Сокол. Пылающий туман

Стриго схватился за крыло собрата, но тот отбросил его от себя и ощетинился, готовясь к нападению. Он, испуганно замерев, нервно огляделся и заметил, что неудачно оказался на глазах у всего племени. Другие оуви — взрослые особи — вышли из глиняных низеньких домов, покрытых сверху большими листьями, на крики, чтобы невольно стать свидетелями неприятного зрелища: как птенца будут без капли жалости позорить и оскорблять. О́вэн, оуви, сорвавшийся на Стриго, вплотную подошёл к нему и толкнул его в быстро вздымающуюся грудь, отчего тот упал на землю и судорожно начал отползать от собрата, грозно надвигающегося на него. — Не тебя должны были т-так назвать! Тебе просто п-п-повезло! — Овэн, п-пожалуйста... — Ты в-всего лишь родился п-первым — и в-вот ты теперь носишь имя н-нашего героя! А я в-второй! Я д-должен быть п-первым, а н-не ты! Я куда л-лучше! Я с-с-смелее! Овэн взмахнул крыльями, и Стриго, ожидая чего-то ужасного, зажмурился. В племени никто за него не заступится: здесь не существовало правосудия и не было такого понятия, как справедливость. Если ты считал, что так надо, значит, так действительно надо. Если Овэн злился, то на это есть причины — и неважно какие. В отличие от других народов, оуви старались избегать насилия: эти создания просто не знали, что это такое, имея крайне извращённое представление о жестокости. Если происходили редкие, но вполне возможные стычки, то никто никого не убивал, не клевал, не причинял физическую боль. Обвиняли — да. Махали крыльями и запугивали — да. Но не более. — Овэн, как т-тебе не стыдно! — тёплый голос наседки, узнаваемый из тысячи, вывел Стриго из оцепенения. — Он старше тебя на п-пять секунд. Тебе нельзя его обижать. — С-смотрительница, я!.. — Пожалуйста, Овэн, в-вернись в гнездо. Наседка, предупреждающе посмотрев на второго птенца, помогла подняться Стриго, пока Овэн, дуясь и злясь, боролся с бушующими внутри эмоциями, из-за которых не раз получал по шее. Когда она обернулась, он уже шёл по направлению к гнезду — в самый большой глиняный домик, где находились отдельно новорождённые и оуви до двух лет, считавшиеся ещё подростками. — Смот-трительница, п-простите м-меня… Стриго — всего лишь восемь месяцев, и он очень боялся своих братьев и сестёр, каждый раз косо на него глядевших из-за имени, данного ему просто потому, что он родился первым. — Тебе не н-нужно извиняться, Стриго. Пойдём со мной, — тихо проговорила наседка, чтобы из племени никто их не услышал, и, взяв его маленькую ладошку, повела в укромный уголок, куда они постоянно ходили, когда хотели сбежать от остальных. — Знаешь, п-почему первые птенцы немного отличаются от остальных? — П-почему же? — Потому что д-другие им завидуют. Все хотят быть героями. Они д-думают, что имя даст им смелости, н-но это не так. — П-поэтому даже с именем я-я с-самый с-слабый… — плаксиво пролепетал маленький оуви, шагая по вытоптанной дорожке. — В-все думают, ч-что я бесстрашн-ный, и поэтому изд-деваются надо мной. Я т-такой ж-жалкий... Он желал хотя бы капельку походить на первого Стриго, чтобы никто не подшучивал над ним и не считал его главным врагом. Он совсем не нуждался в славе, всегда преследующей уверенных и умных оуви, сумевших отличиться своими героическими поступками. На самом деле, это казалось Стриго ужасным — быть у всех на виду. Он, мечтая избавиться от предвзятости, жаждал от сородичей простого понимания и, возможно, крохотной любви, так острое ему не достающей. — Из-за того, что т-ты в-вечно п-подвержен давлению, ты становишься сильнее их, — поделилась наседка, одаривая Стриго самым тёплым взглядом. — В-вот что делает первых п-птенцов особенными. Это оч-чень тяжёлая ноша. — Я н-не хочу больше б-быть п-первым птенцом… Если бы ему выпала возможность, он с удовольствием обменялся бы с кем-нибудь именем, чтобы все увидели в нём самого простого и ранимого оуви. Стриго совершенно не нужны числа: какая разница, первый ты или второй? Имели значение лишь действия, совершаемые на протяжении всей короткой жизни. Остальное — пустой звук, которому придавали непомерно громадное значение. — Я п-понимаю, Стриго. Правда, я т-тебя прекрасно п-понимаю, — с грустью парировала наседка. — И если бы они знали, как это тяжело, т-то все бы относились к т-тебе... м-мягче. Но т-такова наша судьба. Твоя судьба — быть уникальным. В-возможно, когда-то ты тоже с-сможешь одолеть могущественного врага, и он прославит тебя. Ты станешь легендарным. — Я-я н-не… Стриго неожиданно схватили за крыло и потянули на себя, из-за чего растерялась даже наседка, отпустившая птенца. На него смотрел слезящимися глазами старый оуви, практически без перьев на макушке, костлявый и с большим горбом, выделяющемся на этом полуживом теле. Он сгибался так сильно и выглядел так немощно, что от него хотелось поскорее уйти. — Ед-ды… — Я-я… — Стриго, неловко потерев плечо, виновато опустил голову. — У м-меня ничего н-нет… П-простите… — Стриго, н-нам пора. — П-пожалуйст-та, ед-ды… Сж-жальтесь! Позади него стояли другие птицеподобные создания — такие же старые и худые, как и этот. Их было немного — оуви, доживающих до шести лет, можно пересчитать по пальцам. Их специально не кормили и держали как можно дальше от молодых, чтобы они не являлись помехой для подрастающих птенцов и не отбирали у них пропитание. — Н-нам нельзя. Стриго, пойдём. Он жалел этого старика, не сделавшего для них ничего плохого. Он тоже раньше был ребёнком, а затем взрослым, обеспечивавшим едой всё племя. Почему же тогда к нему так неправильно относились? Как к какому-то изгою, совершившему непростительное злодеяние. С его наседкой будет так же? А с ним? — С-смотрительница… Д-давайте… Д-давайте п-покормим его? — С-старейшина не разрешает нам, Стриго. Это… Это их судьб-ба. — Это не с-судьба! — надрывно зарыдал старый оуви. — Это м-м-мучен-ние! Наседка подозвала Стриго к себе, и тот медленно подошёл к ней. Она мягко приобняла его и, прикрыв со спины крылом, подтолкнула дальше, ещё глубже в лес и подальше от старика. Тот, безнадёжно захромавший за ними, оступился и упал на землю. Обычно им удавалось без проблем обходить лишних и их Нору, отдалённую от всех и похожую на заброшенную яму. Старейшина не жаловала их, впрочем, недолюбливало и всё племя, считающее шестилетних оуви самыми бесполезными созданиями. Никто не разрешал с ними пересекаться, кормить их и разговаривать. Это было правило, за нарушение которого могли наказать. Стриго, чувствуя себя не очень хорошо, обернулся. Старик пытался подняться, но каждый раз наступал на свои обвисшие крылья, спотыкался и снова падал. Он плакал и стонал, не в силах что-то сделать. — Сосредоточься н-на д-дороге. — Но, см-мотрительница… Ему п-п-плохо. Он с-страдает! — Всегда п-помни, что говорит нам старейшина, — отрезала наседка, продолжая направлять птенца, чтобы он случайно не натворил глупостей. — Они н-никто для нас. — П-почему м-мы не м-можем им п-просто помочь? — П-пожалуйста, Стриго, прекрати задавать такие вопросы. Это н-наши правила. — Но… — Никаких «но». — Смот-т… Ладн-но… Стриго не понимал наседку и правила старейшины. Он бы сделал всё иначе и накормил бы бедных оуви, умирающих от голода. Они не заслужили такой участи, но… Стало ли целое племя придумывать подобные жестокие законы, если бы для этого не было существенных оснований? Маловероятно. Пожалуй, с этим просто необходимо смириться, ведь он, ещё ребёнок, не видевший света, не мог перечить опытным взрослым, пожившим достаточно, чтобы знать, что лучше для собратьев. Стриго молчал и послушно следовал за смотрительницей. Раздвигая мешающие ветви, так и норовящие ударить по макушке, наседка помогала ему не упасть. Она раньше тоже сбегала из гнезда, когда была ещё неопытным птенцом, и знала этот путь достаточно хорошо. Правда, она не ожидала, что лишние, набравшиеся храбрости и сил, будут так близко к этой дороге. Наверное, от голода они совсем сошли с ума. Преодолев последнее препятствие — кусты, они вышли к неглубокому озеру, охраняемому большим деревом с густой кроной. Листва слегка касалась водной глади, и это природное, поистине невероятное зрелище завораживало Стриго, до сих пор к нему не привыкшему. Казалось, дерево плачет, а кристальное озеро — это его слёзы, скопившиеся за сотню лет. — Ник-когда не иди против правил, Стриго. Д-да, это сложно, н-но так н-надо. — С-смотрительница… вы тоже… б-будете там? В Норе. — Увы, — призналась она с каким-то равнодушием, будто уже давно свыклась с этой мыслью. — Первым птенцам везёт больше. Они не д-доживают до старости и рано погибают. Но… я н-не первая. Зато ты… Ты преемник предыдущего Стриго. И ты т-такой же храбрый, как и он. Только поверь в себя. Если т-ты это сделаешь, то тебя перестанет задевать Овэн. Стриго плюхнулся на траву. К несчастью, что бы ни говорила наседка, он был обречён на вечное скитание, непонимание и злобу. Овэн — единственный оуви из его гнезда, которого он считал близким по духу, и это, наверное, очень глупо и наивно, ведь тот никогда так не думал и часто, при любом удобном случае, обижал Стриго. Конечно, они многим отличались, особенно характерами, но Овэн — второй. Ни третий, ни четвёртый. Он наиболее близок к первому и должен, по идее, поддерживать его во всех начинаниях, как и предыдущий второй, всегда помогавший первому. Вероятно, Стриго тоже состарится и будет умирать так же, как лишние в Норе. Он станет единственным оуви, носящим имя героя, который не смог погибнуть до пяти лет — до срока, когда их организм начинает стремительно стареть, и племя перестаёт заботиться о немощном сородиче. — Я б-бы х-хотел п-познакомиться с людьми, — невпопад произнёс птенец, внимательно глядя на «плачущее» дерево. — Стриго! — наседка, ошарашенная откровением, от которого любой бы в племени отругал его, приоткрыла клюв. — Т-тише! Люди уж-жасны! Они всегда н-нас обижают. Неужели ты з-забыл истории старейшины? — М-мне к-кажется, есть м-много хороших л-людей. П-просто… н-надо поискать. С-среди н-нас тоже есть х-хорошие. А ес-сть плохие, — Стриго, долго протянув «а-а», поспешил исправиться: — Ну… не п-плохие. Они в-все хорошие, но к-кто-то бол-льше, кто-то меньше. Наседка быстро огляделась, убеждаясь: никто их не подслушивал. Она совсем не хотела проблем и особенного того, чтобы её обвиняли в безответственности, ведь за всё время она обязана была научить отданных ей на попечение птенцов простой правде жизни. — Если старейшина узнает, к-как т-ты выражаешься, она будет очень зла, — с ощутимым укором проговорила смотрительница, прищурив такие же янтарные, как и у Стриго, большие глаза. — Пож-жалуйста, не г-говорите ей! Я-я… Я… Я б-больше не б-буду! — Я н-не собираюсь тебе в-вредить, Стриго, но т-тебе стоит п-прекратить т-так д-думать. Люди — з-зло. Н-наверное, самое г-главное зло в н-нашем мире, — наседка печально вздохнула и прикоснулась к жёлтому цветку, нежно оглаживая хрупкие гладкие лепестки. — М-мы должны быть в-всегда н-настороже. — Я… н-не могу в это поверить, — честно признался птенец и обнял себя. — Есть х-хорошие... — Ты ещё ребёнок. Т-ты многого не понимаешь. Предыдущего первого уб-били люди, к-когда тот в-всего лишь планировал куп-пить у них семена. Только они не собирались его от-тпускать. Они п-привыкли использовать н-нас как рабов: продавать с-своим же, п-пренебрегать нашими ж-желаниями... Им всем от н-нас что-то надо! — Н-не н-нужно, с-смотрительница! — Стриго прижал ушки, отказываясь всерьёз воспринимать слова наседки, настойчиво убеждающей его в том, что человечество — бич всего. — Есть х-хорошие люди! И я докажу в-вам! — Стриго… — наседка, тяжело вздохнув, притянула его, такого маленького и наивного, в объятия. — Я всегда б-буду на твоей стороне. П-просто будь осторожнее, л-ладно? Никто не д-должен з-знать, о ч-чём ты думаешь! — Я буду, с-смотрительница, — покорно согласился Стриго, утыкаясь щекой в пушистую грудь. — Я б-буду самым ос-сторожным! — Ты настоящая умнич-чка. Я верю в тебя и в то, что у тебя всё обязательно получится. Птенец издал довольный звук, прижимаясь ещё плотнее к наседке, обхватившей его в каком-то немыслимом порыве защитить от всего непредсказуемого мира. Стриго, может, и чувствовал себя совсем одиноким среди других собратьев, но рядом со смотрительницей, понимавшей его и всегда поддерживавшей, ему становилось чуточку лучше. Казалось, больше не существовали ни Овэн, ни другие завистники: были только умиротворяющая природа, шелестящий листья ветер и дерево, склонившееся над озером. — В-вы правда т-так считаете? — Конечно, — ласково проговорила наседка. — Ты ведь мой с-самый добрый и умный малыш. Стриго, смутившись, быстро выпалил: — Тогда в-вы тоже с-самая добрая и ум-мная! Наседка, потрепав его по макушке, посмеялась. Эта редкая в их племени невинность каждый раз поражала её до глубины души. Она беспокоилась о чересчур доверчивом Стриго, и ей было сложно представить, как этот ребёнок вырастет и станет взрослым, будет вести их и обеспечивать необходимой едой оуви, не терпящих от названного ими же героя поблажек. Он — совсем не слабый, но он определённо не подготовлен к жизни, из-за чего у Стриго в ближайшем будущем вполне могли возникнуть серьёзные проблемы. — С-спасибо, — сказала наседка, укрыв его крылом. Они просидели возле озера довольно долго, хотя никто не следил за временем — оно отходило на второй план, когда дело касалась комфорта. Несильный ветерок теребил коричневые перья, пока неподалёку, в траве, издавали звуки насекомые и иногда пробегали мелкие грызуны. Стриго нравилась эта мирная атмосфера, которой не наблюдалось в шумном гнезде: там постоянно кто-то плакал, болтал, шумел, смеялся и копошился. Здесь же всё шло как-то плавно и тихо; тут хотелось находиться до старости, чтобы этот момент, необычный для него, продлился как можно дольше. Даже наседка, проникнувшись безмятежностью, расслабленно сидела с закрытыми глазами. Когда подозрительно зашуршала листва, то Стриго, встрепенувшись и моментально проснувшись, повернулся к лесу, где расположилось племя. Он, следя за тем, как много птиц одновременно взлетело в небо, и чувствуя от этого себя как-то до странного неправильно, потряс смотрительницу. — Что-то... н-не так! Наседка озадаченно поднялась и присмотрелась к деревьям, сквозь которые с трудом, но проглядывалось что-то яркое, похожее на вспышку или огонь. Это сила была настолько уничтожающей, что даже расстояние, разделявшее их, не являлось помехой, чтобы не заметить её. Её ушки, прежде навострённые, опустились, выдавая с потрохами смятение. — С-смотрительница, что п-происходит? — Я н-не знаю… — М-может, нам н-нужно вернуться? — С-стриго, м-мне кажет-тся, нам лучше остаться з-здесь... — Н-нет, с-смотрительница, это н-неправильно! — прикрикнул птенец, нервно поведя костлявым плечом. — Н-нам лучше в-вернуться! Там Овэн… и с-старейшина… В-вдруг они н-нуждаются в помощи? Наседка задрожала. Она неуверенно взяла крохотную руку птенца и повела его к племени так медленно, как только могла. Она боялась столкнуться с серьёзной опасностью — с тем, с чем навряд ли сможет справиться, даже если искренне пожелает спасти не только себя, но и Стриго. Смотрительница надеялась, что всё обойдётся, и её паника — обычная паранойя, однако чем ближе они подходили к племени, тем явственнее она понимала: всё не просто плохо. Всё ужасно. Беспощадный огонь, поджидавший их впереди, пожирал всё, чего только касался. Оуви, все перепачканные, в панике бегали от одного разрушенного дома к другому, кричали и хаотично размахивали крыльями. Кто-то уже горел и теперь катался по земле как в припадке, пытаясь себя потушить. Некоторые вели себя совершенно дико и нападали на своих же. Они походили на кровожадных животных, забывших про свою безобидную сущность. — Стриго! Он заметил Овэна, мчавшегося к нему со всех ног, но так и не успевшего до него добраться: оуви остановился как вкопанный, когда что-то тёплое и красное брызнуло ему на лицо. Стриго, ощутивший на себе много крови, дёргано, в ужасе, повернулся к наседке, но вместо неё — здоровой и живой — увидел багровое пятно на земле и валявшиеся перья вперемешку с разорванными внутренностями. В его крепко сжатой руке осталась более крупная ладонь с частью запястья, из которого торчали изуродованные сломанные кости. — С-см-мот-трител-льн-ниц-ца… — прошептал он. Его дыхание сделалось рваным, в глазах появились обжигающие слёзы, застилающие ему обзор. Он, дрожа, потерял связь со своим телом, походившим сейчас на бесформенный мешок. Только недавно наседка находилась здесь, успокаивала и поддерживала, защищала от всех недоброжелателей и показывала ему озеро с красивым деревом. Она всю жизнь провела рядом с ним и была единственной, кто верил в его будущее. Кто не относился пренебрежительно из-за одного имени. А теперь… смотрительница исчезла. Взорвалась. Умерла! Это слово стрелой врезалось Стриго в мозг, и он не замечал перед собой ничего, кроме её летающих в воздухе перьев, от которых его заворотило; не ощущал ничего, кроме её оторванной от тела руки в собственной ладони. Стриго не переносил кровь. Не переносил боль. Он — всего лишь маленький оуви, сталкивающийся с жестокостью на протяжении всей жизни и мечтающий о том, чтобы все были добрыми и относились друг к другу с пониманием. — С-Стриго! Овэн, подбежавший к первому птенцу, судорожно потряс его, но тот никак не среагировал. Он, замерев от страха на месте, вцепившись в плоть наседки, широко открытыми глазами глядел прямо на творившийся впереди него хаос, нёсший только разрушение, ненависть и смерти. А ещё много крови. Очень много. — Гадость! — крикнул человек, бродивший рядом с горевшими домиками, и наобум схватил за длинные ушки вопившего оуви, отчего чёрные магические потоки, появившиеся из ниоткуда на конечности мужчины, проникли в птицеподобное создание и сделали того моментально вялым. — Ненавижу оуви. — Ов-вэн… — жалобно, тихим голоском позвал его Стриго, всё же отпустивший ладонь наседки. — См-мотр-рительницы… н-нет… — С-стриго, н-нам н-нужно… Оуви, над которым колдовали, послушно засеменил за уверенно вышагивающим мужчиной. Он напоминал куклу, управляемую кукловодом, далёким от милосердности и человечности. Прежде янтарные глаза собрата Стриго непривычно побелели, и это явно давало понять: он либо погиб, оставив после себя только физическую оболочку; либо был жив, но не имел связи с реальностью. — Вы, оба, — с презрением проговорил человек, грубо взявший за шкирку Стриго и Овэна, не сумевших сделать ничего, чтобы противостоять сильному врагу, способному уничтожить их по одному щелчку пальцев. — Вы присоединитесь к другим. Мужчина, использовавший чужеродную магию — Стриго не надо даже обладать знаниями старейшины, чтобы догадаться, насколько та прокажённая и неестественная, — дошёл до повозки, охраняемой ещё одним человеком, и бросил двух слабых небольших оуви в ноги к своему товарищу, пока сам раздавал приказы соплеменникам Стриго, отличавшихся от других белыми глазами. Некоторых мужчина, облачённый в чёрные мешковатые одежды, безжалостно взрывал, как прежде наседку, а других кидал в огонь, заставляя их мучиться перед смертью и сгорать заживо. Те, кого он заколдовал, раздирали своих сородичей, а потом так же взрывались. Последнее, что увидел Стриго, прежде чем его засунули в плотный отвратительный мешок — к остальным оуви, это старейшину, пытавшуюся прогнать человека. Но тот без особого труда, одним плавным движением руки, оплетённой с предплечья до запястья чёрными, поблёскивающими от пламени спиралями, сорвал её большую голову с тела и поднял в воздух, как какую-то игрушку, которой можно по-всякому развлекаться. Этот мужчина, как потом выяснил Стриго, заточённый в мрачной клетке, являлся обладателем силы, испытывавшим свои способности на бедных оуви, неудачно попавшихся ему на глаза. Он практиковал гипноз, после которого все почему-то неудачно взрывались, и человек очень хотел в этом преуспеть и сделать так, чтобы его жертвы больше не умирали так быстро и кроваво и служили ему немного дольше. Стриго, в один день, за кратчайший промежуток времени, потерявший всё племя, оказался в непонятном месте — в подвале, — где его и других пойманных сородичей долго и садистки пытали. Стриго — всего лишь ребёнок. Бедный первый птенец с надеждами и мечтаниями и с великим будущим, которое пророчили ему соплеменники, невзирая на постоянные притеснения. Он, не имевший собственной воли, обязан был стать для всех героем и примером для подражания — тем, кто поведёт всех вперёд, кто спасёт их от злобы внешнего мира. В него верила наседка, а теперь… Один человек всё уничтожил, и Стриго, наивный оуви, до последнего защищавший так отчаянно эту свирепую расу, всё равно не мог поверить, что все люди были настолько беспощадны и безумны.

***

Оуви, широко открыв глаза, вскочил с кровати и побежал, спотыкаясь на ровном месте, к двери. Только что он вспомнил ужасные события из прошлого, которые его мозг, спасая от суровой реальности, благополучно забыл, и Стриго, хватая клювом воздух, с трудом удерживал бушующие в маленьком тельце эмоции. — Мой спаситель… М-мой… Мой спаситель! Он выскользнул в коридор так быстро, что стражник, нёсший патруль возле его двери, вынужден был отскочить, чтобы его случайно не убили столь неожиданной для оуви силой. — Какого духа?! — возмущённым басом спросил мужчина, наверняка удерживаясь от грубого словечка в адрес Стриго. — Мне… М-мне нужн-но… к м-моему спасителю! — Чё? — стражник, весьма озадаченный, почесал голову. — Какой спаситель? Иди обратно к себе. Оуви не может чего-то хотеть. Игнорируя колкость человека и его неуважительное отношение к себе, Стриго целеустремлённо пошёл по широкому для него коридору. Он чувствовал неожиданную энергию — подъём сил с сильным желанием поделиться отвратительными впечатлениями от прошлого, — и все препятствия казались ему легко преодолимыми. Комната Сокола располагалась близко к оуви, что позволяло ему часто его навещать. Стриго любил к нему захаживать, особенно когда одиночество становилось невмоготу. Рядом с Соколом его самочувствие всегда значительно улучшалось, и оуви не сомневался, что сейчас человек тоже сможет ему помочь. Стриго, замявшись буквально на короткий миг, встал напротив двери, возле которой почему-то не патрулировал стражник, и постучал в неё так громко, как только мог. Его одолевал маленький вихрь из мыслей, разрастающийся с каждой томительной секундой тишины. Он очень нуждался в том, чтобы рассказать Соколу о всплывших в его голове мерзких картинках. Эти воспоминания… Они переворачивали всё, о чём только знал и грезил Стриго. Он думал, его подобрали вместе с другими оуви, решившими погулять по лесу, а его племя по-прежнему жило и процветало. Но их — всех уничтожили, и Стриго, несчастный первый птенец, остался совсем один. Теперь для него больше не существовало родного места, куда он планировал прийти вместе с Соколом, чтобы показать всем: хорошие люди есть! Теперь, с этого момента, ему некому было что-либо доказывать: наседку, не успевшую даже опомниться, взорвали; старейшине отрубили голову; Овэна пытали так долго, что он скончался от потери крови только через сутки; а других птенцов и взрослых особей растягивали магией, пока те не лишались своих конечностей. На них испытывали ненавистный гипноз, редко оказывавшийся удачным. Стриго повезло лишь немного: ему сначала обрезали только крылья. Но потом, вероятно, собирались тоже как-то извращённо прикончить. — М-мой спаситель! П-пожалуйста, откройте! Стриго ударил в дверь ещё несколько раз, до победного надеясь получить хоть какой-то отклик родного существа, однако ему, спустя время, так и не ответили, и это стало последней каплей в чаше терпения. Оуви, прислонившись к дереву лбом и горько заплакав, скатился на пол и обнял себя, выглядя как самое жалкое создание в этом беспощадном мире. Двое стражников, вставших рядом с ним, смотрели на него сверху вниз. Они сочувствовали ему, невзирая на рабскую и никчёмную природу оуви, осуждаемую каждым человеком, и никак не могли утолить его печаль. — Вставай давай, — сказал прежним басом, вызывавшим у Стриго мурашки и неконтролируемый страх, мужчина. — Нечего тут нюни разводить. — Мне нужно… М-мне нужно увидеться со своим спас-сителем! — Его здесь нет, оуви, — закатив глаза, бросил стражник. — Тебя тоже не должно быть в коридоре. Проваливай обратно к себе. — Я х-хочу… — Не заставляй меня брать тебя на руки. Поверь, это будет больно. Очень. Стриго, боязливо навострив ушки, с трудом поднялся на шатающиеся ноги, и мужчина великодушно подхватил его, чтобы тот не свалился. Его проводили до комнаты — такой большой и некомфортной, — и оуви, снова упавший на пол, невольно рассудил, что его специально бросили одного, в этом чужом для него Королевстве и с чужими людьми, относящимися к нему как к мусору. Возможно, наседка всё же не ошибалась, и доброта обходила стороной всё человечество. В конце концов, каждый в Солфасе хотел от оуви только услужливости, чтобы те пахали, как рабы, и были покорным материалом для исследований и опытов. Но Сокол… Он всегда поддерживал его, утешал и защищал. Разве он — плохой? Он расправился с его обидчиком, превратив того в безликий пепел. Человек мог спокойно убить и его, оуви, однако произошла случайность, благодаря которой тот выжил. Значило ли это, что при иных обстоятельствах его бы тоже прикончили? Получается… Сокол вовсе не был хорошим? Голову Стриго разрывало на кусочки от боли и непонимания. Он больше не знал, кто плохой, а кто — хороший; кому можно доверять, а кому — нет. Единственное, что оуви чётко осознавал — это яростное, невыносимое желание вырвать жуткое воспоминание из своего мозга, когда племя, никогда не ценившее его, вымирало от жестокости одного человека, а на его коричневые перья попала первая тёплая капля крови, принадлежащая несчастной наседке.

***

Сокол полюбил читать. У него даже, как он думал, неплохо это выходило. Конечно, по-прежнему не особо идеально, и на страницу наёмник убивал предостаточно времени, но всё равно лучше, чем в первый раз, когда он только-только взял книгу в руки. Рядовой, сопровождавший его до библиотеки, теперь терпеливо стоял снаружи, поскольку Эдвиг Фильсцфильский, слишком раздражающая персона, был крайне недоволен присутствием посторонних людей, определённо не разбирающихся в книгах. Он недолюбливал шумную броню стражников и, впрочем, сам по себе не жаловал их и считал сбродом, умеющим — и то не всегда — выполнять базовые приказы и профессионально выглядеть как остолопы с малюсеньким мозгом. Эдвиг, к своему великому огорчению, и Сокола терпел с трудом, но тот не подходил под описание типичного стражника, а его глуповатое лицо, с описанием которого сам наёмник категорически не согласился, стало для Фильсцфильского уже почему-то привычным. Иначе говоря, пока Сокол не шумел и не приносил хлопот, его — на удивление — были рады видеть в библиотеке. В этот раз наёмник откопал книгу про духов, где писалось о Галифа́ксе — до омерзения жадном монстре, помешанном на тьме, который мешал Сущему нести праведное слово и извращал людей, из-за чего те не могли процветать. Он создал детей из своих длинных белых волос, чтобы те походили на людей, но являлись их уродливой копией, пугающей до смерти любое человеческое создание. Они были высокими чудовищами, облачёнными в мощные, покрытые драконьей чешуёй, доспехи, чьи черепа почти не скрывались кожей — только голые кости с редкими ошмётками мяса. Они безжалостно воевали с врагами — с драконами, разнося по Солфасу тьму и никого не жалея на своём пути. Когда Галифакс решил напасть на Сущего и подчинить своей воле, Сущий собрал все силы и низверг духов под землю, наказав таким образом за все злодеяния, которые те натворили с его детьми.

Всё это выдумки.

— Выдумки? — спросил Сокол, отвлёкшись от увлекательного, по его мнению, чтения.

Нашего Праотца звали Беро́з, а не Галифакс. Галифакс — жалкая пародия, и он — полоумный кретин — возомнил себя всесильным, когда всех нас только-только заточили в Тюрьме и потеря Праотца чувствовалась особенно остро. Он измывался над людьми и давал им ложные надежды, а те возносили его до Небес. Теперь вы и думаете, глупые человечишки, что Галифакс — главный среди духов.

— Ты правда выглядишь так, как здесь описано? Типа… реально, — Сокол неловко хохотнул, — монстр без кожи?

Да. Наши лица не такие нежные, как ваши. Мы — кости и плоть. Мы наделены могущественной магией, данной нам от Праотца; она несёт разрушение и смерть. Мы созданы, чтобы сражаться с драконами — созданиями, не уступающими нам по силе. Поэтому броня во многих местах износилась, из-за чего видно наше измученное тело, порождённое благодаря хаосу, а не любви.

— Понятно, почему ты вечно принимаешь облик Орла, — хмыкнул Сокол, прозревший, кажется, на десяток лет вперёд.

Я потерял своё настоящее тело тогда, когда меня заперли в убогой книжке. Принимаю я облик твоего дражайшего наставника лишь потому, что он самый яркий в твоём сознании. Да и первый, кого я поглотил.

Теперь пришла очередь Ахерона смеяться. Сокол закрыл уши и скривился от неожиданного звука, больно бьющего по барабанным перепонкам, словно он раздавался прямо здесь, от какого-то чересчур громкого человека, сидящего с Соколом почти вплотную, а не в его голове от противного и очень наглого духа. — Хватит! Угомонись!

Скажи спасибо, что я запечатал воспоминания всех поглощённых нами людей. Иначе, непутёвый птенчик, ты бы продолжал видеть чужое прошлое и медленно сходить с ума. Вы, люди, действительно слишком слабые.

— Ты хозяйничаешь в моём... теле? — ошарашенно спросил Сокол, возмущённый действиями Ахерона и искренне желающий его как следует ударить. — Ты не ошалел ли часом?

Я делаю всё для нашего блага. Мне бессмысленные страдания жалких человечков тоже ни к чему. У нас есть более существенные цели.

Новость про воспоминания убитых духом людей изрядно удивила Сокола. Он догадывался, что те сумбурные картинки с уже мертвецами появлялись из-за Ахерона, но наёмник даже не представлял, насколько такая сила — опасна. Это одновременно пугало и восхищало, ведь поглотив живое создание, он тут же узнал бы чужие секреты, которыми впоследствии можно было воспользоваться в свою угоду.

Я прекрасно знаю, о чём ты думаешь, и настоятельно советую избавиться от подобных мыслей. Ты лишь глупый костлявый сопляк. Тебе далеко до духов и уж тем более до меня. Ты никогда не овладеешь моими способностями в полной мере.

Сокол, раздражённо выдохнув, устав от нравоучений со стороны Ахерона, перевернул страницу, и теперь на бумаге были изображены описанные ранее монстры, нарисованные достаточно карикатурно, с преувеличением их пугающих недостатков, способных вызвать панику не только у впечатлительных людей. — Сущий… Он действительно отправил вас в Тюрьму? Или это тоже ложь?

Всё не так просто, птенчик. Ты слишком любопытный, и это не всегда хорошо.

Сокол, прикусив нижнюю губу, нахмурился. Его бесила извечная переменчивость Ахерона: в один момент он мог говорить обо всём, что знал, и при этом ни капельки не утаивать, а в следующий — снова секретничать, будто это смешно — терзать человека недосказанностью. — То есть ты не будешь мне рассказывать?

Тебе сейчас незачем напрягаться. Читай дальше свои глупые книжки и пытайся найти способ, как нам разделиться.

— Если твоё тело уничтожено, то как мы разделимся?

Оно... не уничтожено. К тому же я могу найти нового человека, которым точно завладею. Но лучше нивра. Их тела выдержат мою силу, а ваши, людские, чересчур ничтожны. Впрочем, почему-то на тебя это не распространяется, и я по-прежнему не могу ни обрести контроль, ни убить тебя. Не понимаю, с чем это связано…

— Ты, — Сокол задумчиво почесал подбородок с появившейся на нём щетиной, — сам же говорил, что потерял оболочку, когда тебя заперли в книге. Неужели…

Просто заткнись.

— Я тебя задел?.. — Сэр, вы что, сошли с ума? Снова появившийся из ниоткуда Сальват Фэйч с любопытством, закинув ноги на стол, глазел на Сокола, обескураженного появлением несносного мальчишки, изрядно выносящего ему мозги. — Что тебе от меня нужно? — От вас? — Фэйч сел нормально и, театрально положив руку на грудь, сделал такое жалостливое лицо, что Сокол поймал себя на мысли: ему следовало вести себя более культурно и не обижать бедного ребёнка, нуждавшегося в общении. — Я просто решил вас проведать, сэр! Так что, вы и правда сходите с ума? Вы видите нематериального собеседника? Ау-у! Уважаемый Никто, ответьте и мне!

Он меня бесит.

— Я просто обсуждаю книгу… вслух. — Да ну? — Сальват подвинул её к себе, скептически полистал пару страничек, хмыкнул и выбросил на пол. — Дрянь.

Хотя нет. Не бесит. У него проскальзывают умные мысли.

Сокол, разочарованно попрощавшись с ни в чём неповинной книгой, осуждающе обратился к Фэйчу: — Зачем ты это сделал? — Потому что там написана неправда, сэр. Я могу порекомендовать вам такую литературу, что вы будете читать её везде и всюду: даже находясь в уборной. Я вообще спец по поиску хороших книг, — мальчик, загордившись, совершенно равнодушно глянул на свои пальцы, как бы выражая отсутствие интереса к диалогу с Соколом. — Ко мне все обращаются. — Но мне нравились эти истории про духов, — надавил наёмник, нахмурившись, отчего внезапно заболел висок, где его заклеймило Пристанище. — Значит, вы читаете исключительно некачественную литературу, сэр. Да ещё говорите с самим собой, будто у вас в голове сидит грызун и командует вами. Вы такой странный! Быть уязвлённым ребёнком — это настоящий позор, и Сокол не хотел бы рассказывать о нём другим, даже Медее, которая навряд ли отреагирует как-то издевательски, в отличие от Делеана. Он, медленно выпустив воздух через приоткрытые губы, сжал под столом руки в кулаки и наигранно улыбнулся. Фэйч для него — приставучий человек, умело поднимающий собственную самооценку за счёт ненавязчивого оскорбления других. Если поддаваться на его провокации, то он начнёт ещё больше давить, и тогда ссоры точно не избежать. А вместе с ней и истраченных зря нервов. Чтобы его одолеть, достаточно просто игнорировать, но Сокол не искал лёгких путей. — Ты не можешь осуждать меня за мои вкусы. — Могу. — Тогда я буду осуждать твои, — с ухмылкой парировал наёмник. — Да пожалуйста. — Отлично. Ты читаешь полное дерьмо. — Что! — Сальват, округлив и без того большие глаза, отливавшие зелёным, а в редкие моменты — янтарным, подскочил от возмущения. — Возьмите свои слова назад! — Нет. Я тоже имею полное право оскорблять тебя и негативно высказываться по поводу твоего кошмарного вкуса. — Вы ужасны, сэр! — как-то плаксиво выкрикнул ребёнок. — И ваши вкусы тоже самые ужасные! Как вам такое, а?! — Непослушный мальчишка, я же сказал тебе, чтобы ты чинил полку! Эдвиг Фильсцфильский, угрожающе надвигающийся к ним, отрезвил Сокола. Он злорадно повернулся к Сальвату, мгновенно стушевавшемуся, и, подняв уроненную книгу, нарочито неспешно оттряхнул тёмную обложку от воображаемой пыли. — А он ещё неподобающе использует имущество библиотеки. — Что! — завопил Сальват, взмахнув руками. — Это неправда! Оте... Уважаемый сэр, он врёт! — Ни капельки, — театрально погрустнел Сокол и жалобно посмотрел на Эдвига. — Вот эту бедную, ни в чём неповинную книгу уронил он. — Она была глупой! Ай! Ай! Полегче! Библиотекарь схватил Фэйча за слегка заострённое ухо с небольшими кисточками на концах и настойчиво потащил за собой. Эдвиг не переставая ругался на него, на что мальчишка только хныкал и бесконечно оправдывался.

Тебе стало легче?

— Чуть-чуть.

Ты взрослый человек, а издеваешься над детьми. Ещё и как крыса себя ведёшь. Позор.

— Никто не смеет наезжать на мои вкусы, — обиженно пролепетал наёмник. — Пусть этот пацан научится манерам. Он же совершенно невоспитанный!

Сокол, ты натуральный идиот.

— Я тоже тебя люблю, Ахерон. Готов зацеловать и заобнимать.

Фе, какая гадость. Ты переигрываешь. Не говори мне больше такого.

— О да. А если ещё посудить, что ты — это я, то я буду обнимать сам себя, — увлечённо поделился Сокол, улыбнувшись. — Какая прелесть, не так ли?

Нарцисс.

— Ну уж нет. К тебе это больше подходит. Он вернулся к чтению книги, только после Фэйча она больше не казалась ему действительно такой качественной, как он о ней первоначально отзывался. Соколу пришлось взять новую, однако и это не принесло ему удовольствия. Пожалуй, Фэйч со своим изрядным пафосом неплохо подпортил наёмнику настроение. И если этот мальчишка добивался того, чтобы заставить Сокола грустить и злиться, то у него это отлично вышло. Стоило отдать ему должное — портить настроение он умел, как и Ахерон, которому хватало пару ласковых слов, чтобы довести собеседника до трясучки. Сокол не сомневался, что они бы поладили. Если, правда, Фэйч первым не взбесит грозного духа, никогда не смиряющегося с чужим мнением. Впрочем, сам Ахерон мог просто убить своего обидчика, и тогда Фэйч больше никого не побеспокоить, тем более Сокола. Неплохая альтернатива, если посудить. Пожалуй, наёмнику пора было закругляться, а потом, если будет время, пересмотреть свои взгляды, чтобы стать снисходительнее по отношению к этому чересчур умному ребёнку, будь он трижды проклят.

***

Цирцея приходила сюда в четвёртый раз. Некоторых пациентов выписали и отправили домой уже на следующее утро после происшествия в бальном зале, и здесь, в лекарском пункте, приевшемся мятными стенами, остались только те, кто не оклемался полностью. А ещё Мавор, до сих пор не очнувшийся после инцидента. Четыре дня, проведённых в напряжении и в вечной панике, что Адъяр просто в один миг перестанет дышать, истощили Цирцею, искренне хотевшую хоть в одну из этих ночей выспаться как следует — без кошмаров, продолжавших мучить её даже во снах. Она не понимала, почему так пеклась о жизни Мавора, нередко раздражавшего своим присутствием, глупыми словами и комплиментами, не стоящими и пальца на руке Виги. Каждый Сущий день он только и делал, что присутствовал рядом, даже когда все занимались важными делами, требовавшими концентрации. Она же являлась важной составляющей и в работе Адъяра, следившего за безопасностью людей всего Королевства. Но он… Нет, он не пренебрегал возложенными на него обязанностями. Мавор являлся ответственным человеком, прилежно исполнявшим свою роль. Однако он умудрялся совмещать приятное с полезным, и будто специально появлялся в местах, где находилась Цирцея. Конечно, со стороны это можно было принять за простое совпадение, и будь вместо Виги кто-нибудь другой, то он бы не придал этому значения. Но Цирцея не относилась к людям, принимавшим всё за случайности или, не дай Сущий, за судьбу. Она видела в действиях Мавора целенаправленные мотивы, откровенно её настораживавшие. Цирцея считала Адъяра глупым повесой. Она думала, он из тех мужчин, которые пытались добиться женщины, и, если не выходило, они бросали эту затею и переключались на другую, лишь бы потешить своё эго. Но Вига не отвечала ему долгое время — даже слишком долгое, чтобы уже сдаться. Однако тот не сдавался. Мавор не засматривался на других женщин и не пытался попутно сблизиться с Цирцеей, не настаивал и ни к чему не принуждал. Он не походил на Малиса, относившегося к ней холодно и грубо и поднимавшего на неё руку, если она не делала то, о чём он подумал в своей голове. Адъяр — совершенная противоположность Малиса. Он — открытый и искренний, хоть иногда умудрялся этой самой искренностью, переходящей границы, нервировать. Но такой Мавор. Может, не знающий, как правильно общаться с Цирцеей, разительно отличающейся от всех предыдущих женщин, которые у него были. Может, слишком самоуверенный. Но это — Мавор. Не Малис. И нет смысла постоянно убеждать себя в том, что Адъяр оскорбит её так же, как и умерший муж. Они — разные, и это не маска, чтобы специально втереться в доверие, а потом сделать больно. Не все мужчины поступают со своими женщинами так, как поступал с ней Малис. Цирцея не понимала, что Мавор к ней испытывал, было ли это действительно то чувство, о котором она боялась говорить; и она не знала, зачем приходила сюда и говорила с мужчиной, никак не отвечавшим ей. Возможно, Виге нравилось, когда хоть кто-то в жизни, даже таким образом, слушал её и не перебивал, не затыкал и не оскорблял гадкими, незаслуженными словами. А, возможно, Цирцея чувствовала какую-то неведомую ей потребность посещать его и убеждаться, что он ещё дышит. Она скучала по его приятному и глубокому голосу, обладавшему магической силой завораживать и в редких случаях, если он вёл себя как взрослый человек, успокаивать. И по его несуразным комплиментам, воспринимаемым Цирцей всегда в штыки. В конце концов, она просто хотела, чтобы Мавор поднялся и наконец-то занялся своей работой, а не валялся здесь и прохлаждался, весь раненый и немощный. Цирцея, глубоко вздохнув, посмотрела на свою руку — на безымянный палец, где, невзирая на бледность кожи, проглядывался след от давно выброшенного обручального кольца. Она, закатив глаза, скривила губы в подобие улыбки. — Какой же ты гад, Мавор, — проговорила Цирцея, мечтая высказаться и напомнить обо всех обещаниях, данных ей. — И где твоя хвалённая сила? Ты так и не убил дракона. От собственной неудачной шутки ей стало неожиданно горько. Убить дракона… Да уж, она точно бредила, если вообще задумалась о такой нелепице. Мавору бы в первую очередь встать, а уже потом идти на всякие свершения, не имеющие для неё особого смысла. — Госпожа? Простите за беспокойство... — сестра, осторожно подошедшая к женщине, кивком указала на окно, где потемнело. — Уже поздно. Может… вам пойти домой? Она и ещё несколько сестёр дежурили в лекарском пункте. Они перешёптывались между собой, и Цирцея готова была поклясться, что они обсуждали её, приходившую сюда на постоянной основе. Как унизительно! — Почему бы вам просто не уйти? — с досадой спросила Вига, не намеревавшаяся кого-либо обижать. — Госпожа, простите… Время посещения почти закончилось. Эта новость расстроила её сильнее, чем она изначально предполагала. Не имея желания бороться с сестрой за право остаться ещё подольше, Цирцея поднялась, и прозрачная длинная ткань, свисающая с плеч, мягко обволокла её чёрное платье — совсем чужеродный для неё стиль, но такой почему-то естественный сейчас. Цирцея, наклонившись, оставила на лбу Мавора невесомый поцелуй — крайне внезапный для неё порыв, который застал её врасплох. Но это лицо… При тусклом освещении оно казалось удивительно расслабленным, будто Адъяр всего лишь спал. А ещё оно выглядело непривычно красивым. — Скоро увидимся, Мавор. Сестра, терпеливо дожидавшаяся Цирцею, повела её за собой мимо пустых кроватей. Людям, отделавшимся шоком, крупно повезло: они уже могли вернуться в родные дома, распространять слухи и прожигать впустую жизнь — делать всё то, что свойственно знати, после бала возомнившей себя самой важной. Некоторые, впрочем, наивно полагали, что заказали именно их. Что их шкуры, не стоящие и одной глеты, ценились в Королевстве. Что даже жизнь Короля, по сравнению с ними, не играла важной роли. Это вызывало смешок, и Цирцея, крутившаяся среди богачей, удивлялась их логике: чтобы так считать, надо определённо очень сильно себя любить. — Эй, смотри! — Что ты кричишь! — шикнула на совсем юную девушку взрослая женщина. — Уже все спят! — Я знаю, знаю, но ты только глянь! Я же не ошибаюсь, он правда?.. — О Сущий! Послышался сухой кашель. — Ц… Поднялась суматоха среди дежуривших сестёр, пока Мавор, приоткрывший глаза, пытался дотянуться до уходящей Виги. Его ослабленное тело, не вовремя подводившее его, быстро свело на нет все усилия, и в итоге Адъяр, не удержав руку на весу — она с поражением упала, — беспомощно задвигал губами, стараясь что-то произнести. — Ци… — Он очнулся! — крикнула девушка. — Зовите срочно лекаря! Его голос, хоть и до ужаса вялый, заставил её замереть. Цирцея неторопливо, будто боясь оказаться в каком-то жестоком сне, повернулась к Адъяру, рядом с которым уже были суетящиеся женщины, и заметила его потускневшие карие глаза. Они ожили на миг, когда их взгляды пересеклись. — Мавор… — Госпожа… — робко позвала её сестра, стоявшая рядом с ней. — Пожалуйста, пойдёмте… Время посещения… — Мавор! Она проигнорировала девушку, глубоко наплевав на любые правила. Цирцея ринулась к Адъяру, страшась к нему прикоснуться и сделать своей спешкой больно, но одновременно с этим желая прижаться к его груди и почувствовать заветное сердцебиение. — Мавор, о Сущий… Адъяр, шевеля губами, так и не сумев ничего сказать, совсем скоро снова провалился в небытие. — Госпожа, прошу вас, — лекарь, привлекая внимание Цирцеи, тактично прокашлялся в кулак. — Больному нужен покой. Её мир, на секунду воспаривший, снова рухнул в глубокую и непроглядную тёмную яму. — Почему он… — Он ещё нездоров, но мы предпримем все усилия, чтобы поставить его на ноги. Поверьте, то, что он очнулся — уже большое достижение, — мягко ответил мужчина. — Вам самой необходимо отдохнуть. Прошу прощения за прямоту, но ваш вид крайне болезненный. Вам дадут отвар для хорошего сна, — он повернулся к девушке, виновато трогающей свои пальцы. — Проведите госпожу. Сестра, встрепенувшись, помогла опечаленной Цирцее выбраться из палаты в коридор. Она дала ей худой мешочек, скудно наполненный травами, и проводила её до улицы. — Пожалуйста, госпожа, будьте осторожны. Теперь лекарский пункт остался позади. На сегодня путь туда был закрыт. Цирцея не помнила, как доехала до своего дома. Она, толком не раздевшись, легла прямо в платье на мягкий диван — единственное спасение от навалившейся на неё смертельной усталости. Цирцея, бесцельно уткнувшись в потолок, не нашла сил, чтобы заварить отвар, посчитав это слишком бесполезным занятием. От кошмаров ничего не спасёт, что не пей. Даже магия, почти исчезнувшая из её тела из-за долгого отсутствия связи с Древом, не могла ей помочь. В эту ночь она снова видела Мавора. Но только больше никогда не очнувшегося.