Сокол. Пылающий туман

Плач ребёнка, раздавшийся в тихой от напряжения и волнения комнате, оказался единственным звуком, который встретили с облегчением и радостью. Повивальница, мягко взяв младенца, приложила к маленькой, неровно вздымающейся груди указательный и средний пальцы и закрыла глаза. Она прошептала тихо, с невероятной скоростью напутственные слова для новорождённого и хмуро посмотрела на молодую женщину, вымученно улыбавшуюся. — Девочка, — сказала старуха. — Что вы хотите пожелать своему ребёнку? — Много сил, — если слышно произнесла мать, шумно дыша. — И счастья. Моя девочка... не должна страдать. Повивальница перевязала пуповину нитью и одним ловким движением обрезала её, разъединив малыша и мать. — Да будет так. Ребёнок, больше не плача, интенсивно задёргал ручками, и старая женщина передала его матери, возложив таким образом обязанности и всю ответственность на неё. Служанка, поддерживавшая хозяйку и следившая за протеканием её беременности, помогла замотать девочку в чистую ткань — на ощупь такую же приятную, как и материнские объятия. Сильвия, пригладив забавно торчавший на макушке единственный волосок, любовно провела по щеке дочери дрожащим пальцем. Ей хотелось защитить её от всех невзгод, от людей — обезопасить настолько, чтобы она никогда в своей жизни не знала печалей. Она хотела поцеловать свою малышку, прижать к себе и никогда не отпускать. — Моё маленькое сокровище… — нежно проговорила Сильвия. — Пожалуйста, позовите Вемунда. — Конечно, госпожа. Повивальница вышла вместе со служанкой в полутёмный от позднего вечера коридор. Старая женщина, заметившая волнующегося мужчину, не находящего себе места, положила ладонь ему на плечо, принуждая того наконец-то остановиться. Одного её серьёзного взгляда, наполненного добротой, было достаточно, чтобы его переживания отошли далеко на второй план. — У вас девочка. — Сущий! — Вемунд закрыл рот, не скрывая слёз счастья и гордости за Сильвию. — Спасибо! — Благодарить нужно не меня, — равнодушно отмахнулась женщина. — Ваша жена — вот кого следует восхвалять. Другая девочка, лет четырёх, с большими карими и любопытными глазами, подбежала к отцу и крепко схватила его за штанину. Она широко улыбнулась, а затем громко, не ожидая этого от себя, выкрикнула: — Сестрёнка! У меня сестрёнка! — Тише, непослушная! — шикнула повивальница. — Ребёнку и матери нужен покой. Роды выдались тяжёлыми и долгими. Все вымотались. — Простите, — виновато пролепетала Розалия, плохо выговаривая букву «р». — Я больше не буду… — Мы… Мы можем к ним войти? Служанка, выглянувшая из-за спины старой женщины, держала руки возле фартука. Она, как будто перед кем-то извиняясь, прочистила горло и сконфуженно обратилась к Вемунду: — Госпожа звала вас. — Помните про покой! — предупреждающе напомнила повивальница, определённо не испытывавшая положительных эмоций от знания, что в комнату войдут люди с новой энергетикой. — И уважайте их личные границы! Половицы предательски заскрипели, когда Вемунд, стараясь не быть громким по настоянию старухи, подошёл к постели жены, державшей новорождённую. От этого трепетного зрелища сердце в груди застучало ещё сильнее, готовясь вот-вот вырваться наружу. — Душа моя… Розали, следовавшая по пятам за отцом, не боялась так, как он, поэтому совершенно не заботилась, что наводила шум в комнате с тусклым освещением от свечей, чей воск уже давно стёк на подложенные под них блюдца. Она прыгнула на край кровати и с нескрываемым интересом потянулась к сестрёнке, уже засыпавшей на руках матери. — Какая малютка! — Розали, — с укором произнёс отец. — Пожалуйста, чуть-чуть потише. — Всё хорошо, дорогой, — невзирая на усталость, Сильвия старалась сохранять ясность ума, чтобы ни муж, ни дочка не начали лишний раз за неё тревожиться. — Наша маленькая проказница просто очень рада. — Да! — подтвердила слова матери Розали и активно закивала головой. — Как её зовут, мама? Сильвия знала, как назовёт дочку уже тогда, когда впервые увидела её. Она, в отличие от Вемунда, не верила в особую значимость имён, но в эту судьбоносную секунду женщина могла признать, что её муж был в чём-то прав, и имена действительно отражали душу человека. — Медея, — моментально ответила Сильвия. — Добрая и искренняя. Огонёк, который настойчиво прорывается сквозь всю тьму. Она будет именно такой — смелой и решительной. Розали радостно захлопала в ладоши, а Вемунд оставил нежный поцелуй на лбу Сильвии. Он с нескрываемой любовью глянул на Медею — на её единственный, уже курьёзно приглаженный волосок, на её умиротворённое личико — и понял, что жена абсолютно права. Их девочка действительно будет особенной. — Я… могу её взять, душа моя? Сильвия осторожно, чтобы лишний раз не побеспокоить Медею, передала её Вемунду, который тут же расцвёл ещё больше: как счастливый отец, до конца не веривший в своё чудо, в своё благословение и радость, подаренную ему Сущим. Он не переставал улыбаться, пока изучал малышку. Мужчина чувствовал в груди бурю эмоций, делавших его в этот миг самым ранимым и изнеженным созданием, способным разрыдаться от всего на свете. — Я люблю вас, — сказал он дрогнувшим голосом и быстро поморгал, избавляясь от слёз. — Сильвия, я люблю тебя больше жизни. Розали, моё счастье, я люблю тебя. И Медея, маленький огонёк… Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, пап! Розали обняла отца так крепко, что у неё заболели руки. А Сильвия, устало следившая за ними — таких живых, растроганных и радостных, — сама невольно расплакалась. Она мечтала о маленьком мирке, далёком от человеческой жестокости, о безопасном месте, где нет невзгод. Женщина прекрасно понимала, встретившись взглядом с мужем, что они, сумев создать такое убежище, спрятанное от посторонних, подарят своим детям безоблачное будущее, наполненное поддержкой и защитой. Ни Медея, ни Розалия не будут ни в чём нуждаться. Родители станут для них опорой. В конце концов, они — семья, а семья всегда помогает друг другу.

***

Медее годик. Ночь для неё — самое страшное событие, которое она всегда боялась. В этот раз, в кромешной тьме со слабо светящей луной за окном, малышка тоже плакала, и Сильвия, молниеносно среагировав, подскочила и прибежала к ребёнку — к небольшой кроватке, расположенной в их комнате. Она специально так сделала: не приставила к Медее служанок, чтобы те следили за ней круглосуточно где-нибудь в другом уголке дома, вдали от родительской спальни. Женщина рвалась находиться рядом с дочкой даже в трудные для неё моменты, чтобы та не чувствовала себя чужой или брошенной, и она не одобряла методы многих матерей, после родов поскорее отдававших на попечение нянечек родное, пускай и крикливое дитя. Для неё это было дико. Сильвия зажгла новые свечи взамен старым, давно потухшим, и подхватила Медею, тут же прижавшуюся к такому тёплому и приятному для неё человеку. — Ну-ну, моя маленькая, мама здесь. Всё хорошо. Медее нравилось слушать этот добрый, нежный голос, вместе с которым пропадали монстры. Она ничего не понимала, всё для неё было странным и необъятно громадным, но когда её держали на руках, когда с ней ходили и когда ей напевали — Медея думала, что нет больше ничего на свете кроме этого незначительного уютного пространства, вселявшего уверенность, что тут — безопасно. Сильвия села на кровать с заметно расслабившейся дочкой. Из-за недосыпа у неё появились синяки под глазами, а усталость иногда валила с ног, но всё это казалось ей неважным. Когда Розали только-только родилась, она тоже уделяла внимание только ей и не заботилась о себе. Сейчас Сильвия также посвящала всю себя своим дочерям и не забывала про Розалию, которая, хоть и была старше Медеи, особенно нуждалась в материнской любви. — Дорогая, — позвал её Вемунд, осторожно обнимая женщину со спины, и, поцеловав в шею, прижался виском к её щеке. — Я посижу с Медеей. Отдохни. Прошу тебя. Он всегда просыпался одновременно с ней, всегда уговаривал её, чтобы та думала о здоровье и не измывалась над собой. Этот сценарий повторялся вновь и вновь: Сильвия отличалась мягкосердечностью и паранойей, и она без конца и без причины переживала за детей. Просто так отдать их — даже временно — служанкам или Вемунду было для неё весьма проблематично. — Но как же… — Вспомни прошлый раз. Медея не поранилась, с ней ничего не случилось. Поспи, душа моя. Всё будет хорошо. И каждый раз Вемунд терпеливо пояснял Сильвии, что ничего не произойдёт за время её сна. И женщина, порядком вымотанная, не находила сил для сопротивления. — Хорошо… Ты прав. Спасибо… Она легла в кровать, на сказочно манящие подушки, сразу уносящие её в приятное Ночное Царство, где витало внеземное спокойствие, давно ушедшее из реальности. Сильвия редко мучилась кошмарами — к ней не приходили сновидения. Сон превратился для неё в обычную передышку, за которую тело, порядком настрадавшееся, редко успевало восстановиться. Вемунд остался с дочкой один на один, при свечах с дрожащим пламенем и с тенями, играющими на лице маленькой дочки. Так происходило практически каждый день, и он, на самом деле, не жаловался. Такова их родительская участь, и они должны были пройти это испытание вместе, с высоко поднятой головой и прямой спиной, чтобы их маленькие дочери выросли в любви и заботе и никогда не знали печалей.

***

Медее четыре, и она наблюдала за тем, как мать рисовала веселящихся на улице детей. Люди на её картинах не апатичны и не унылы — они радостные, и сама женщина старалась сохранять на лице лучезарную улыбку, даже когда её поглощала грусть. Медея любила сидеть на коленях матери. Сильвия сразу откладывала работу и начинала перебирать её кудрявые рыжеватые пряди, рассказывая параллельно о каких-то небылицах про героев. Эти сказки увлекали: может, потому что они всегда заканчивались хорошо — герой побеждал злодея, люди счастливо танцевали и закатывали пиры; может, Медее нравилось, как говорила Сильвия. Как вкладывала в свои выдуманные истории душу. — Мама? — Да, мой огонёк? — Почему дети улыбаются? Сильвия посмеялась и поцеловала дочку в лоб. Простой, с первого взгляда, вопрос оказался сложным. Ребёнку не объяснить, что так лучше. Ему не сказать, что печаль сковывает, мешает жить и наслаждаться днями, отведёнными Сущим. Он слишком юн, чтобы знать, как взрослый человек, охваченный проблемами, забывает радоваться, отчего часто страдает. — Разве должна быть причина? — Нет… Но у тебя все улыбаются. — Смотри, огонёк, — Сильвия взяла кисточку и направила её прямо на солнце — главному источнику жёлтых оттенков, придававших картине мягкую атмосферу, приятную глазу. — Дети веселятся, потому что на улице прекрасная погода, и они могут побегать и поиграть. Ты же помнишь, как хорошо, когда тепло? — Да… — Вот. Когда льёт дождь, то становится не очень, не так ли? Тебе тяжело гулять, потому что небо грустит и плачет. Оно делится своей печалью с нами, и нам тоже становится не по себе. А вот солнышко наоборот — забирает весь негатив. Оно дарит нам счастье и улыбку. Медея протянула долгое «о» и опять обратила внимание на картинку. Теперь всё казалось другим. — Значит… когда идёт дождь, небо плачет? — Именно, мой огонёк. — Почему тогда солнце не поделится радостью с грустным небом? Это же просто. Некоторые буквы Медея плохо выговаривала, из-за чего половина слов превращалась в курьёзный неясный сумбур. Служанки вечно переспрашивали её, когда она просила у них что-нибудь вкусное. Хорошо её понимали только Сильвия и Вемунд. — К сожалению, всё не так просто. Когда небо огорчено, оно замыкается в себе и не подпускает солнце. Ты же помнишь, что солнышко пропадает, когда начинается дождь? — Какое злое небо… — Небо не злое, — улыбнулась Сильвия. — Оно одинокое. И никому не доверяет. — Его обидели? — Возможно, когда-то ему и правда причинили боль. Но не переживай: совсем скоро оно подпустит к себе солнышко, и тогда оно осветит его и поможет преодолеть тоску. Медея, раздумывая над этой странной историей, прижалась к матери. Как можно помочь небу, чтобы оно быстрее доверилось солнцу? И как их подружить навсегда? Маленькую голову обуревало множество дилемм, и девочка не предполагала, как лучше поступить в данной ситуации. Раздался громкий боевой клич, и в комнату ворвались Розалия и Вемунд. Первая, обхватив отца за шею и ногами за талию, держала в свободной руке деревянный меч и размахивала им в разные стороны. Второй поддерживал её, чтобы она не упала, и изображал что-то вроде галопа. — Но, папа, но! Мы должны одолеть огров, захвативших наш дом! — О, верный рыцарь, ваш верный конь устал! — Не-ет, так нельзя! Мы должны спасти целительницу и её помощницу от злых чар огров! — Ох, рыцарь, вы так жестоки! — А ещё верный рыцарь сегодня ничего не ел, — со смешком отметила Сильвия. — Как у него будут силы одолеть огров? — Мама! Я поем! Но тут всё серьёзно! Медея спрыгнула и побежала со всех ног к отцу с сестрой. — Я тоже хочу одолеть огр-р-ров! — Если вы вдвоём окажетесь на нашем выносливом скакуне, — Сильвия поймала почти умоляющий взгляд мужа, — то, думаю, он точно не сможет помочь вам разобраться с ограми. К тому же дальше — тропа с зарослями! Скакуну нельзя туда идти, иначе он замедлит вас! — Так! — крикнула Розалия, сильно нахмурившись. — Папа-конь, срочно отпустите меня. Дальше мы сами! Медея, готовьте оружие, мы выдвигаемся в путь! — Но у меня… — Вот это оружие, — Сильвия передала дочке свою кисточку, — очень боятся огры. Тебе нужно просто взмахнуть ею — и враги перед тобой сразу же расступятся. Розалия, которую уже опустил на пол Вемунд, грозно подбоченилась. — Если я рыцарь, то Медея — ведьма! Вместе мы одолеем все-ех! — Да! Одолеем! — Пошли, мой бесстрашный спутник! Трепещите, огры! Розали повела за собой Медею, без остановки махавшую кисточкой, будто вокруг только и были, что враги. Эта сцена — чересчур умилительная и забавная, и Сильвия, заправив волосы за уши, не сомневалась, что её прелестные девочки победят всех злодеев. Вемунд подошёл ближе к жене и, размяв затёкшую шею, одарил её тёплой улыбкой. — Ты самая прекрасная женщина, душа моя. — А ты самый прекрасный конь, — хихикнула она. — Ах! Удар в спину! Он притянул её, очаровательную и чудесную, к себе и поцеловал. Идиллию, царившую между ними, другие бы назвали особой: Сильвия и Вемунд, связанные невидимой нитью, чувствовали друг друга на ином уровне; они — родственные души, сумевшие в короткое время найти общий язык. А их дети были сокровищами, постоянно придумывавшими на голову родителей различные приключения и втягивавшими в это всех несчастливчиков, обитавших в доме.

***

Медее шесть, и она впервые видела с тётей, приезжавшей прежде к ним в одиночку и с гостинцами, чуднóго мужчину с исходившей от него неприятной аурой. О нём и раньше болтали в их семье, но она смутно помнила эти затянутые диалоги. Ей было безразлично на какого-то человека, которого она никогда в своей жизни не встречала. И вот теперь тот, кого упоминали, высоко возвышался над ней и совсем не походил на добрую тётю. С ним — никаких гостинцев, его чёрные волосы зачёсаны — прилизаны — назад, а надменное выражение лица вызывало лишь отторжение. — Вы похожи на маленького февула, которого искупали в воде. У него также шёрстка… лежит. Сильвия поспешно схватила дочку. Мать выглядела недовольной, и Медея искренне не могла понять, что она ляпнула, из-за чего так расстроила женщину. Это была чистейшая правда. Разве за неё надо ругать? — Медея, как тебе не стыдно! Розали, стоя подле отца, оценила изречение сестры и теперь посмеивалась в кулак. Вемунд, разумеется, одарил её предупреждающим взглядом. Он, как и Сильвия, не одобрял оскорблений в сторону их гостя. Мужчина рядом с тётей, выпрямившись, хмыкнул, и в этом движении прослеживалось столько презрения, что Медею невольно передёрнуло. — Какой маленький, — начал он спокойно, с ощутимым притворным добродушием, за которым скрывалась лишь ненависть, — непослушный ребёнок. — Это Медея, — подсказала тётя, а затем показала на Розали. — А это Розалия. Мои племянницы. Я тебе говорила о них. — Верно, и у них совсем нет манер, — вставила слово Сильвия и скромно улыбнулась. — Простите нас. — Пожалуй, вы правы. Надо лучше воспитывать детей. Что будет, если они выйдут в свет? Они вас опозорят. От подобной беспардонности опешили все — Медея, смотря то на родителей, то на тётю, заметила, как взрослые напряглись. Вемунд хотел что-то вставить, возможно, оправдаться, но решил придержать мнение при себе, чтобы не нарваться на конфликт. — Малис, они дети, — заступилась Цирцея и перевела внимание на обувь, когда мужчина заинтересовался её проявлением характера. — Не надо. Пожалуйста. — Понятно, почему ты такая наивная... Если так думать и не вдалбливать в их глупые мозги правила приличия уже с юного возраста, то они никогда не вырастут и будут крайне глупыми и необразованными, — небрежно бросил мужчина, совсем не заботясь о том, какое впечатление о нём составят хозяева дома. — Что ж, не будем больше об этом. — Да. Мы оставим эту тему на потом, — Сильвия, не отпуская Медею, чуть отошла и приглашающим жестом позвала Цирцею и Малиса зайти внутрь. — Лучше поговорим о чём-нибудь другом за ужином. — Всё здесь, конечно, оставляет желать лучшего, — толком не разглядывая обстановку, отозвался о доме Малис, не привыкший к такой простоте, свойственной деревням, а не городам. — Какой позор. Цирцея, следовавшая за сварливым мужем, извинилась перед сестрой. Ей было стыдно, но она не могла приструнить Малиса: за любое самовольничество на женщину сразу посыплются унизительные оскорбления, которые она не желала терпеть. Тем более перед Сильвией и Вемундом. Медею и Розали в принудительной форме попросили остаться в своих комнатах, хотя прежде, даже с гостями, они всегда ели все вместе. В итоге они собрались у Розали и очень долго обсуждали, точнее, ругали, Малиса, вызвавшего у обеих девочек исключительно негативные впечатления.

***

Медее семь, и она с отцом гуляла по деревне. Это — их привычное времяпровождение в солнечную погоду. Медея изучала лавки, коих совсем немного в Верфидо, иногда выпрашивала у Вемунда какой-нибудь сладкий фрукт, всегда им покупаемый. У одной женщины продавались красивые украшения, привозимые ей со столицы, и Медея никогда не могла перед ними устоять. То ожерелье, то колечко, то браслет — она заставляла отца раскошеливаться на подарки не только себе, но Розали и Сильвии, приводя в качестве аргумента сомнительное мнение, что им это понравится так же, как и ей, поскольку они родственники. Это ставило Вемунда в тупик, и он ничего не мог возразить против. — А мы отправимся когда-нибудь в Куллар, папа? Она закидывала уже третью монетку в колодец — тоже её любимое развлечение, направленное на очередную трату глет. — Вы ещё маленькие с Розали. — Мы не маленькие! Вемунд неожиданно подхватил Медею и закружил её. Она, показательно сопротивляясь, звонко засмеялась, прищурив от удовольствия глаза. — Вы самые большие! — Папа, ха-ха, хватит! — Больших крутят долго! Очень! — Нет, папа! Не смешно! Вемунд остановился и поставил Медею, слегка шатавшуюся из-за тумана в голове, на землю, но та вместо того, чтобы успокоиться, прыгнула на отца и повисла на его ноге. — Я злой стражник, вы арестованы! — Ах, какой кошмар! — наигранно удивился Вемунд, комично нахмурившийся и широко приоткрывший рот. — И как мне теперь быть? — Отдать все глеты! — Так значит, вы маленький продажный злой стражник? — Так точно! — Медея по-детски зарычала, забавно скривив курносый веснушчатый нос. — Глеты или жизнь! — Но мои глеты остались дома… — Тогда вас ждёт тюрьма! Вы непослушный! — Давайте договоримся! — страдальчески взмолился Вемунд. — Мы дойдём до дома, и там один законопослушный гражданин выплатит за меня всё до единой глеты. Как вам предложение, злой стражник? — Принимается! Медея, не отпуская отца, очень замедлила его передвижение. Помимо этого, на протяжении всего пути на них глазел каждый, кому не лень, однако все деревенские люди только улыбались им и приветливо махали Вемунду, смиренно кивавшему каждому встречному человеку. Все в Верфидо уже давно привыкли к Медее, проказничавшей поболе Розали, и воспринимали девочку дружелюбно, иногда даже поддерживая её безумие и подкармливая всякими сладостями. Когда они зашли в просторный дом, то никого в коридоре не оказалось, и Вемунду пришлось ещё помучиться, чтобы выйти через другую дверь в небольшой по размерам сад, усеянный кустиками с цветущими, ароматно пахнущими красными розами — личная гордость Сильвии. На стуле, расположенном неподалёку от узкой тропинки, ожидаемо сидела мать Медеи, занимавшаяся новой картиной, длинный холст которой женщина для удобства поставила на высокий мольберт. — Моя дорогая, я арестован! Сильвия, озадаченно повернувшись в сторону мужа, сначала не поняла, что подразумевал Вемунд. Но когда Медея отцепилась от отца и прибежала к матери, то всё быстро встало на свои места. — И за что же вы арестованы? — Он непослушный! — ответила за Вемунда Медея. — А ещё он пошёл против моего… Против моих правил! Вот за что! — Каков преступник! — Сильвия осуждающе помотала головой. — И что же вы хотите за его освобождение? — Что-нибудь вкусное! — Как насчёт того, чтобы попробовать мои фирменные воздушные пирони? С самой вкусной начинкой! Говорят, после одного укуса всякая еда покажется пресной… — Ух ты! Хочу-хочу-хочу! — Тогда бегите вместе с отцом скорее на кухню, пока они горячие. Иначе их точно съедят! — Кто быстрее, тому всё и достанется! — прокричала Медея и, оставляя Вемунда позади, рванула за пирони. — А достанется всё мне, ха-ха! Мужчина, не готовый так просто расстаться с прекрасными булочками с чудесной кремовой начинкой, обожаемые им всем сердцем, помчался следом за смеющейся дочкой, отличавшейся, по сравнению с ним, проворностью. Сильвия, поражаясь тому, как они изменялись, когда на кону стояли пирони, проводила их нежным взглядом и улыбкой, волей-неволей расплывшейся на её лице. Они — настоящие дети, невзирая на возраст мужа, и она любила их больше себя, жизни, всего мира. Они были для неё всем, и ради них Сильвия просыпалась каждый день. Её семья — это счастье, и женщина не знала, что ещё могло её порадовать так же, как здоровые дочки, резвящиеся на улице, и заботливый муж, защищающий от всех опасностей.

***

Медее восемь, и её мать прикована к койке. Это произошло совершенно неожиданно — ни с того ни с сего. С каждым месяцем Сильвия становилась всё слабее и слабее, и спустя время, в один паршивый день, ноги попросту отказали. Поднимать руки, шевелить пальцами — всё это было для неё таким же непосильным трудом. Лекарь сказал, что женщина захворала, и это пройдёт — достаточно принимать отвары. Потом выяснилось — её одолела хроническая неизлечимая болезнь, доставшаяся от отца, которая могла объявить о себе с годами, а могла обойти стороной. Разумеется, она проявилась, и теперь тело Сильвии стремительно умирало: атрофировались мышцы, а любые резкие движения вредили хрупким костям. Ни Цирцея, ни Вемунд не ожидали такого поворота судьбы. Они пытались сделать всё возможное, как-то сократить этот процесс, вызывая лучших столичных лекарей и платя им баснословные деньги, но их постоянно ожидал один и тот же диагноз: Сильвия не проживёт долго. Это походило на долгий и утомительный кошмар, из которого никто не мог выбраться, как бы вся семья не пыталась, подбадривая друг друга заученными словами, делавшими только хуже. Медея, перебирая вялыми ногами, забралась на кровать к матери, пока взрослые, собравшись на первом этаже, ломали голову над тем, как им поступить дальше. В полутьме женщина выглядела жутко: впалые щёки, будто она, пожираемая червями, уже давно лежала в земле; бледные, тонкие губы и взгляд, принадлежавший мертвецу, а не живому человеку. Она была иссохшая и почти не дышала. Отголосок себя прежней. Медее страшно и некомфортно находиться здесь — с созданием, которое разительно отличалось от её улыбающейся и жизнерадостной матери, готовящей самые вкусные пирони и рисующей самые эмоциональные и солнечные картины. Ей казалось, Сильвию подменили специально, чтобы над ней, бедным ребёнком, подшутить или чтобы принудить её слушаться взрослых, любящих командовать. Но знакомые черты, с трудом прослеживающиеся на болезненном лице, жестоко возвращали её в реальность. — Мама… — Медея… Голос — такой же больной, как и внешний вид женщины — заставлял сердце ребёнка стучать чаще. Медея потянулась к матери, но одёрнула руку, заплакала и прижалась к груди Сильвии, отчего та рвано выдохнула. — Мама… пожалуйста… Поправляйся! — Мой огонёк… — Сильвия хотела погладить дочку по голове, но из тела давно высосали все силы, оставив её лишь с опустошающей немощностью. — Маленький огонёк… — Ты же поправишься, да? Мама… Я… Ты обещала научить меня рисовать! Она не могла даже плакать — казалось, слёзы давно высохли, и любая попытка выдавить их из себя заканчивалась колющей болью в глазах. Сильвия тяжело вздохнула. Поклявшись себе защищать дочерей, она сдалась. Сделалась никчёмной, обузой, которая была бесполезнее камня в их саду. Сильвия не хотела врать Медее. Она знала — это конец. Но Медея… Её крошка думала, что мама выздоровеет, и всё вернётся на круги своя, когда печали существовали за пределами их дома. Ни один ребёнок не должен видеть, как мучительно умирает его родитель. — Медея… Не оставляй папу… Он как небо, которое нужно согреть… Помнишь? — Мама… Медея шмыгнула носом, схватила за одеяло матери и начала что-то неразборчиво шептать. Она мечтала вновь почувствовать теплоту родного человека, но единственное, что сейчас было — это холод, доводящий её ещё больше до истерики. — Пожалуйста, огонёк, не плачь… Ты же сильная… девочка, да? — Я не хочу быть сильной… — Я знаю… Но… иначе никак. — Я хочу, чтобы ты выздоровела! Я хочу… Хочу… Мама, я так тебя люблю! Сильвия улыбнулась — очень слабо, практически незаметно кончиками дрожащих губ. Она приложила для этого свои немногочисленные силы, и боль, до этого дремлющая, вновь напомнила о себе, вырвав из горла тихий стон. — Я тоже тебя люблю… Всегда буду любить, — выдавила из себя слова женщина. — Огонёк, поцелуй за меня… Розалию… и отца… Хорошо?.. Через три дня Сильвия умерла, и в доме семьи Лиднер наступил кромешный мрак.

***

Медее десять, и за два года она никак не привыкла к таким молчаливым завтракам. Прежде они всегда были наполнены шумом, все держались бодрячком, а теперь ни Розали, ни Вемунд больше не шутили, и это вгоняло девочку в глубокую апатию. Слуги меняли тарелки — ещё с полными порциями — на другие. К ним почти никто не притрагивался — еда перестала приносить удовольствие. Она стала только средством для выживания, но даже оно больше не казалось привлекательным. — Я… — Медея, набираясь уверенности, сделала маленький глоток чая. — Встретила ту старушку, которая продавала нам раньше украшения. Помнишь, пап? Вемунд поднял голову, вымученно улыбаясь. Складывалось ощущение, что он, утонув в бесконечной скорби, забравшей у него вкус к жизни, перестал понимать происходящее вокруг него. После смерти жены мужчина отдалился от дочек, пустил хозяйство на самотёк. Он не пытался восстановить то хорошее, имевшееся у них при жизни Сильвии. Потеряв её, Вемунд наплевал на всех, не только на себя. — Розали? А ты помнишь? — Я помню её, Медея. Она славная. В отличие от отца, Розали старалась изображать из себя хорошую сестру ради бедной Медеи, не заслуживающей в таком возрасте испытывать всю боль от потери родителя. Но ей было слишком тяжело заглушить собственные переживания, чтобы вернуть себя прежнюю — открытую, свободную и знающую, что такое улыбаться. — Она снова сказала, что очень сожалеет… Я бы могла ответить ей как-то по-другому — не так, как в прошлый раз, но я тоже сожалею… поэтому… У нас вышел очень неловкий диалог. Розали хмыкнула. — Лучше в следующий раз просто кивать и уходить. — Почему? — Просто так надо, поверь. — Розали, я... О чём ты? — Чужая жалость не самая приятная, — сестра поковыряла вилкой в тарелке. — Хоть эта женщина и хорошая, она не должна думать, что нам плохо. У нас нет проблем. Мы в порядке. — Но, Розали… — Давай не будем больше. — Почему мы не можем разговаривать как раньше? — с возмущением воскликнула Медея. — Мама бы хотела, чтобы мы жили дальше и не горевали по ней! Вемунд внезапно встал из-за стола и, ничего не произнося, ушёл, оставив детей наедине друг с другом. Из-за воцарившейся тишины Медея запаниковала, и она, чтобы как-то развеять откровенно паршивую обстановку, начала стучать ногой по полу. Ей не полегчало. — Розали, пожалуйста… Разве я не права? Мама, она… Она любила нас... — Ты права, огонёк. Но… это не так просто. Должно пройти время, прежде чем всё наладится. — А если ничего не наладится? Розали, я… Я… Сестра обняла Медею, тихо заплакавшую. Она вспомнила маму — её тёплую, такую нежную и ласковую улыбку, вселяющую умиротворение и спокойствие. Она вспоминала отца, гулявшего с ней и игравшего, смеявшегося и шутившего, покупавшего всякие безделушки и поддерживавшего её во всём. А потом Медея вернулась в реальность, где всего этого её бесчеловечно лишили, и зарыдала сильнее. Они — всего лишь дети. И с гибелью матери они потеряли ещё и отца.

***

Медее двенадцать, и она наблюдала за тем, как рисовала сестра. У неё не получалось так, как у Сильвии, но у Розали тоже имелись определённые задатки: у подростка прослеживалась своя манера, отличимая от матери. И она добилась бы в этом деле особого успеха, если бы продолжала заниматься каждый день. Медея хвалила её постоянно, когда замечала за рисованием, а Розали только отнекивалась, не признавая свой талант. Она отвешивала ей комплименты практически всегда. Все её начинания и рвения Медея поддерживала в смутной надежде помочь Розали окончательно вырваться из цепей скорби и наконец-то суметь найти себе увлечение, приносившее бы ей положительные эмоции. Они сблизились. Стали общаться теснее, чем раньше. Они помогали друг другу во всём, успокаивали, когда кому-то — плохо, и дарили теплоту, которой катастрофически не хватало с уходом матери. Вемунд по-прежнему сторонился детей, хоть и... оживился. Иногда он интересовался детьми, иногда игнорировал их, как назойливых букашек. Возможно, всё и правда медленно, но верно возвращалось на свои места. Возможно, это было иллюзией, чтобы принять желаемое за действительное. Медея не знала, чего ждать от будущего. Но она, как и Розалия, очень стремилась наполнить мрачный родной дом солнечным светом, способным согреть их замёрзшие от отцовского равнодушия сердца.

***

Медее восемнадцать, и она слышит от Вемунда, что Розали больше нет. — Что?.. Как это… Как… Нет! Нет!.. Ты врёшь! — Не заставляй меня оправдываться перед тобой! — Ты не можешь так просто уйти от ответа! Она моя сестра! Где она?! Ты последний её видел! — Медея, живо иди в свою комнату! Она схватила его за руку, однако тот одёрнул её от себя и толкнул, из-за чего девушка чуть не упала. Медея яростно зыркнула на него и сжала кулаки — слишком беспомощная, чтобы сделать что-то существенное. — Что с тобой происходит? Ты сам на себя не похож! — Моя дорогая, — Вемунд сложил перед собой руки и успокоил злость, бушующую внутри его груди. — Иди в свою комнату. Медея не могла послушаться отца, когда тот внаглую врал ей. Когда он сказал ужасные слова о Розалии, перевернувшие и без того её сломанный мир вверх дном. Она не верила ему. Он, должно быть, издевался над ней! Они уехали совсем ненадолго, как за это время что-то случилось? Как исчезла сестра? Тем более так внезапно? Это невозможно! Абсурдно! Бред! — Я имею право знать правду! — Она погибла, и я похоронил её в столице. Рядом с вашей бабушкой. Сердце пропустило удар. Медея нервно вытерла глаза, начавшие как назло слезиться, и стиснула зубы. Множество различных предположений всплывали в её голове — одно ужаснее другого, и она совсем растерялась. Всё напоминало какой-то немыслимый сон, в котором только у неё были эмоции, а у остальных — каменное лицо, выражающее полное безразличие ко всем кошмарным событиям. — Почему… Почему ты не привёз её сюда?! Её надо похоронить с матерью! — крикнула Медея, не контролировавшая себя. — Почему ты так… Почему ты так спокойно об этом говоришь? Ты её убил за неподобающее поведение?.. Ты и меня убьёшь?! Вемунд тяжело выдохнул. С каждым беспочвенным обвинением в свою сторону его всё больше и больше подташнивало. Его ужасало, что эти обвинения исходили не от чужака, а от родной дочери, воспитанной им в любви и заботе. Неужели она на полном серьёзе намекала на его причастность к исчезновению Розали? Как грубо! — Ты считаешь меня настолько ужасным человеком? — Я ничего не считаю! Я не могу никому доверять! Почему ты… Почему … Сущий… — Маленький огонёк, — Вемунд раскрыл руки, приглашая её в объятия, и Медея, подчиняясь невидимой воле, прильнула к нему, как к последней надежде. — Ты не представляешь, насколько мне… больно. Сначала Сильвия, теперь Розалия. Я не знаю, за что наказывает нас Сущий, но я должен защитить хотя бы тебя. Ты моё сокровище. Я клянусь: ты можешь мне доверять. Я ни за что не обижу тебя. — Папа… — Медея так сильно прижалась к груди отца, что слышала его быстрое сердцебиение. — Пожалуйста, дорогая, больше никогда не порицай меня. Мне невыносимо осознавать, что дочь, которую держал ещё крохой, осуждает за... убийство, — цокнул мужчина, пропуская вздох. — Как ты вообще до этого додумалась? Я бы никогда не тронул Розалию и пальцем. — Прости меня… Я… Я совсем не соображаю... На меня что-то нашло... Ради Сущего, прости... — Мы остались одни, огонёк. И мы должны поддерживать друг друга. Ты согласна? Медея молчаливо кивнула. Ей резко стало стыдно за свои слова, и одновременно с этим так больно и пусто, что эта пропасть быстро затягивала её с головой и оставляла после себя смиренную покорность и безучастие ко всему живому. Розали… Её сестра погибла следом за матерью. Сестра, заботившаяся о ней и учившая тому, чему не успела Сильвия. Хоть они и отдалились за два года, Розали всё равно оставалась для Медеи всем. И как теперь быть? Как ей существовать? — Ты пойдёшь в свою комнату? Тебе надо отдохнуть. Медея намеревалась сопротивляться и перечить, однако она больше не видела в этом никакого смысла. Всё казалось ей нелепым. Опостылевшим. — Хорошо, папа. Она, не смыкая глаз, пролежала в комнате одна. Медея боролось с истерикой, сохраняя внешне невозмутимость, но слёзы сами текли по её щекам, выдавая с потрохами внутренний ураган. Целую ночь одна мысль заменялась другой, мозг рисовал ужасные картинки, от которых отвратительное состояние ещё сильнее ухудшалось. Медея рвалась выброситься из окна, перерезать себе вены, пока лежала в кровати и безутешно горевала, поглощаемая беспощадными фантазиями. А потом, на утро, Розали никто не упоминал, будто её, как и матери, никогда не существовало.

***

Медее двадцать три, и её впервые в жизни ударил отец, из-за чего она, не устояв, упала на пол и долго не вставала на ноги. — Грязная оборванка, как ты смеешь подслушивать меня! Медея чувствовала жгучую обиду, неверие и неконтролируемую злость — ей хотелось ударить Вемунда в ответ. Откуда-то сбросить, чтобы он ощутил всё то, что ощущала сейчас она. Отец грубо схватил её за запястье и насильно заставил подняться. Девушка скорчилась от боли, забрыкалась, чтобы выбраться, но она до противного слаба перед взрослым рассерженным мужчиной, забывшим, кто находился перед ним. — Уходи отсюда прочь! — Ты говорил о Розали! Ты называл её именем медальон! Почему?! Откуда он? Раньше его у тебя не было! — Не неси бред! — Что за мужчина, с которым ты секретничал?! Он знает, что случилось?! — Тебя это не касается! — Как после этого ты смеешь утверждать, что любишь меня? Ты не заслуживаешь жить, когда Розали неизвестно где! Мама бы никогда этого не одобрила! Лучше бы умер ты, а не она! Ты убийца! Вемунд жестоко пихнул Медею, и та, столкнувшись со стеной, жалко сползла по ней. Мужчина перед ней больше не был её отцом. Это — кровожадный монстр с чужими глазами, с искривлёнными чертами, который лгал и бил того, кого раньше считал собственным ребёнком. Это — чудовище, защищающее свою шкуру и готовое на всё, чтобы унести тайны в могилу. Медее мерзко смотреть на него. Ей противно быть с ним в одном помещении. Ей гадко от него. — Никогда, маленькая дрянь, не заикайся о Сильвии, — Вемунд боролся с желанием причинить дочери боль, но, не справившись, вцепился в её густые волосы и беспардонно вытолкнул из своего кабинета. — Ещё раз увижу тебя рядом, клянусь, я запру тебя в подвале. Он захлопнул дверь с такой силой, что Медея удивилась, как та не слетела с петель. Внутри резко всё оборвалось. Дышать невыносимо. Девушка, дрожа как после холодного дождя, обняла себя, стараясь справиться с вулканом негативных эмоций. Она желала что-то ударить, кинуть и разбить, но Медея, скривившись, только выплюнула в пустоту: — Ненавижу тебя... урод. И покинула дом сразу же. А вернулась лишь тогда, когда нашла и уговорила Сокола на сомнительную авантюру.

***

Медее двадцать четыре, и она сидела на полу в королевском дворце и гладила свою щёку, по которой год назад ударил её отец. Она чудом нашла бумагу и тонкий уголёк, и теперь пыталась вывести хоть какие-то необычные объекты, насколько позволяла её ограниченная и скудная фантазия. Признаться честно, это выходило из ряда вон плохо. У неё не было таланта, как у Розалии, и единственное, что она могла нарисовать, это палочки и кружочек — карикатуру на человека. Медея отбросила быстро надоевший листок, а затем и уголь, раздражающе царапавший бумагу. После встречи с Цирцеей ей немного полегчало: пропало напряжение, присутствовавшее, когда рядом с собой она носила медальон. Тем не менее, Лиднер по-прежнему переживала. Не было никакой гарантии, что мужчина со шрамом отыщется. И что тогда ей придётся делать? У кого просить помощи, чтобы сестру выдернули из прокля́той волшебной безделушки? Сокол, возможно, входил в число тех, кто мог ей помочь. Но он — слишком неопытный, а его дух — чересчур нестабильный, и в итоге операция по спасению превратится в операцию по уничтожению и медальона, и сестры. Она не могла идти на такие риски, даже будучи в безнадёжном положении. Делеан — другой разговор. Невзирая на то, что нивры не обладали магией, у них наверняка сохранилась необходимая для Медеи информация. Их надлежало рассмотреть как запасной вариант, если у тёти ничего не выйдет. Лиднер вздохнула. Пожалуй, сейчас не было никакого смысла думать о том, как поступить в будущем, пока Цирцея не дала чёткий отказ. Ей нужно чуть-чуть потерпеть, и тогда ожидание — она очень надеялась — будет подобающе вознаграждено. — Медея? Лиднер испуганно подскочила, когда её позвал голос, который она точно не ожидала услышать. Не в своей комнате! — Что ты… Сокол, Сущий, что ты тут забыл? Позади Сокола, нервно потирающего руку в дверном проёме, стоял суровый стражник. — Я стучался, но ты не отвечала, поэтому попросил у хорошего… э-э… господина разрешение войти. Под пристальным присмотром, ага. — Проходи. Не теряя времени, Сокол переступил порог и поспешно закрыл за собой дверь, оставляя неприятного собеседника в лице рядового в безлюдном тёмном коридоре. — Зачем пожаловал? От вопроса сразу в лоб наёмник подавился воздухом. Он сделал виноватое лицо, уже раздумывая над тем, чтобы уйти, но Медея, закатив глаза, поманила его пальцем к себе.

Может, мы пришли не вовремя? Какова вероятность, что она грезила о ком-то другом? Птенчик, ты в пролёте, ха-ха!

— Прости, — подала голос Медея. — Я просто сегодня... странно себя чувствую. Сокол сел рядом с ней на пол. Пожалуй, в этом была своя атмосфера, когда он, сгорбившись, глядел на невозмутимую девушку напротив и потирал шею, дожидаясь от неё вразумительно реакции.

Пте-енчик, давай уйдём, пока ещё не поздно. Я устал, хотя буквально только встал. Ну, ты встал. У меня, к сожалению, всё взаимосвязано с тобой. Ужасно-то как.

— Что стряслось? Медея обратила внимание на наёмника, размышляя над тем: правда ему интересно или он просто планировал её любезно успокоить. Не найдя для себя ответа, она откинула голову назад и зажмурилась. — Я разговаривала вчера с тётей. — Вау! Это же здорово! Ты наконец-то добилась своей цели. — Ну... я получила не совсем то, что мне нужно. Да, она поищет человека, но мне пришлось её упрашивать. Позориться...

Ой, вот трагикомедия-то... Она придумала себе сложности, а могла всего лишь обратиться к тебе — самому находчивому! Ты угробишь человека раньше, чем прикоснёшься к медальону. Чем не идеальный план по спасению смертной души, а?

У Ахерона, по всей видимости, сегодня всё было более чем хорошо, и своим относительно жизнерадостным настроем он портил нейтральное настроение Соколу, бубня всякие обидные вещи. Наёмник очень жалел, что не мог хотя бы на час выключить этого невыносимого гада. — И какие у тебя... мысли по этому поводу? — осторожно уточнил наёмник. — Никакие. Мне остаётся только ждать. — Я думаю, тётя желает и тебе, и твоей сестре только благополучия. И она сделает всё возможное.

У-у-у, ну нет. Это проигрышный номер. Птенчик мой любезнейший, успокаивать людей ты не умеешь. Нет-нет. Пожалуйста, ради собственной репутации, не открывай больше рот.

— Прости, Медея, но… — Сокол резко ударил себя по голове. — Сущий, заткнись ты, пожалуйста! Ты не помогаешь!

Я озвучиваю тебе шикарную критику, а ты не воспринимаешь её всерьёз. Между прочим, она бесплатная, а кто-то за неё деньги берёт!

— Ещё раз прости, Медея... — наёмник тактично прокашлялся в кулак. — Противный ты говнюк, если ты критикуешь, то предлагай альтернативы! Всё, — Сокол с натянутой улыбкой обратился к весьма обескураженной Лиднер: — Представляешь, этот одарённый заявил, что я не умею утешать людей. — Ну-у, я с ним соглашусь, — усмехнулась Медея. — Подбирать правильные слова ты никогда не умел. Вспомнить хотя бы момент, когда ты очнулся после… Верфидо. Это было неловко.

Вот! Голословно. Ты не умеешь. Повторю ещё раз специально для тупых. Ты. Не. Умеешь. Успокаивать.

— Я не могу быть в этом так плох!

Можешь.

— Можешь. — Вы издеваетесь говорить в унисон! Я не плох! — Сокол, прекрати отрицать. В любом случае это не портит тебя. Иногда это даже мило. Сейчас вот, например. Вы вдвоём развесили меня. Я вам благодарна.

Я с ней категорически не согласен. Я ей шут какой-то? Я сказал что-то смешное? Всё по полочкам и по факту.

— Я не прочь тебе помочь как-то более существенно, но я не знаю, как именно... — Я... — Медея, тронув висок, на миг покраснела. — Я могу лечь к тебе на колени?

Так. Птенчик, ты влип. Беги отсюда, пока есть возможность.

Сокол, испытав неловкость, приоткрыл рот и неопределённо махнул рукой. — Э-э... Да? — Ты такой дурашка, Сокол, — Лиднер игриво подмигнула ему. — Даже Делеан не так часто заикается, как ты. Хотя он советник, что с него взять…

Я сейчас блевану воображаемой пищей прямо тебе в мозги.

Она, шустро поменяв положение, разлеглась на полу и положила голову ему на ноги. Вид на белый скучный потолок её не особо привлекал, поэтому девушка перевела взгляд на наёмника, который, потерявшись от действий Медеи, был крайне смущён. — Расслабься ты. Чего такой напряжённый? — Я просто…

Ой всемогущий я, вечно тебя учить всему приходится, ребёнка малого во взрослом теле. Положи локти на матрас, вдохни полной грудью и выдохни. Всё. Нет проблем.

Наёмник так и сделал: он, откинувшись назад, столкнулся спиной с кроватью и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Стало намного проще. — Расскажи мне историю, Сокол. — В смысле? — Абсолютно любую. Хоть реальную, хоть выдуманную.

Потрясающе. Я сейчас расскажу тебе самую лучшую историю в твоей жалкой жизни. Жил однажды малец. Он решил поиграть с трика́нами, но те его цапнули за причинное место, и он повесился. Конец.

— Сущий, этот придурок предлагает поведать тебе про триканов. — И что они учудили? — С ними играл мальчик, но те его цапнули за причинное место, и он повесился. Дословно.

Добавь «конец». Иначе непонятно, что конец.

Медея с секунду пялилась на наёмника, а потом засмеялась. — Сущий, Сокол, шикарная история. Мне нравится. Скажи духу, он гений.

Да, это так. Я гений.

— Ты зря его хвалишь. Он и так высокомерный, а теперь зазнается и будет ещё чаще надо мной издеваться. — Тогда он не гений.

Эй!

— На самом деле… — Сокол прикусил губу, раздумывая над тем, насколько это будет здраво в глазах Медеи. — Я раньше полагал, что звёзды на небе — это не просто материя, созданная древней магией, а подданные — живые существа. Утром они отсыпаются, а днём — веселятся. Ну, танцуют там, пьют. А луна их что-то вроде Королевы. Её любят. Я в курсе, это глупо, но мне почему-то было спокойнее от этой мысли. Словно ты не один и кто-то всегда следит за тобой. Может быть, звёзды — это даже умершие люди в нашем мире, которые в том, звёздном, обретают спокойствие. Просто представь, как… здорово осознавать, что за тобой присматривают родные люди… Родители… Или кто-то другой. — Как чудесно… — Лиднер, усмехнувшись, прижала ладонь к щеке Сокола и мягко поправила его вьющиеся волосы, отросшие за время их совместного приключения. — Мама мне говорила, что солнце забирает всю печаль и делится с нами радостью, когда как небо, когда идёт дождь, делится с нами только грустью. Но оно не подпускает к себе солнце, чтобы оно подарило ему улыбку — небо слишком замкнутое; ему тяжело довериться. Теперь я считаю, что небо каждый раз открывается солнцу, но то его снова и снова предаёт, и потому небо постоянно плачет. — Надеюсь, это не так… Иначе получается очень печально. — Да, первоначальная история мамы веселее… — хмыкнула Медея. — Сокол, ты когда-нибудь хотел пересечься со своими родителями? Он презрительно скривился — не смог сдержать эмоции. Это больная для него тема, однако наёмник попытался сформулировать свои мысли наиболее ясно, без детской обиды, до сих его преследующей. — Я не прочь их встретить, чтобы спросить, за что они меня бросили. У него не имелось любви к людям, оставившим его совсем одного. Он не должен благодарить их просто за возможность появиться на свет и испытывать к ним привязанность по этой же причине. По сути, Сокол ничего им не должен. И неважно, что его родили. Вероятно, эта связь не была даже по любви, и он — нежеланный ребёнок, которого решили выбросить на помойку как мусор. — Иногда у меня складывается впечатление: лучше быть без родителей, чем с родителями. Сначала наблюдать за тем, как умирает мать, потом — как сходит с ума отец… — Медея вспомнила ситуацию Сокола и резко себя одёрнула. — Прости. Я не должна... Ничего не лучше. — Лучше, когда всё хорошо. — Именно. Умная мысль от неумного тебя. — Эй! — Я шучу. Ты умный. Чуть-чуть. Сокол, изобразив на лице обиду, как актёр-самоучка прижал запястье ко лбу, и Медея, следя за его ребячеством, неожиданно расхохоталась. Они общались долго. Общество друг друга было приятным и непринуждённым: и девушка, и наёмник могли делиться абсолютно всем — даже сущими пустяками для остальных. Между ними не существовало секретов — только доверие, выстроенное с такой тщательностью, и понимание, к которому пришлось идти долго через колючие кустарники, оставлявшие раны на теле — и в душе. Но теперь им не нужно дерзить, чтобы показаться сильным человеком. Не нужно уметь утешать и тщательно подбирать для этого слова — хватало пару кивков, одной фразы: «Я рядом», чтобы проблемы, с которыми нельзя было прежде ни с кем поделиться, наконец-то вышли в свет и перестали беспокоить так сильно, как раньше.

***

Стоны и вздохи, пошлость и страсть обуяли это помещение, не знающее стыда. Здесь царила особенная идиллия, кажущаяся запретным плодом, но, на самом деле, являющаяся подарком судьбы, даром Сущим, от которого многие так нелепо отказывались. Голые тела, переплетающиеся между собой, находились друг к другу слишком близко — чересчур интимно. Они менялись партнёрами, менялись позами. Слышались крики наслаждения, хлюпающие звуки плоти о плоть. Разные телосложения, разные потребности — всё это не имело тут никакого значения. Тут нет власти — только вседозволенность, которой все упивались так, как могли. Гость, отличающийся от всех, был в одежде. Он зашёл сюда так уверенно, но остолбенел сразу же, когда лицезрел это нечеловеческое, полное животной похоти, зрелище. Впереди него — пара, смотрящая на него дико, с вожделением, и гость невольно облизнул губы, пялясь на то, как подпрыгивала большая грудь женщины с каждым точным движением чужих бёдер. Он схватился за воротник и оттянул его, когда мужчина сменил позу, и теперь доминировал над своей партнёршей, стонущей так громко и так возбуждающе. Женщины и мужчины, абсолютно голые, поползли к гостю и обхватили его ноги. Они, поднимаясь, оставляли поцелуи на его шее, на губах, массировали его пах и вырывали у него судорожные вздохи. Ему это нравилось. Его заводило это безумство, эта открытая заинтересованность им и полная свобода, открывшаяся ему с такой лёгкостью. Он мог развлечься здесь с каждым, влиться в это развратное общество и ощутить уникальный вкус сладострастия. Но он перевёл взгляд — и разум, уступив на миг место низменным человеческим порокам, вновь вернулся к нему. Гость оттолкнул тела, ластящиеся к нему, как глупые домашние животные, требующие к себе повышенного внимания. Он загляделся на пары, принимающие самые странные расположения; на мужчин, развлекающихся с мужчинами; на женщин, расположившихся между ног других женщин, и его дыхание затруднилось. Гость расстегнул первые верхние пуговицы и почувствовал невыносимый жар в паху, разливающийся до живота. Разум держался из последних сил, уже заменяясь непотребными картинками. — Ваше… Гость замер, когда приметил Его, восседающего в своём великолепии, совершенно открытого и без толики стыда. Он смутился, когда задержался на нижней части чужого тела, и сглотнул слюну, никогда прежде не имея желания приблизиться к другому мужчине и упасть перед ним на колени. Вокруг Святого — много женщин: таких же голых, как и все присутствующие в огромном просторном помещении. Они вяло целовали его лицо, ноги, пресс и руки. Дразнили так умело, но так бессмысленно: Святой не увлечён ими. Он не заинтересован никем — это заметно по его скучающему виду. Но он смотрит прямо на гостя, и на его лице появляется плотоядная улыбка. — Ваше П-преосвященство… — Моё дитя, — нежно проговорил Святой. — Нет смысла скрывать свою земную сущность. Откройся. Вкуси то, в чём себя так неразумно ограничиваешь. Одна женщина схватила полупрозрачную ткань, повязанную на плече Святого, и села ему на бёдра — без подготовки, практически на сухую. Она двигала бёдрами и стонала до невозможного соблазнительно, изгибалась, как змея, подмигивала гостю и манила его к себе пальцем, из-за чего тот, поперхнувшись, отвёл взгляд, не в силах терпеть столь мучительную пытку. — В-ваше П-преосвященство, я… Человек... Вы... С тем парнем общается советник. Скорее всего, он под его з-защитой… О Сущий… Святой мягко заправил девушке густую прядь за ухо, подхватил её за задницу и направил так, как хотелось ему. Эта невозмутимость поражала гостя, который определённо не мог этим похвастаться. Стоны, плотной стеной окружающие его, давили на мозги, и ему становилось с каждой секундой всё труднее мыслить. — Не знал, что в королевском дворце появилась мода на одержимых зверушек, — Святой посмеялся, и женщины рядом с ним поддержали его, не прекращая ласкать. — Как думаешь, невинное дитя, может, нам тоже завести такую зверушку? В постели они наверняка строптивее обычных людей… — Я-я н-не... Наверное, вы правы. В-ваше Преосвященство. — А что же наш благочестивый, полный уважения и сострадания советник… Неужели он ещё не догадался, кто перед ним? — бровь Святого вопросительно поднялась; он облизнул губы и расплылся в самодовольной ухмылке. — Это одержимое дитя слишком кусачее. Оно не способно себя сдерживать. Его следует научить манерам. — Я… Я не з-замечал ничего такого. Он в-вёл себя абсолютно обычно. Как ч-человек. — Какая жалость. Значит, кусачий он только со мной. Почту за честь, — Святой вскинул руку, и браслеты на запястье, звякнув, притянули всё внимание гостя. — Невинное дитя, ты послужил на благо Сущему. Ты достоин награды. Прошу тебя, присоединяйся. Не сдерживай себя — сегодня блаженная ночь. — Благодарю вас, Ваше Преосвященство. Гость поклонился так низко, как только мог. Он на ходу снял одежду, и людей, которых прежде отталкивал, притянул к себе, погружаясь с головой в этот распутный омут. Он целовал всех, до кого только дотягивался — страстно, грубо, до крови. Гость брал инициативу в свои руки, несдержанными движениями проникая в чужие тёплые тела, встречающие его с трепетом и восхищением. Он заглядывался на Святого, восседающего на своём троне, и из-за багрового приглушённого освещения видел в нём воплощение самого Сущего, позволяющего развлекаться своим детям так, как тем заблагорассудится. Он давал им свои милость, любовь и страсть, пока те прилежно поклонялись ему и молились, срывая глотки в громких стонах. И Его Преосвященство, подобно щедрому Создателю, будет всегда баловать своих смертных детей, обожающих вкушать сладкие плоды, потому что он их Святой, дарующий невиданные подарки и раскрывающий истинную человеческую сущность. И чтобы получить его заветное благословение, окунуться вместе с ним в столь манящий блуд без страха и стыда, достаточно всего лишь отдать ему свои сердце и душу.