянницу, внимательно оглядела её, одновременно узнавая и не узнавая. — Я слышала, твой отец… — Мне надо вам о многом рассказать. Произошли… не самые лучшие события в моей жизни. — Конечно, Медея. Я выслушаю тебя. Но королевский дворец никогда не был хорошим местом, чтобы делиться тайнами. Я отведу тебя к себе домой. — Спасибо, тётя! Вы… единственная, к кому я могу обратиться за помощью. Цирцея ласково улыбнулась и взяла Лиднер за руку — почти как в детстве, когда они вместе гуляли по столице, ещё не омрачённой множеством самых непредсказуемых событий. — Мы семья. А семья всегда помогает друг другу. Только в этот раз они не гуляли по Куллару. Медея давно вышла из того возраста, когда мир походил на красивую сказку без печалей и обязательно с добром, побеждавшим всегда зло. Столица стала для неё огромным, неизведанным и оттого опасным городом, больше не наивным и с грозными людьми, с рабами и тяжёлым трудом, косящим население. А Цирцея, живя здесь постоянно, откровенно устала от извечной суматохи, свойственной лишь Куллару. И они, сами того не подозревая, сходились в едином мнении — быстрее дойти до дома, чтобы избавиться от уличного шума и нескончаемой грязи, преследующей их везде.

***

— Добро пожаловать. Дом тёти всегда казался пустым, а цветы, помещённые в высокие вазы, вселяли уныние и тоску, будто Медея находилась у гробовщика, а не в помещении, в котором проживали люди. Дом отца кардинально разнился с домом Цирцеи — был более уютным и живым. У Вемунда, как заявили бы другие, старомодный вкус, но именно он стал для Медеи тем, что олицетворяло всё самое хорошее: светлые оттенки, много статуэток, картины, которые Си́львия — мать Медеи и Розалии — сама писала. Лиднер всегда любила смотреть на них, изучать детали и лица, украшенные широкими улыбками. Сильвия не переносила печаль, и она делала всё, чтобы её дети и муж веселились как можно чаще. Медея по странным причинам ощутила в груди гадкую тоску, вгрызающуюся в самое сердце и не оставляющую ничего, кроме горечи от потери. Раньше она не понимала, что больше никогда не сможет поговорить ни с матерью, ни с отцом. Ей было грустно, тоскливо, но не так больно, как сейчас, когда до Лиднер наконец дошло, что у неё не осталось никого, кроме тёти. Пропала даже уверенность, что ей удастся вернуть сестру. Отныне все мечты походили на нереалистичный бред, в который Медея так глупо поверила, чтобы иметь хоть какую-то цель и не потонуть в глубокой яме из собственных проблем и бесконечных терзаний. Медея далека от образа тёти. Лиднер храбрилась, защищалась, иногда язвила и думала, что это делало её смелой и дерзкой. Даже с Соколом при первой встрече она вела себя как последняя стерва, пытаясь доказать ему, что может за себя постоять. Но при первых серьёзных препятствиях Медея струсила — осознала, насколько слаба перед этим миром, от которого все так тщательно пытались её спасти. Вместо Розали должна пропасть она. Если бы её сестра была здесь, то она бы нашла выход из любой ситуации, помогла бы и Делеану, и Соколу, а их отец не превратился бы в прах. Возможно, Розали смогла бы вернуть ему разум. Сестра всегда проявляла удивительную настойчивость. Иногда — если не всегда — Медея мечтала повернуть время вспять. Обладать, как и Сокол, хоть какой-то магией, чтобы не быть настолько беспомощной и жалкой девочкой, умеющей разве что жалеть себя. Она хотела бы приносить пользу и спасать своих друзей, когда им угрожала опасность, а не ждать, когда всё решится без её участия. — Тапочки, огонёк. Люблю чистоту. Медея, нелепо вглядываясь в чёрные тапочки, замерла на пару секунд и заметно погрустнела. Она как будто, позабыв о реальности, витала в своём мирке, не знавшем ничего о печалях. Лиднер вытерла глаза, и Цирцея, заметившая резкую перемену в настроении, подошла к племяннице ближе. Вига положила руку ей на плечо и терпеливо подождала, пока та сменит обувь. — Медея? Всё хорошо? — Отец постоянно меня так дразнил… Потом Розали присоединилась. Просто всё так навалилось, что я… Мне становится тяжело думать о прошлом. — Вемунд в последние года совсем... Цирцея, понимая любовь Медеи к отцу, замолчала, отказываясь говорить про мужчину, обрёкшего её бедную сестру на смерть, гадости. Всё же невзирая на сильную неприязнь и вечные распри с Вемундом, Вига стремилась отгородить племянницу, и без того достаточно настрадавшуюся, от всего плохого. — Совсем обезумел? Да... Так и есть. Вам не стоит следить за своими словами. Вы правы. Во всём, — горько усмехнулась Лиднер. — Я… Что с ним случилось, тётя? Когда я была в Верфидо в последний раз, там… Сущий, я совсем не узнала свой родной дом! — Пойдём в гостиную, милая. Цирцея легонько подтолкнула Медею в нужном направлении, а сама позвала служанку, чтобы та сделала им травяной чай. Предлагать племяннице, пускай и взрослой, вино — было выше её сил, поэтому она решила остановиться на чём-нибудь безболезненном и действенном. В гостиной располагался приличных размеров камин, обожаемый скоропостижно скончавшимся в настоящей агонии мужем Цирцеи, обеспечивавшей ему эти мучения и похоронившей пустой гроб на кладбище. Тело же она отдала на растерзание его личным ка́три — красивым, вислоухим, с длинной мордой и с вытянутым туловищем зверям, имевшим острые зубы и дикий аппетит. Ма́лис, этот жестокий человек, предпочитал ходить с ними на охоту, когда столичная суета и неугодная жена его начинали раздражать. Правда, потом пришлось прикончить и катри, почувствовавших человеческую кровь и мгновенно озверевших, но это уже не имело никакого значения. Ещё бывший муж всегда сидел в личном кресле, разумеется, тоже уничтоженном Цирцеей, заменившей его своим. На самом деле, она многое поменяла в доме. Цветовая гамма — тоже её выбор. Ей надо было перекрыть светлое чем-нибудь тёмным. Медея аккуратно присела на диван и провалилась в его мягкости. Она откинулась на спинку и шустро поднялась, внезапно ощутив себя виноватой — человеком, нарушившим все существующие этикеты. Когда Цирцея с улыбкой кивнула, Медея позволила себе вновь расслабиться. — Так значит, ты посещала Верфидо? — Да… Я забрала оттуда одну очень важную вещь. — А твой отец? Неужели он не остановил тебя? Лиднер виновато отвела взгляд и зациклилась на огне, пожирающем дерево в камине. Она была совсем не прочь рассказать тёте обо всех приключениях, выпавших на её голову преимущественно из-за Сокола, но не могла. Сокол — одержим, за ним охотится Пристанище, а если ещё будет заинтересована Цирцея, которая навряд ли спокойно воспримет новость о духе в человеке, то Сокол окажется в большой опасности. Разумеется, Медея доверяла Виге, но существовали секреты, которые должны остаться секретами даже между родными людьми. — Всё... умерло, когда я попала в дом. Я помню Верфидо суматошной деревней, но тогда... она была разрушена. Сущий, мне не описать словами весь ужас! А отец… Я не видела его тела, — прошептала Медея, вжившись в роль невинного человека, ни о чём не подозревающего. — Но я знаю… Я чувствую, что он мёртв. Мы так паршиво с ним расстались, тётя! — Мне очень жаль, Медея... — Цирцея закинула одну ногу на другую. — Тебе нужно было сообщить о своей ситуации. Любым возможным способом. Я бы сразу же забрала тебя к себе. — Я… растерялась. И не подумала о вас, тётя. Мне… стыдно. — Полно тебе, Медея. Тебе нечего стыдиться. — Всё же… есть вещи, за которые мне стыдно... Прошу прощения, на меня что-то нашло. — Не извиняйся. Ты ведь ни в чём не виновата, — Цирцея ободряюще ей улыбнулась. — Расскажи лучше о своих спутниках. Вы дружные? Я заметила, что с одним познакомился Его Милость. Удивительный случай, на самом деле. Даже слуги об этом сплетничают. — Сокол, он… умеет притягивать к себе внимание, — Медея усмехнулась, когда вспомнила этого непутёвого, вечно с растрёпанными волосами человека, который каждый раз смотрел на мир так доверчиво и искренне. — Наша встреча была не самой лучшей, но я рада, что мы до сих пор вместе. Он находит проблемы, а мы втроём их решаем. — Тебе он нравится? Лиднер прикрыла рот, с возмущением уставилась на абсолютно расслабленную Цирцею, будто специально задавшую этот вопрос, чтобы подшутить над бедной и расчувствовавшейся племянницей. — Что? Нет! Сущий, тётя, как вы могли так подумать! Мы друзья! — с укором ответила Медея, прищурившись. — К тому же... с нами ещё Стриго и Делеан. Стриго забавный малый. Не понимаю, почему оуви так жестоко принижают, когда они тоже разумные существа, умеющие думать и говорить. Они не должны быть рабами. — К сожалению, люди привыкли к тому, чтобы эксплуатировать чужой труд и не платить за него, как человеческим слугам. Я надеюсь решить эту проблему, но, Медея, в столице относятся по-скотски к нищим. Чтобы разобраться с оуви, сначала надо разобраться с людьми, — с досадой произнесла Цирцея и подперла подбородок рукой. — Я счастлива, что есть ещё один человек, который разделяет моё мнение. — Почему Пристанище не решает эти вопросы? Разве Сущий хотел бы, чтобы одних угнетали, а других восхваляли? А Святой, он… Почему так происходит, тётя? Почему они трогают невиновных, но оставляют безнаказанными тех, кто действительно виноват? Цирцея, также желая понять тревожившие Медею вопросы, задумчиво прикусила губу. Их общество являлось слишком сложным, но одновременно с этим — достаточно простым. Люди, стоящие выше, усложняли всё, чтобы те, кто ниже, не могли ничего сделать. Слабых и глупых проще контролировать. Но быть сильным и притворяться глупым, чтобы потом уловить момент и нанести сокрушительный удар — вот что достойно похвалы. И вот чего придерживалась сама Цирцея. Один маленький урок запомнился ей на всю жизнь. — Потому что им невыгодно это. О Сущем вспоминают только тогда, когда от него появляется толк. В иных обстоятельствах это оправдание своих злодеяний, — Вига неоднозначно оглядела Медею. — Где ты набралась этих мыслей? — Оно как-то само, — скромно пожала плечами Лиднер. — Извините, тётя. — Нет-нет, не надо. Я удивлена. Приятно. Ты... Сейчас ты очень похожа на Розалию и Сильвию. Они тоже добивались справедливости для всех созданий в нашем мире. — Видимо, это уже кровное, — усмехнулась Медея. Служанка принесла серебристый поднос, где стояли две фарфоровые чашечки и тарелочка с различными печеньями. Она поставила его на невысокий стол, поклонилась и ушла. Лиднер первая потянулась за печеньем и чаем, а следом уже и Цирцея, которая обошлась только чашкой с горячим напитком. — А ниврийский советник тоже твой друг? Мне слишком любопытно узнать, как так произошло, но мне не позволяет совесть. Я как будто допрашиваю тебя! — Если бы я увидела со стороны такую компашку, то у меня бы тоже возникли вопросы. — Твоя правда. Трудно представить, как нивр, оуви и человек поладили между собой. — Поверьте, с оуви поладить проще простого, а вот с нивром… Это целое испытание. Сокол и Делеан каждый день ругались буквально на ровном месте. Я устала их разнимать, — Медея тихо посмеялась. — Но теперь они наконец-то подружились, а Делеан стал более открытым собеседником. На самом деле, он ничем не отличается от нас. Просто его воспитывали в ужасных условиях. Он совсем не знает любви. Но, тётя! Прошу вас. Сохраните это в тайне! Мои слова не должны повлиять на переговоры, иначе Делеан очень расстроится. Цирцея с понимаем кивнула. Она, честно говоря, и не собиралась делиться подобной личной информацией с кем-то посторонним. Медея рассказывала только ей, и она ценила это больше всего на свете. — А тебе он нравится? Лиднер подавилась чаем, поспешно убрала чашку обратно на поднос и с недоумением воззрилась на Цирцею, наблюдающую за ней с самым невинным выражением. — Тётя! Что вы... Что! А если я буду задавать вам такие вопросы? — А мне никто не нравится. — Даже тот мужчина, которого вы… — Медея осеклась, когда увидела, как Цирцея моментально побледнела. — Простите меня, тётя. Я совсем не слежу за языком. — Всё в порядке. — Мне правда жаль. Я… Извините. Мне не стоило… Вига пространно кивнула. Она не могла избавиться от напряжения, возникшего при упоминании Мавора, лежащего сейчас на попечении у лекарей и сестёр. Цирцея чувствовала себя виноватой, словно собственноручно вонзила нож ему в бок. Почему она сразу не поняла, что его ранили, и несла обидную чушь? Почему не обратила внимание на странное поведение той барышни? Почему бездействовала и ждала лекарей? Почему?.. — Тётя, я… Если честно, мне действительно нужна ваша помощь. Это касается той вещи... Ну, которую я взяла из дома отца. — О чём ты? Медея сняла с шеи медальон и протянула его Цирцее. Он имел круглую форму, крышка — рельефная, с тонким рисунком, напоминавшим сказочный цветок, по-особенному переливающийся из-за огня в камине. Вига открыла красивую побрякушку и ужаснулась: изображение Розали, почти неотличимое от живого человека, бездушно глядело прямо на неё и сухо улыбалось. — Отец говорил, что в нём запечатана моя сестра. Мне многое неведомо, но посудите сами! Он вёл себя как безумец, интересовался тем, чем никогда прежде не увлекался, а Розали пропала совершенно внезапно. Я не видела её тела, но этот медальон… Клянусь, его раньше не было. Вдруг… Вдруг в этой штуке и правда моя сестра? — Медея, я... — Цирцея закрыла медальон и сжала его в руке, порядком ошеломлённая услышанным. — Это звучит фантастично. — Да! Сущий, да! Но я не сошла с ума. Как ещё объяснить все странности? Он общался с каким-то мужчиной со шрамом на лице. Я не в курсе, кто он, но с ним отец будто… пытался следить за своими словами. Его речь была очень обрывочной! Тётя, вдруг всё взаимосвязано? Что, если Розалия случайно ввязалась в его сомнительные дела? А если отец специально заключил её в этот медальон, чтобы скрыть от меня правду? Вдруг этот мужчина поможет мне спасти её? Цирцея поднялась. Медея, распалённая своей речью, вопросительно проследила за ней и вскочила. Она не имела ни малейшего понятия, что ещё сказать, чтобы не звучать так же ненормально, как и отец, но на её стороне были только предположения без единого доказательства. Ей ничего не оставалось, как давить на жалость. — Вы моя последняя надежда, тётя. Я… Мне нужно вернуть сестру, если это возможно. А вы… Вы занимаете высокое положение. Вы общаетесь с людьми всех сословий. Может… Может вы найдёте этого мужчину? Пожалуйста! Вдруг он обладает силой? Вдруг он с кем-то связан? С кем-то могущественным? — Медея, я тоже очень скучаю по Розалии, но способности людей ограничены. Вемунд сбрендил из-за смерти жены. Он не мог заключить дочь в… медальон. Медея, обуреваемая эмоциями, хотела закричать и признаться в том, что Сокол, её спутник, обладал магией, что это возможно, несмотря на предрассудки. Она видела собственными глазами, как эта сила превращала в пыль её отца, как тот сам управлял людьми, будто те — послушные куклы, а не живые создания. И если Вемунд, прежде обычный человек, заполучил магию, то, значит, есть и другие. Неважно, духи в них или кто-то другой. Это не отменяло сути. Но вместо этого Медея опустила голову. Опять эта безнадёжность. Опять этот тупик. — Тётя… Мой отец колдовал. Очередная наглая ложь. Но что ей оставалось? — А? — Его руку охватили магические спирали, пока он колдовал над медальоном. Отец полагал, что он спрятался от меня, но... нет. Я следила за ним. — Ты меня обманываешь? — Нет. Ни в коем случае. Я звучу безумно, ну и пусть! Я готова поклясться вам! Чем угодно! Цирцея раскрыла ладонь и вновь всмотрелась в медальон. Он был магическим — спору нет, но эта сила — очень странная: она будто спала и лишь изредка пускала волны при соприкосновении с предметом. А когда металлическая крышка поднималась, то магия усиливалась и становилась тяжёлой для того, кто мог чувствовать её. — Пожалуйста, тётя. У вас есть шанс помочь мне и сестре. Я прошу вас всего лишь найти этого мужчину. У него красный уродливый шрам на щеке. А взгляд… Сущий, какой он страшный! Роден. Без сомнений, это ёмкое описание подходило под него, пускай тот, чересчур помешанный на внешности, замазывал своё ранение, полученное в бою с ниврами более двадцати лет назад. Она, как и Лидер, занимавшийся поисками людей, была в курсе всех личностей в Циннии, однако этими полномочиями не обладали другие. Никто не должен снимать маски и показывать лица, чтобы не подвергать себя опасности. Но Роден, как и Вемунд, плевали на простейшую осторожность, раз посмели общаться в неформальной обстановке как лучшие друзья. Два кретина. Цирцея, ненавидя их одинаково сильно, считая этих никчёмных бездарей балластом для организации, укрепила свою веру в том, что Мавору не следовало предлагать кандидатуру Бриара Лидеру. Вига тяжело вздохнула, отгоняя прочь все мысли. Ей не нравилась аура, исходившая от медальона. Она определённо была не так проста, как казалась с первого взгляда. — Ты манипулируешь мной, Медея. И тем не менее... Я постараюсь найти того, о ком ты говоришь. Но я не могу ничего обещать. Это по-прежнему всё слишком... нереально, и даже если я его отыщу, то нет никаких гарантий, что это принесёт нам пользу. Медея неожиданно для Цирцеи накинулась на неё и крепко обняла. Она рассыпалась в бесконечных благодарностях, от которых Вигу почему-то затошнило. Медея ждала от неё результата, даже невзирая на неоднозначный ответ тёти, и не догадывалась, во что себя втянула. Конечно, Цирцея рвалась вытащить из медальона Розалию, но одновременно с этим она не могла прийти и заявить Лидеру о том, о чём невольно узнала её племянница, чтобы попросить у него помощи. Это будет слишком опасно для Медеи, чьё существование Лидер вполне посчитает... нерациональным. Цирцея находилась на распутье, и у неё ровно ноль идей, как выбраться из сложившейся ситуации. — Я вас обожаю, тётя. Спасибо! Спасибо! — Всё, всё, маленькая непоседа, — Вига погладила кудрявые рыжие волосы Лиднер и отрешённо, не моргая, загляделась на камин. — Рано благодарить. — Вы всё равно чудесны. Вы мне поверили. Это дорогого стоит, вы не согласны? Цирцея хмыкнула. Медальон взвалил на неё серьёзную ответственность, Медея ждала от неё чуда, Мавор без сознания, а где-то гулял преступник. Пожалуй, Цирцея влипла. А единственного человека, сумевшего бы её приободрить, тяжело ранили. Она была готова взвыть от отчаяния, и только радостная Медея, прижимавшаяся к ней, как к родной матери, останавливала её от крика, рвущегося прямо из груди.

***

Он боялся приходить сюда. А ещё не хотел воочию лицезреть то, что произошло с человеком, совершенно не заслуживавшим того, чтобы находиться на грани жизни и смерти из-за слуг и стражников в этом прокля́том дворце, имевших простую страсть к глетам и абсолютно не знавших, что такое верность короне. Кроме того, его пожирала совесть. И стыд перед тем, кого бросил на произвол судьбы. Он даже не соизволил задержаться в бальном зале, ведомый смутным желанием помочь юному Соколу справиться с нервами, и не застал покушение, когда должен, по идее, как ответственный за всё мероприятие, постоянно всё контролировать. Он, спустив свой долг с поводка, прохлаждался не пойми где, и теперь Мавор вместо того, чтобы ходить и выполнять подобающе свою роль главнокомандующего, лежал на койке и не шевелился. Только слабо дышал, иногда сопел, а ещё реже непроизвольно дёргал пальцами, застряв в кошмаре, из которого не мог выбраться. — Мой старый друг… Было множество ситуаций и примеров, когда Мавор спасал его. Не как человек, чья обязанность — защищать Короля и советника, а как человек, дороживший жизнью Вестейна по-особому, по-дружески. Адъяр ценил его как своего спасителя, который помог ему выбраться из нищеты и вкусить плюсы богатой жизни, все преимущества высокого статуса. И Мавор ценил его как товарища, способного также подставить собственную спину, если в том будет необходимость. Мавор для Вестейна не являлся личным телохранителем. Он не воспринимал его существование как данное; советник восхищался его упорством, силой и мужеством. Адъяр был приятным собеседником, отличным человеком и хорошим партнёром по спаррингу — собственно, это и стало причиной их знакомства. Они подружились в кратчайшие сроки. Несмотря на кардинальное различие в мировоззрении, их что-то объединяло. Мавор умел говорить, Вестейн — слушать. Один учился простоте, другой — впитывал в себя новые знания, изучал повадки, превращался в нового человека. Один поддерживал другого, когда у того произошло горе. Поддерживал его и тогда, когда всё горело ярким пламенем. — Клянусь тебе, ты очнёшься, — Вестейн коснулся ладони Мавора в бессмысленном рвении поделиться с ним своей жизненной энергией. — И когда ты очнёшься, твой несостоявшийся убийца будет казнён у всех на глазах. Паранойя подступала незаметно. Вестейн старался думать здраво — именно этого требовали от него все. Он сам нуждался в рациональности, ведь только она поможет ему исполнить клятву, данную Мавору. Советник по-новому прокрутил допрос наёмника, чтобы собрать пазл воедино. По-новому вспомнил слова Дастина, которого расспросил обо всех событиях, произошедших в пыточной, пока его не позвали. Что он имел? Загадочный цветок, оставленный кровью на стене. Его нарисовали в комнате отдыха, чтобы кто-то увидел этот жуткий символ и привлёк воплем чьё-то внимание. Но с другой стороны, почему именно один знак, а не несколько разбросанных по дворцу? Специально или с явным умыслом? Ещё были три наёмника, которых подкупил неизвестный человек, скорее всего, через посредника. Те в свою очередь подкупили двух служанок и одного стражника, сумевшего провести их через тайные проходы вместе с оружием. Таким же образом они собирались сбежать. И у них бы всё получилось, если бы одного по чистой случайности не поймали. Был раненый Мавор, которого целенаправленно пытались убить. Значит, он связан с чем-то конкретным. Потому что главнокомандующий армии? Выгоднее прикончить Короля, чтобы целиком ослабить Королевство. И будь это ниврийский народ, то они бы так и поступили: законных детей у Бальдра нет, есть лишь несчастный бастард, и с убийством Короля наступит сумятица. Могли ли быть переговоры уловкой? Вполне, но слишком много действий и шума. Несвойственно для нивров. Кому выгодно убийство главнокомандующего? Да, несомненно, если на замену придёт другой человек, менее опытный, то армия не будет достаточно сплочённой, когда наступит война, но это не станет великой потерей для Королевства, в отличие от смерти Короля. Так в чём же подвох? Кому переступил дорогу Мавор? С чем он связался? Что-то щёлкнуло в голове, и Вестейна осенила внезапная догадка. — О Сущий, неужели… Он кинул виноватый взгляд на Мавора. Не планируя так быстро покидать его, советник был вынужден отлучиться, и это сильно его расстроило. Вестейн почувствовал себя предателем, самым гадким человеком, не оправдавшим надежды, возложенные на него. — Прости, мой старый друг. Мне нужно проверить некоторую информацию. Ради тебя. Вестейн не убеждал себя в том, что покинуть друга, когда появилась хоть и смутная, зато вполне реальная зацепка по его убийце — это вполне нормально. Но советник убеждал себя, что ощущаемая им вина пройдёт, когда он сможет отомстить наглым людям, возомнившим себя всемогущими, за Мавора. И за его честь. В конце концов, что может быть слаще, если не вкус мести? Особенно если за этой местью скрывался благородный порыв — жажда справедливости? Верно. Ничего. И в данную минуту Вестейн не знал ответа лучше.