Сокол. Пылающий туман

«Говорят, оуви — рабы, но что думаешь по этому поводу ты, одержимое дитя?» Руки Сокола дрожали, когда он вновь и вновь перечитывал маленькую и предельно понятную записку, вызывавшую у него лишь панику и дикий, животный страх. Он вглядывался в убогие строчки, написанные тошнотворным витиеватым почерком, кричащим о пафосе и изящности владельца; вглядывался в эти буквы, словно ожившие и потешающиеся над его нелепой борьбой, и не мог подавить в груди рвущийся наружу крик. Сокол вернулся с библиотеки совсем недавно. Он просидел там достаточно долго, чтобы Эдвиг самолично погнал его прочь, высказался неодобрительно в своей раздражающей высокомерной манере и снова отругал Фэйча, показавшего наёмнику язык. Этот мелкий мальчишка оказался слишком злопамятным, и он определённо ещё не раз напомнит Соколу, как тот некрасиво подставил его с злополучной книгой. Коридоры поздно вечером отличались спокойствием и тишиной, чего не наблюдалось, например, рано утром или днём, когда оуви и слуги помогали находившейся во дворце знати переодеваться в лучшие шелка. После привычных сборов зажиточных людей звали на завтраки, обеды и ужины, а кому-то — Соколу, Делеану, Медее и Стриго — приносили всё в покои. Возможно, команда наёмника являлась для дворца чужеродной — как бельмо в глазу, — чтобы давать им больше привилегий, однако это обделение вниманием не обижало их. Наоборот, оно приносило облегчение: чем меньше о них знали и чем меньше их видели, тем безопаснее они чувствовали себя в обществе, не отличавшемся дружелюбием. Когда Сокол зашёл в комнату, то первое, что он заметил — это поднос с порядком остывшей едой, а рядом — идеально белый, без единого пятнышка, конверт. Печать Пристанища — мерзопакостное Солнце, оплетённое терновым венком и значившее лишь одно, — наёмник обнаружил не сразу. А, когда он дотронулся до него, провёл пальцем, подобно безумцу, увидевшему предзнаменование своей смерти, понял — случилось нечто непоправимое. Появилась паранойя и следом возникло ощущение, будто все стены, окружающие его, — это одна сплошная камера, где за ним, как за зверушкой, следили люди, потешавшиеся над его эмоциями. Клеймо, всегда находившееся на виске ровно с того момента, как Пристанище заявило на него права, запульсировало, и Сокол, прочитав записку в двадцатый раз — если не больше, — схватился за лоб, ноющий от боли. Кожа, казалось, разом покраснела, опухла и покрылась волдырями, готовыми вот-вот лопнуть. Наёмник нервно выдохнул, крепко стиснув зубы. Физически он — в полном порядке: шрам от клейма зажил и больше никогда не опухнет, не загноится и будет только до конца жизни напоминать о совершённой ошибке. А морально — нет: все его ощущения — ложные, вызванные паникой, которой Сокол так легко поддался. Ему надо успокоиться. Успокоиться, духи дери!

Сокол.

Наёмник кинулся проверять каждый угол комнаты в поисках новых опознавательных знаков, способных его привести хоть к какой-то разгадке. Он распотрошил всю принесённую ему еду, опасаясь, что она отравлена или как минимум содержит в себе острые предметы, и вылил на пол тёмный напиток. Ничего не добившись своими действиями, Сокол бросил со злости стеклянный бокал в стену, моментально услышав звонкий звук разбившегося стекла, посыпавшегося на пол. Волнение, возникшее из-за простого письма, с головой поглотило его. Это послание… Не надо гадать, чтобы понять, кому оно принадлежало. Сокол не переживал, что вездесущее Пристанище узнало, где он спрятался от них. Его волновало лишь упоминание оуви в тексте — самых невзрачных существ во всём Солфасе. Они не представляют никакую ценность ни для праведников, ни для их хозяина, ни даже для людей, всегда порабощавших птицеподобных существ. Так почему же их приплели?..

Придурок окаянный, ты либо сейчас приходишься в себя и трезво мыслишь, либо я тебя прибью.

— Ахерон! — жалобно позвал его Сокол, будто выйдя из коматозного состояния и вспомнив о духе, пытавшемся до него дозваться. — Это же... Святой! Он… Он навредил Стриго?..

Даже если так, то что с того? Ты в одиночку пойдёшь в место, которое в прошлый раз неплохо так надрало тебе задницу?

— Да! Да, Сущий его дери! — выпалил наёмник, агрессивно вытерев глаза. — Я его придушу! Я... Собственная рука, подконтрольная духу, ударила Сокола по щеке. Он, на секунду встав в ступор, дрогнул от неожиданности и замычал от невыносимой боли, пронзившей одну половину его лица. Ахерон, не изменяя себе, не пожалел силы, и его жестокость отчасти подействовала отрезвляюще на человека, потерявшего над эмоциями контроль и нуждавшегося в небольшом оздоровительном пинке под зад.

Заткнись и начни думать своей тупой головой, идиот. Что ты имеешь? Записку от Пристанища, так?

Наёмник, обиженно надувшись на Ахерона, озадаченно потёр переносицу. Он, подобрав исписанную бумагу с конвертом, печать которого прежде благополучно сломал на две кривые части, принялся по-новому перечитывать ненавистный вопрос, впившийся похлеще кровососущих насекомых ему прямо в мозги. — Да, — устало ответил духу Сокол. — Я уверен, этот полоумный самолично выводил каждую уродливую букву.

Отлично. С одним разобрались. Он пишет здесь об оуви. Навряд ли ему понадобились другие — они не имеют к нему никакого отношения. А вот твой Стриго — отличный повод, чтобы завлечь тебя. Схватить его, в отличие от других твоих спутников, не составит проблем. Этот дурак поведётся даже на самую унылую ложь. Но человеку не нужен оуви, а вот мы — другое дело. Мы представляем для сборища кретинов особый интерес.

— Твою мать, — не выдержал Сокол, и без Ахерона уловив незамысловатую мотивацию Святого, а после духа ещё сильнее заволновавшись.

Поэтому сердечно поздравляю тебя, птенчик. Тебя решили шантажировать.

— О, да ладно! — Сокол закатил глаза, не испытывая радости от издёвок. — И что мне делать, великий и неповторимый?

Я бы посоветовал тебе не зацикливаться, но, очевидно, твоя дурость не воспримет всерьёз мою бесценную помощь. Так что знай: идти туда — гиблое дело. Это путь в один конец. Тебя прикончат. Или сделают что-то похуже, о чём я не хочу даже размышлять. Этот Святой мутный тип, мотивы которого я, увы, не понимаю.

— Сначала, — проговорил наёмник, действительно не планируя слушаться Ахерона, — мне надо убедиться, что Стриго действительно нет в комнате.

А дальше, гений? Ты разворошишь комнату этого оуви, ничего не найдёшь и останешься довольным? Сомневаюсь.

Сокол, чувствуя, как быстро бьётся его сердце, причиняющее ему ужасный дискомфорт, мог положиться только на двух существ, обитавших в королевском дворце, раздражавшем наёмника сильнее, чем столица, несущая больше вреда, нежели пользы. И лишь с этими созданиями у него появлялся шанс добиться хоть какого-то успеха. — Медея и Делеан. Я… должен им всё рассказать.

Ну и, Сокол? Что будет после? Тебе нужен человек, занимающий весомое положение в этом мире.

— Я не могу больше никому сказать. Всё из-за тебя! Это ты превратил меня в монстра! — прокричал наёмник и опрокинул стол, отчего поднос с шумом свалился на пол. — Из-за тебя и твоей несдержанности за мной гоняются, как за скотом! Ты уничтожил меня!

Я? Ха! Ты сам вляпывался в неприятности, из которых я, какая неожиданность, вытаскивал твой зад. Ты сам решил спасти никчёмную неблагодарную семейку и сам оставил в живых праведника. Ты чересчур туп, а в твоём рабском существовании до меня не было никакого смысла. Так что заткни свой грязный рот, птенчик, и никогда не смей обвинять меня в том, в чём виноват исключительно ты.

От бессилия Сокол замахнулся, намереваясь наказать не то себя, не то духа, но рука осталась в воздухе, и он, несколько раз ругнувшись, прокляв весь Солфас, с поражением повалился на кровать. Все распри, возникшие на ровном месте, могли привести только к печальному результату — наёмник, на удивление, прекрасно осознавал данную истину. Если дело и правда заключалось в Пристанище, то ему важно сохранить с Ахероном нейтралитет, иначе Сокол, ограниченный в возможностях, точно никому не сможет помочь. Человек и дух, застрявшие в одном теле, должны быть складным механизмом, чтобы их вынужденная совместная жизнь не оборвалась так быстро из-за простой глупости. — Ладно, прости, — нарушил наёмник возникшую давящую тишину, неохотно признавая неправоту. — Я погорячился. Разумеется, ты ни в чём не виноват.

«Разумеется». Ты что, делаешь мне одолжение?

— Нет, я… Сущий! — вдох и выдох — и Сокол, вновь чуть не вспылив, подавил рвущийся наружу гнев. — Ахерон, пожалуйста, давай сейчас не будем выяснять отношения.

Конечно. Не будем. Ты уже и так сказал всё, что хотел. Нам больше не о чем говорить.

— Ты… — Сокол, слыша язвительный, до невозможного противный голос Ахерона, собирался выкинуть любой предмет в комнате в окно или опять что-то нещадно разбить, чтобы этот невыносимый дух уяснил, как он иногда раздражал. — В яму всё! Я сам прекрасно разберусь без твоих чудесных подсказок! Рыцарь на белом коне нашёлся. Ага… Конечно! Пошёл ты! Наёмник, удовлетворённый притихшим Ахероном, схватил письмо и вышел в коридор. Рядовой, стоявший на посту — прилежно охранял выделенные покои одного из спутников ниврийского советника, — неоднозначно на него посмотрел. Очевидно, он слышал погром, устроенный в комнате, и, бесспорно, уловил некоторые отрывки из истеричного, достаточно громкого диалога, для всех казавшихся сумасшедшим монологом. Если так продолжится, то Сокол точно превратится в глазах окружающих в полного безумца. — Э-э, всё в порядке? — учтиво уточнил рядовой, косо поглядывая на взъерошенного наёмника. — Да, — зло отозвался Сокол, не обращая внимания на человека напротив. — Мне нужно в соседнюю дверь. — К сожалению… — мужчина замолк, когда на него наконец-то перевели взгляд, полный ненависти и не требующий никаких возражений. — А, впрочем, без проблем. Надо так надо… Кто я такой, да? Ха-ха... В плохом настроении Сокола находились поразительные преимущества. Появлялась смелость, отсутствующая в обычном состоянии, и становилось на всё абсолютно наплевать. Хотелось лишь одного: чтобы люди не перечили и подчинялись. Но если вдруг они давали заднюю, то высказаться в грубой форме было легче из-за отходившей на второй план совести, заставляющей в лучшие времена думать над каждым словом. Рядовой, помедлив, махнул другому стражнику, стоявшему неподалёку возле комнаты Стриго. — Тут это... Ему надо к оуви, — неловко промямлил мужчина, периодически поглядывая на Сокола, чуть ли не искрившегося от недовольства. — К оуви? — переспросил стражник. — Так это тот человек, которого он искал? — Стоп, — притормозил дальнейшие рассуждения наёмник, отчего оба рядовых встали по стойке смирно — любой главнокомандующий позавидовал бы этой строгости в голосе. — Он меня искал? — Ну да? — неуверенно проговорил мужчина, охранявший покои Стриго. — Носился и рыдал, как кретин. Поднял шумиху. Короче, делал всё типичное для оуви. — Он… что делал? Стражник кашлянул в подставленный к губам кулак. Он только что доходчиво и вполне подробно ответил на данный вопрос, и теперь этот до странного пугающий человек снова его задавал, будто прежде витал в облаках — вдали от их пускай и скучной, но реальности. Что с ним не так? — Искал вас, — тихо повторил мужчина, косясь на соратника, пожавшего плечами. — Потом не нашёл и ушёл к себе. Очевидно, заснул уже благополучно. Это же оуви. — Я могу войти? — Мне, конечно, всё равно на оуви, — вальяжно приступил к долгой речи стражник, словно вечность дожидаясь момента выразить презрение к птицеподобному народу и вместе с тем похвастаться, как хорошо он исполнял возложенный на него долг, — однако правила обязывают, чтобы вы соблюдали нормы приличия, поэтому дайте ему понять, что вы ждёте, когда он впустит вас. Сокол постучался в дверь Стриго, немного подождал и прислушался к звукам внутри. Звенящая тишина напрягла его, и тогда он затарабанил — активно и достаточно громко, чтобы оуви, если он там, проснулся. — Да спит он уже, — произнёс рядовой, сгорбившийся возле покоев наёмника и наблюдавший за тщетными стараниями Сокола. — И без того поздно. Никто бы не встречал гостей в такое время. Даже оуви. — Я должен войти. — Ну, вообще это запрещено… — уже второй по счёту мужчина не выдержал испытывающего взгляда наёмника и отвёл глаза, прочистил горло и неуклюже добавил: — Собственно, это всего лишь оуви. Он не будет жаловаться. Сокол, воспользовавшись предоставленным ему шансом и не давая любопытному стражнику заглянуть внутрь, забежал в комнату и моментально закрыл дверь, спасаясь от всех людей. Покои Стриго ничем не отличалась от его: мебель расставлена идентичным образом, используемые цвета — скучные и одинаковые. Самого оуви наёмник не обнаружил, отчего утихшая на короткое время паника снова напомнила о себе. Сокол медленно, переживая, что его догадка, и без того очевидная, подтвердится, приблизился к столику и приметил мирно лежащий на подносе с едой конверт. Он отличался такой же белизной, что и первый. А ещё был с печатью Пристанища, от которой в миг заворотило. «Как думаешь, умеют ли оуви хранить верность своему хозяину? И какова вероятность, что он не расскажет грязные тайны одержимого дитя?» Сокол, скомкав вытащенное письмо, растянул губы в нервной усмешке. Он не верил во всё происходящее и в появление Святого, обязанного, как наёмник полагал, отстать от него благодаря советнику, когда-то спасшему его из цепких костлявых рук главы Пристанища. И чем дольше Сокол сжимал в кулаке бумагу с тошнотворной надписью, тем ужаснее себя чувствовал. Чем дольше он размышлял, как ему поступить, тем больше боялся за судьбу невинного оуви.

Значит, я прав.

— Он похитил Стриго…

Навряд ли он самолично пришёл сюда и похитил твоего глупого рабского дружка, но если не вдаваться в подробности, то да. Оуви у него.

К щекам прилила кровь, и Сокол, сморгнув слёзы, возникшие из-за бессилия и страха за птицеподобное создание, пнул ножку кровати. — Ненавижу!

Пожалуйста, не разрушай ничего хотя бы здесь. Тебе будут благодарны.

Сокол, абстрагировавшись от Ахерона, молнией выскользнул из покоев Стриго и столкнулся лицом к лицу с возвышающимся над ним стражником, только и ждущим, чтобы незваный гость поскорее вышел. Наёмник, делая вид, что всё в порядке и нет повода для беспокойства, прикрыл собой проход и неспешно закрыл дверь. Если поднимется шумиха, то это в первую очередь плохо скажется на Стриго. Пристанище его безжалостно убьёт, когда выяснится, как Сокол по чистой случайности разболтал всему дворцу о похищенном оуви. Конечно, наёмник, имея полезное знакомство во дворце, вполне мог обратиться к советнику, однако тогда будет в опасности и Стриго, и Сокол, о котором Святой, пользующийся среди народа высоким влиянием, нежели власть Короля, наверняка расскажет. Если о одержимости кто-нибудь прознает, то наёмника прикончат. Без вариантов. — Ну что, увиделся со своим оуви? — буднично поинтересовался стражник, явно относясь совершенно равнодушно и к работе, и к Стриго. — Да. Он спит. — Славненько. Оуви они такие... — мужчина пощёлкал пальцами, стараясь подобрать наиболее уместное слово. — Никчёмные. Сокол, раздражённый оскорблением непутёвого отброса, смеющего высказываться в нелестной форме касательно Стриго, медленно повернулся к нему, всей душой мечтая испепелить его и заставить страдать столько, сколько не страдало ни одно живое существо. Вперившись в беззаботные каре-зелёные глаза, не выражающие ровным счётом ничего, наёмник фыркнул и быстро вернул самообладание, посчитав себя выше этого человека, который рано или поздно умрёт сам, без дополнительных усилий. — Ладно. Теперь пора возвращаться к себе, — подал голос рядовой, приставленный к Соколу. — Ночью нельзя ходить по коридорам, тем более в свете недавних событий... — Я сам решу, когда возвращаться, — огрызнулся наёмник.

На твоём месте я бы не грубил этим людям. Они могут знатно тебе подгадить.

— Это запрещено… Ай, проклятье. Сокол оставил позади двух порядком обиженных мужчин и направился к следующим покоям, принадлежащим Медее. Они располагались дальше от Стриго — необходимо было пройти каменную стену длиной с три комнаты, что являлось довольно приличным расстоянием, особенно для наёмника, рвущегося поскорее поделиться новостями с Лиднер, навряд ли мечтающей узнать о новоявленной проблеме. К сожалению, она не имела права выбора. Ещё один рядовой, совсем молодой парень, взятый на службу, вероятно, из-за отца, занимавшего более весомое положение среди стражников, поправил металлический шлем, упавший ему на глаза, и неодобрительно — по мнению Сокола, чересчур нелепо и смешно — посмотрел на неожиданного гостя. — Посещения недопустимы в столь поздний час! — строго прокричал рядовой и гордо выпрямился, вызвав у наёмника презрительную усмешку. — Это правила! Правила нарушать нельзя! — Мне нужно навестить подругу. — Завтра! — Мне нужно сегодня, — надавил Сокол, полагая, это отрезвляюще подействует на глупого юнца, наивно рассчитывающего соблюдать все требования и указания свыше. — Нельзя! — Сущий… — Сокол закатил глаза, огорчённый твердолобостью парня и своим фирменным убийственным взглядом, почему-то не подействовавшим на рядового. — Дай мне пройти. — Нет! — Ки́мор, да пропусти ты его, — вмешался другой стражник, более глубокого возраста, с седой, аккуратно подстриженной бородой и, очевидно, нёсший звание сержанта, судя по его облачению. — Парню срочно нужно. Вдруг они договорились встретиться... Ну да, поздно. Но какое нам дело? Не мешай им. — Сэр А́дро, правила ведь нельзя нарушать! — повторил заученную и отлично усвоенную фразу Кимор, стушевавшийся от противоречивых слов более старшего. — Да кому нужны эти правила, Кимор? Все на них давно кладут. Тебе ничего не будет, — как прожжённый тяжким опытом, отмахнулся сержант, добродушно улыбаясь. — Командору плевать, что ты кого-то впустил, пока этот кто-то не совершил преступление. Вот главнокомандующий да, сделает выговор. Да где он? Ты его видишь? Я лично нет. — Я точно не собираюсь совершать преступление, — признался Сокол, приложив руку к груди. — Мне надо поговорить. Только и всего. — Пропусти его, рядовой, — приказным тоном добавил звание парня Адро, удачно вставший на сторону наёмника. — Мы не монстры, чтобы запрещать им встречаться. Кимор сузил глаза, пытаясь найти в наёмнике, смутившемся от намёка сержанта, подвох, недоступный для других. Когда и рядовой потерпел поражение, то без явного желания уступил дорогу. — Я буду следить за тобой! Если леди закричит или позовёт на помощь, то я уничтожу тебя. — О Сущий… Сокол, жалея о невозможности ударить правильного Кимора, постучался в дверь, ожидая моментальный отклик от Медеи. С первого раза не вышло — повторялась ситуация со Стриго, также не подававшем никаких признаков жизни, и это изрядно озадачило наёмника, забывшего о позднем времени. — Всё, она спит. Уходи отсюда! Сокол готов был поклясться, что в голосе рядового прозвучали злорадство и еле различимая радость, не вызвавшая ответных положительных эмоций. — Я не уйду, пока она сама не объявится здесь и не скажет мне лично, что спит! — Я сейчас тебя заломаю и посажу в тюрьму, чтобы ты подумал о своём поведении! — не унимался Кимор, задетый за живое настойчивостью наёмника, не воспринимавшего его всерьёз. — Ты выглядишь на восемнадцать! Тебя не учили слушаться старших?! — Мне двадцать пять, — истерично прокричал рядовой, уязвлённый столь неудачным прогнозом. — Это тебе восемнадцать! — Если ты ещё раз пискнешь, то, клянусь, я тебе вмажу! — О, только попробуйте, сэр! — перешёл на нарочито уважительное обращение Кимор, откровенно издеваясь и потешаясь. — Тогда у меня будет больше полномочий засадить вас! Сокол, устав от бессмысленных препирательств, отнимающих у него бесценное время, постучался ещё раз — куда агрессивнее и настойчивее. В распоряжении у него не имелось лишних минут, чтобы спорить с этим возомнившим себя самым главным стражником, не позволяющим наёмнику самого простого — добраться до Медеи. Конечно, Кимор оказался старше наёмника на четыре года, однако он всё равно не должен был позволять себе так бестактно с ним разговаривать. В конце концов, Сокол — гость, а не заключённый. — Медея! Ты мне нужна! Срочно! — Ты что, не понимаешь по-хорошему?! — заартачился рядовой, схватив наёмника за плечо. — Тебе нормальным языком сказали: она спит. Спит! Не трогай леди! — Какого духа ты вообще позволяешь себе так обращаться со мной?! — Сокол скинул ладонь Кимора, чудом не ударив его кулаком по смазливому лицу — ну точно лет восемнадцать, на двадцать пять не тянет. — Думаешь, если ты гость, тебе всё позволено? Нет уж! — Кимор, прекрати! — вмешался Адро, не предполагавший, куда заведёт эта стычка. — Нет, сэр! Я могу так говорить! Я обладаю всеми полномочиями! — Не обладаешь! — таким же сердитым тоном парировал наёмник. — Если я сообщу о твоём неподобающем поведении кому следует, с тобой знаешь, что сделают? Погонят прочь! А твоё засиженное место с радостью займёт более здравомыслящий человек! — Это угроза? — Предупреждение, говнюк! — Ах ты!.. Дверь отворилась. На Кимора и Сокола взирала заспанная, с растрёпанными рыжими волосами и в одной ночнушке Медея, вдобавок ко всему крайне рассерженная из-за такого внезапного пробуждения, что отчётливо показывали её нахмуренные брови и потускневшие карие глаза, не сулившие ничего хорошего. Кимор, смутившись, отвернулся от Лиднер, а вот Сокол, внутренне торжествуя, проскользнул в комнату девушки, из-за чего та возмущённо вскрикнула, и быстро заперся. — Что ты себе позволяешь! — не разобравшись, кто к ней забрался, начала Медея, стукнув Сокола по макушке. — Ах ты гад! — всё же закончил недавнюю фразу Кимор, долгожданно поняв неуловимый подвох и приступив, как будто она его главный враг, ожесточённо долбиться в дверь. — Скажи ему, что всё нормально, — отбился от очередной атаки наёмник, перехвативший Лиднер и потрясший её. — Пожалуйста! Медея, уже благополучно проснувшаяся, хмуро оглядела Сокола, узнав в нём знакомого человека. Тот что-то держал в руке и казался непривычно напряжённым. Он с надеждой и мольбой взирал на неё, и не оставалось сомнений, что произошло действительно нечто серьёзное. В противном случае стал бы он так беспардонно себя вести? И вламываться прямо к ней так поздно? — Всё в порядке! — постаралась она успокоить стражника, находившегося за пределами её комнаты. — Он вас удерживает, леди?! Только дайте мне знак! Я вас сразу же спасу! — Нет, всё правда в порядке! Он мой друг. Нет повода для беспокойства! — Я буду бдеть, леди! Одно ваше слово — и я сделаю всё, что пожелаете! — Сущий… — прошептала Медея, ощущая нарастающую головную боль из-за всей неразберихи. — Какого духа, Сокол? Я так хорошо лежала в кровати! Наёмник, сохраняя загадочный вид, на цыпочках прошёл в самый центр комнаты и показал во всей красе белые конверты и письма, лежавшие в них. Одно из них было сильно помято. — Что это? Он, отмалчиваясь, протянул ей бумажки, и Медея принялась внимательно разглядывать сломанные печати и читать записки. Её лицо стремительно менялось: от удивления до чудовищного озарения, от злости до страха. Она подняла голову и, изучая потерянного и расстроенного Сокола, отлично уяснила — это не дурацкий розыгрыш забавы ради. — Пожалуйста... Ты же шутишь, да? — Медея, я… Я не знаю, что мне делать, — он с поражением осел на колени, ослабленный этим страшным известием, высосавшим из него все соки. — Вторую записку я нашёл в его комнате. Я… Я склонен считать, эта мразь его забрала. — Он хочет выловить тебя, — предположила Медея, и в голове наёмника прозвучало одобрительное хмыканье от Ахерона. — Пока все до сих пор озабочены произошедшим на балу, это… О Сущий, неужели… Неужели Святой и устроил покушение? — Мне нет дела до бала! Меня волнует только Стриго, который в руках этого куска дерьма! Как он… Как он может служить Сущему, если творит столько бесчестия? — Сокол, нам нужно… — она села рядом с ним и мягко взяла его за подбородок, заставляя обратить на себя внимание. — Нам нужна помощь. Ты помнишь, чем закончилась твоя встреча с ним? — Нам никто не нужен! — Сокол вырвался и потряс ошеломлённую Лиднер за плечи. — Если кто-то узнает, то меня убьют. Стриго убьют! Пожалуйста, Медея… — Он и так тебя убьёт! — Нет... Я… представляю для него интерес. Навряд ли он тронет меня. — Сокол, ты не понимаешь, — с горечью произнесла Медея и, игнорируя протесты, обхватила его лицо. — Святой ненормальный. У него нет никаких принципов морали. Он тебя будет пытать, а когда ты сдашься, ты наскучишь ему. Тогда он тебя и прикончит. — Какая разница? Если это спасёт Стриго… — Не надо играть в самоотверженного героя! Ты не герой, Сокол. И ты сам знаешь, как Пристанище влияет на тебя, — поделилась опасениями Медея, нежно погладив большими пальцами щёки наёмника. — Твой дух перед ним бессилен, а вместе с ним и ты. Как ты спасёшь Стриго, если не сможешь спасти даже себя? — Медея... Я... Я одинок, — «а вместе с тем, если моя тайна раскроется, я буду обречён на вечное скитание и гонение», — хотел добавить Сокол, но язык не повернулся и вместо одного вышло совсем другое: — Я ничего не могу… Медея вздохнула. В этом была здравая мысль. Лишние телодвижения вызовут вопросы, способные с лёгкостью пошатнуть их и без того нестабильное положение. Если отправиться в Пристанище со стражниками — это пагубно скажется на Стриго: его убьют, а тело спрячут, и Святой — слишком проворный и хитрый для этого мира — обязательно выкрутится и обвинит во всём Сокола. Он расскажет всем его главный секрет, и ему поверят, ведь он куда могущественнее, чем наёмник, посмевший пойти против него. К ним больше не будут относиться так добродушно, как сейчас. Всё в мгновение ока изменится. — Пойдём к Делеану, — заключила после недолгих размышлений Медея. — Только сначала мне необходимо переодеться. — Без проблем. — Мне надо переодеться, Сокол. — И? — Сущий… — она, прикусив нижнюю губу, поражаясь в подобные момент с наивности Сокола, тихо рассмеялась. — Выйди отсюда, пожалуйста. — А! Да. Не подумал. Прости. Сокол, смущённо улыбнувшись, не убирая письма в конверты, взял бумаги и, чуть пошатнувшись из-за возникшей резкой темноты в глазах, открыл дверь и оказался в коридоре рядом с Кимором, игравшим желваками. Наёмник, не намереваясь провоцировать судьбу, смотря куда угодно — только не на паренька, — предусмотрительно отодвинулся от него в сторонку в жалкой попытке избавиться от неугодного общества. Безрезультатно. Кимор, кусая губы и переминаясь с ноги на ногу, хотел приблизиться и что-то сказать Соколу, но либо его заставили молчать, либо он действительно переосмыслил своё существование и ранние угрозы возымели необходимый эффект. В любом случае наёмнику, рассеянно чесавшему затылок, было некомфортно находиться с этим человеком, точащим на него зуб, в одном коридоре. Он не совершил ничего запретного — всего лишь воспользовался правами, про которые Кимор так некстати забыл, и ненавидеть его за это по меньшей мере неправильно. Прошла целая вечность, прежде чем Медея наконец-то показалась в поле зрения. Рядовой, заприметив девушку, неожиданно преобразился: черты его лица разгладились — он улыбнулся, став более добрым и дружелюбным, чем до появления Лиднер. Сокол, следя за стражником, скрестил руки на груди и фыркнул. Эта показуха порядком выводила его из себя. — Иди пока к Делеану, — прошептала Медея, коснувшись предплечья наёмника. — Мне надо кое-что сделать. — Что? — Кое-что, — недовольно ответила Лиднер, не жалующая лишних вопросов. — Неужели непонятно? — О Сущий… Сокол, удержавшись от язвительного комментария, поплёлся к следующим покоям, пока Медея тихо общалась с противным Кимором. — Здравствуйте, сэр… э-э… Агро? — с кривой улыбкой, с потрохами выдававшей его нервозность, поздоровался наёмник, забывший, как зовут мужчину. — Можно мне… — Адро, — беззлобно поправил сержант, немного растянув кончики потрескавшихся губ. — У вас наметилось какое-то мероприятие? — Ну... Нет. Точнее... — осознавая, что он зарывал себя в яму, Сокол глубоко выдохнул, прежде чем продолжил: — Нам просто приспичило пообщаться. Завтра… Уже сегодня у нашего друга праздник, и мы бы хотели его коллективно поздравить. — Почему вы не обсудили детали днём? Между прочим, это неправильно по отношению к вашему другу! — Согласен, сэр Адро, — удручённо кивнул Сокол, театрально приложив ладонь к груди и скорчив виноватое выражение. — Признаюсь вам, у меня внезапно появились серьёзные дела. Мне крайне стыдно, но увы. Время не повернуть вспять. — Я бы доложил о вас, да вижу, вы говорите правду. Так уж и быть… Надеюсь, я не пожалею об этом. — О чём не пожалеете? — появившаяся Медея, безуспешно заправив волосы за уши, обвела Сокола и стражника задумчивым взглядом. — О том, что разрешаю вам собираться ночью, — тоном, словно его должность не следить за порядком, а объяснять очевидные вещи, произнёс Адро. — А. Так… — У нас правда нет другой возможности, — печально перебил Лиднер Сокол, чтобы та не испортила его придуманный буквально на коленке план. — Утверждают, ночью приходят идеи лучше, чем утром или днём. Особенно идеи касательно дня рождения друзей. — О-о-о, — понимающе кивнула Медея, догадавшись, к чему клонил наёмник. — Таки да. Мы всегда ночью обсуждаем идеи. Так они грандиознее. — Хорошо, ребятня. Вы не выглядите как преступники, да и поселили вас здесь… Навряд ли бы злых людей селили во дворце, верно? Стражник хохотнул, не представляя незаконопослушных граждан рядом с Королём, за которых поручился, судя по сплетням, сам советник, и Медея с Соколом поддержали его несинхронным смехом. Лиднер, не забывая мило улыбаться, постучалась в дверь, и почти сразу же раздался приглушённый голос Делеана: — Входите. Нивр не спал и медитировал. Он скрестил ноги и держал руки чуть на весу, а серебристые локоны, заправленные за несильно заострённые уши, мягко спадали ему на плечи и открывали отличный вид на безмятежное лицо и на поблёскивающие чешуйки, больше не нуждавшиеся в их утаивании. — Ты что, чешуйчатый, познаёшь нирвану? Делеан открыл золотистые глаза и глянул на Сокола, никогда не отличавшегося остроумием. Да и умом — тоже. Затем он перевёл внимание на Медею, сумевшую лишь слегка толкнуть неугомонного наёмника, и позволил себе проявить эмоции — усмехнуться. — Только ты мог сказать мне этот бред, Сокол. — Делеан, у нас серьёзные проблемы, — приступила сразу к делу Медея, тут же обратившись к Соколу: — Покажи ему записки. — Вы сохраняли такую тишину, что даже глухой сумел бы вас услышать. Не оценив шутку, Сокол отдал нивру конверты. Делеан, не считая важным подниматься, тщательно прочитал послания, а потом провёл пальцем по изящным буквам. Его эмоции, всегда скрытые в себе, было разгадать сложнее, нежели у Медеи, явственно показавшей шок от изученного. Казалось, Делеан пребывал в каком-то счастливом мирке и не уловил в полной мере всю катастрофу, обрушившуюся на их суровую реальность. — Удивительно красивый для человека почерк, — заключил он после недолгих дум. — Обычно только мы обладаем подобной элегантностью. — Ты сейчас прикалываешься? — Да, — признался Делеан, равнодушно приняв раздражённость наёмника. — Так полагаю, это то Пристанище, о котором вы раньше говорили? И оуви — у них? — Чудесные мыслительные способности, — съязвил Сокол. — Верно. По крайней мере, факты указывают на Пристанище. Стриго нигде нет, да и зачем им ещё оставлять мне эти записки? — Это ловушка, — скучающе изрёк Делеан. — Тебя ловят на крючок. Загоняют в тупик, чтобы воспользоваться твоей беспомощностью. Садят в клетку, из которой тебе уже никогда не выбраться. — Всё-всё, я уяснил. Достаточно этих аналогий. — Я тоже считаю весь разыгранный спектакль ловушкой, — присоединилась к нивру Медея, обрадованная, что хоть кто-то её поддержал. — Но ему по боку. Он рвётся на смерть! — Сокол, ты не можешь быть настолько недальновидным. — А что вы предлагаете, гении? — наёмник возмущённо развёл руки в стороны. — Если ещё хоть кто-то посоветует мне, чтобы я обратился к кому-то за помощью, то я испепелю его, клянусь. — А в чём, собственно, проблема? — искренне удивился Делеан и поднялся, устав смотреть на Медею и Сокола снизу вверх. — Тебе необязательно делиться своей одержимостью. Ты можешь рассказать советнику, что твоего друга похитило Пристанище. Показать ему записки в качестве доказательства. Как по мне, довольно убедительно. — Как ты себе это представляешь? — Сокол подбоченился, а затем сделал глупое выражение и максимально писклявый голос. — Здравствуйте, Ваша Милость! Представляете, Святой украл моего друга. Как? Почему? Да я в душе не знаю! Прихожу, значит, к себе и вижу эти чудесные записки! Ой, там написано, я одержимый? Это клевета, вы что! Я самый адекватный! А почему он украл именно моего друга? Неизвестно! Наверное, он положил на меня глаз с последней встречи! — Ужас, — Медея отвернулась и прикрыла лицо. — Так что, Ваша Милость, вы поможете мне вытащить друга? Ай, мне внезапно так плохо стало, ух. Ну, вы там сделайте что-нибудь, я подожду вас снаружи. Нет, я вовсе не одержимый, ага! Убили оуви! Вот незадача! А я как раз хотел его спасти! — Достаточно, — скомандовал Делеан, следя за откровенным ребячеством. — Я тебя понял. — Неужели! Нам никто не поможет. Пора признать, мы сейчас одни. — А что, — кашлянул нивр, взяв большим и указательным пальцами подбородок. — мешает нам немного подождать? Медея подход нивра не одобрила. Она ещё не забыла, как ужасно Делеан высказался о Стриго, и ей не хотелось поднимать данную тему вновь. В конце концов, ниврийского советника не стоило винить, что он не рвался, как Сокол, спасти оуви с мизерными шансами на победу. С другой стороны, Делеан мог хотя бы чувствовать небольшую ответственность за чужую жизнь, чтобы не казаться настолько эгоистичным и равнодушным засранцем. Уловив изменившуюся атмосферу и безмолвное осуждение с двух сторон, Делеан вынужденно пошёл на попятную: — Хорошо. Отныне этот вариант мы не рассматриваем. Медея, облегчённо выдохнув от маленькой радости, что Сокол и нивр не сцепятся из-за разных моральных установок, выждала паузу, собираясь с мыслями. Она испытывала потребность поделиться с товарищами своей выходкой и одновременно с этим боялась нарваться на их возмущение. Не в силах сдерживать важную информацию в себе, Лиднер нарушила тишину: — Я сообщила стражнику, чтобы он, если через два часа меня не будет в комнате, поднял тревогу. — Какого?.. — Я не уходила в подробности, Сокол. Просто намекнула, что буду молиться Сущему. — Ты в курсе, у него мозгов меньше, чем у курицы? Даже для меня это непосильная загадка.

О, сравнил задницу с пальцем... Для тебя, птенчик, любые ситуации, где надо мыслить, непосильны.

— Верно. Но в этом и суть, — Медея шкодливо улыбнулась, обрадованная ступором наёмника. — Однако если поднимется тревога, появятся люди, которые точно смогут расшифровать истинную суть моих слов. И я, представь себе, знаю, кто во дворце достаточно умён... Сокол, уловив жирнейший намёк на одного его знакомого, недовольно фыркнул. Ему начинало надоедать малейшее упоминание советника. — Тогда нам нужно пошевеливаться, — Делеан прислонил костяшки пальцев к губам. — Да. Поэтому давайте подумаем, — войдя в кураж, Медея вместо того, чтобы грустить подобно Соколу, планировала застать Пристанище врасплох. — Стриго либо выволокли, либо уговорили, пообещав ему что-то конкретное. — Второе нереально, — усомнился наёмник. — Стражник не в курсе о его пропаже. — Значит, выбираем первый вариант, — Медея щёлкала пальцами, пока активно мыслила над всеми возможными исходами минувших событий. — Просто так его не утащили — заметили бы сразу. Получается, здесь работало как минимум два человека. Один оставил записку, другой утащил Стриго. В противном случае стражник бы увидел, что слуга не вышел из покоев. — Напоминает бал, — поделился Делеан, всё также не радуясь всему безумству и не желая идти неизвестно куда ради оуви. — Оружие не могли пронести открыто, из-за чего убийцы, скорее всего, воспользовались помощью извне. Я склоняюсь к мнению, во дворце есть тайные проходы, с помощью которых происходило всё продвижение. — Тогда, если это действительно так, сейчас тоже воспользовались ими. Иначе оуви не выкрасть прямо из-под носа. — Замечательно! Теперь нам осталось всего лишь найти тайный проход и выйти через него необнаруженными на улицу, — подвёл итог Сокол без особой радости в голосе. — У кого есть идеи? Медея подошла к стене. Она тщательно постучала по ней, проверяя каждую доступную область с целью найти тот самый отличающийся глухой звук. Делеан, наблюдая за её стараниями, присоединился к ней и отодвинул немного шкаф, убеждаясь, что он не с сюрпризом. Было достаточно распространено скрывать важные вещи на глазах у всех. Жаль, данное знание здесь оказалось бесполезным. — Вы серьёзно надеетесь на успех? — Если у Стриго нашёлся потайной ход, то он будет и тут, — резюмировала Медея, глядя на поникшего Сокола, не принимавшего никакого участия. — Не отчаивайся. — А если его нет? — напирал наёмник, вновь поддавшись панике. — Вдруг именно эта комната — исключение? — Мы не можем вернуться к Стриго, — с режущей уши печалью объявила Лиднер, ощущающая себя виноватой перед Соколом. — Мы и так вызываем подозрения. Прости. — Гадство, — выругался он. — Это гиблое дело. — Наш смелый и готовый на всё человек так легко сдаётся? — уточнил с ухмылкой Делеан. — Как быстро он изменил своё мнение. — Я не изменил. Я… боюсь. — Не ты один. — Сокол, ты сам предложил эту авантюру, — Медея, оторвавшись от дела, придала голосу спокойствия, хотя за ним, как и у всех её спутников, скрывался лишь страх. — К сожалению, мы все боимся, но у нас нет другого выхода. Стриго в опасности, а если ты пойдёшь в Пристанище один, то точно не спасёшь его. С нами твой шанс выбраться живым немного вырастает. — Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось, — буркнул Сокол, отведя взгляд в сторону, — он не привык признавать в открытую, как кем-то дорожил. — Это работает в обе стороны. Мы тоже не хотим твоей гибели. Я помню, какое у тебя было состояние после Пристанища. Я бы корила себя всю жизнь, если бы так легко отпустила тебя. — Тише, — сказал Делеан. — Я что-то слышу. Все замолкли и переглянулись между собой. Неведомые звуки уловил только Делеан, как назло не делившийся никакими мыслями, отчего людям ничего не оставалось, кроме как терпеть и ждать. Через пару минут в коридоре началась суматоха: невнятные голоса переговаривались между собой, а затем быстрые шаги, принадлежащие нескольким людям, постепенно отдалились от комнаты нивра. Дверь резко распахнулась, и на пороге показался стражник, охранявший покои Стриго. Он скептически изучил всех троих, остановился на Соколе, от неожиданности замершего и не смевшего пошевелиться, и нахмурился, грубо, как настоящий вояка, пробасив: — Живо за мной. — То есть? — Делеан, опомнившись первым, задал волнующий и Медею, и наёмника вполне резонный вопрос. — Вам неясно? Все за мной. — Объяснитесь, — потребовал нивр. — С чем вы связаны? — Полагаю, нивру нет необходимости вмешиваться в людские дела, но вы тут, поэтому вы тоже причастны, — процедил мужчина. — А теперь, если вы хотите узнать подробности, рекомендую незамедлительно отправиться со мной, пока не пришли другие. Сокол встрепенулся. Он в считанные секунды оказался возле стражника, уже вышедшего в коридор, и только потом подтянулись Делеан и Медея. Не вызывая подозрений и не оставляя следов, мужчина закрыл дверь, создавая видимость, что никто не покидал комнату и все по-прежнему сидели внутри. Сомнений не оставалось — стражник имел связь с Пристанищем и, вероятно, именно он помог слуге или слугам провернуть трюк с исчезновением Стриго. И сейчас предатель, обернувшийся против Короля, заставил других его коллег уйти отсюда и оставить территорию полностью незащищённой — именно такой, которая позволит вытащить двух людей и одного нивра из дворца незамеченными. Навряд ли товарищи Сокола входили в планы. Присутствие Медеи и Делеана — отклонение, и его пришлось учитывать. Они — нежелательные лица, знающие, к сожалению, больше положенного, и представляющие опасность, останься они во дворце. Тем не менее, пропажа всех троих не кончится ничем хорошим, и стражник надеялся, с этим разберутся. Он не мог убить их, не мог вырубить или к чему-то привязать. Первое — запрещено, второе и третье обладали коротким эффектом, и очнись они или развяжись — сразу расскажут обо всём вышестоящим. Мужчина выполнял свою работу, и он сделал всё от него зависящее, чтобы не оставлять свидетелей без присмотра. Предатель, периодически поглядывая назад, прошёлся дальше по коридору, пока не остановился возле непримечательной стены, увешанной картинами и прочими декоративными элементами. Нажав одновременно на четыре непоследовательно разбросанных камня, он открыл проход, ведущий в непроглядную тьму. — Проходите. — Нам не положены, не знаю, факелы? — уточнил с нервозной улыбкой Сокол, с опаской смотря вниз и не видя ровным счётом ничего. — Мы же свалимся! — Опирайтесь на стену и идите. Дальше вас встретят. — Чтоб тебя, — в сердцах ругнулся наёмник, рассчитывавший на благосклонность если не стражника, так хотя бы Пристанища. Не ведая, что делать и как, с трудом что-то разбирая и ориентируясь в основном на интуицию, подводившую не единожды, Сокол на ощупь спускался по крутой лестнице прямиком в неизвестность. Делеан и Медея, не имевшие вариантов лучше, покорно следовали за ним. Проход, дававший хоть какой-то слабый свет, закрылся, оставив их в замкнутом и очень узком пространстве. Сокол, впечатлённый своей храбростью, а на деле испытывающий и без того расшатанные нервы на прочность, издал громкий выдох. — Дерьмо. — Сокол, пожалуйста, просто иди, — жалобно попросила Медея, кажется, тоже распрощавшаяся с нервами. — Как я буду идти, если даже не вижу собственного носа? — Как-то! Прошу... Мне здесь не по себе. — Медея, дай мне руку, — Делеан нащупал плечо Лиднер, повёл от него вниз и крепко схватил её ладонь. — Я держу тебя. — А меня никто не хочет подержать? — язвительно полюбопытствовал Сокол. — Если я свалюсь, вы споткнётесь о моё тело и тоже помрёте. — Умоляю тебя, не говори так! — вскрикнула Медея. — Ты драматизируешь. — Нет, я не драматизирую! — воскликнул наёмник. — После того, как мы помрём, нас сожрут черви, потому что никто не найдёт наши бедные тела. Нивров посчитают предателями, поскольку все решат, что Делеан сбежал. Стриго погибнет в лапах мерзкого Пристанища, и мы ничего не сможем с этим сделать! Солфас захлестнёт война из-за обычного недопонимания!

Птенчик, ты балабол. Меньше слов и больше действий.

— Если ты ещё не заметил, войны всегда происходят из-за недопонимания, — Делеан коснулся головы Сокола, отчего тот вскрикнул и прижался к стене. — Хватит пустословить. Иди. — Сущий, я когда-нибудь точно умру… Наёмник, игнорируя бешеное сердцебиение, начал крайне медленно продвигаться по лестнице ещё ниже. Он ступал на каждую ступеньку так осторожно и проверял её так тщательно, что любой ювелир, занимающийся украшениями, присвистнул бы от того, насколько это — осмотрительно и скрупулёзно. Наконец, впереди зажгли факел, и свет от огня, катастрофически не хватавшего, немного осветил окружающее их пространство, давящее сыростью, мраком и прескверным запахом. Женщина, принадлежавшая определённо к слугам — на это указывала её одежда с повязанным на ней фартуком, — не стала дожидаться команду и направилась по прямому коридору. Всем троим пришлось в срочном порядке ускориться, чтобы её догнать и не отстать. Потеряться в этой глуши равнозначно гибели. Большие крысы, пробегающие по лужам, с красными, налитыми кровью глазами, сверкавшими при языках яркого пламени; огромные паутины, свисавшие с низкого потолка, и крупные пауки с невероятно длинными лапками, а также валявшиеся скелеты — всё это откровенно пугало. Медея жалась к Делеану, который, в отличие от девушки, умудрялся сохранять невозмутимый вид. Наёмник старался тоже держать лицо и не подавать признаков страха, но это выходило худо: он шарахался практически от всего, особенно от пауков, переползающих от одного уголка в другой. Зато служанка, если и не чувствовала себя в подземелье как дома, то хотя бы вела себя совершенно спокойно, будто привыкла к таким гадостям и неоднократно ходила по самым злачным местам. Она молчала и не пыталась ни с кем завести беседу, пожаловаться на зловония или на любимую всеми крестьянами тему с никудышным Королём. При иных обстоятельствах её стойкость бы восхитила. Их дорога походила на бесконечный круговорот одного и того же: пауки, обглоданные кости, крысы и темнота — всё это смешалось воедино. Сокол перестал различать, где верх, а где низ, где право, а где лево. У него закружилась голова, и ему пришлось несколько раз останавливаться и переводить дух. Разумеется, служанка не тормозила, и Делеан подхватывал наёмника так же, как и Медею, таща обоих страдальцев почти на себе. Всё это продолжалось до тех пор, пока они не напоролись на тупик. Женщина, повторив такую же комбинацию, что и стражник, открыла проход, выведший всех людей и одного нивра в совершенно пустой и одинокий сад. Стоял только замотанный в плащ человек, ждавший новоприбывших. Дальше повторилось всё по-новому: очередной тайный вход, не отличающийся особой чистотой от предыдущего, затем загаженные переулки и долгий путь по местам, куда навряд ли совались даже стражники.

***

В ночи Пристанище, располагаясь на небольшом холмике, возносилось до небес. Острые куполообразные башенки, на концах которых красовались высокие пики, скрывались в облаках, словно Сущий и правда благословил это место, дабы оно несло его праведное слово. Вытянутая форма здания, издалека смотрящегося как что-то потустороннее, вызывала неясные эмоции, и единственное, что хотелось сделать при виде этого нечеловеческого тёмного ужаса — спрятаться в светлой комнате, взять в руку свечку и молиться так долго, пока не охрипнет голос. Пристанище находилось отдалённо от всех жилых домов. Его приличную территорию огородили невысоким забором — скорее данность, нежели реальная защита, и чтобы добраться до заветной лестницы, необходимо пройти сад, усаженный низкорослыми кустарниками и длинными деревьями. В данную минуту, пока команда, подчиняясь глупому героическому порыву, шла по вымощенной камнем дороге, даже травинка, шелестящая под ветром, вселяла в них невообразимый ужас. Человек, вызвавшийся довести их до ворот Пристанища, проследил, как они вошли внутрь, а затем испарился в ночи и оставил людей и нивра один на один со страшной постройкой, дающей людям почему-то надежду. — Вы можете ещё вернуться… — Боюсь, это не допустимо, — хмыкнул Делеан, плетясь за наёмником. — Спрячьтесь тогда. Вот тут, — Сокол указал на изящно сделанную скамейку, поставленную прямо под деревом, укрывавшем её кроной, — отличный вариант. — Не неси чушь, — Медея, не отходя от нивра ни на шаг, постоянно озиралась и, ожидая как минимум западню, подпрыгивала от любого звука. — Нас бы просто так не оставили в саду. — Склонен придерживаться этого мнения. За нами следят, и придёшь ты один — нас притащат следом. На данный момент наши судьбы переплетены. — Очень поэтично, чешуйчатый, — Сокол поднял голову, смотря на небо, которое заволокли тучи, — да только мне как-то не до поэзии. — Сущий! Медея пронзительно вскрикнула, и Сокол вместе с Делеаном, не теряя ни секунды, одновременно встали в защитную позу, прикрывая её своими спинами. Если на них действительно намеревались напасть, они сделают всё от себя зависящее — лишь бы обезопасить Лиднер, совсем растерявшуюся. — Что такое? — спросил наёмник, оглядываясь и не обнаруживая ни одну опасность поблизости. — Я… Мои нервы не выдерживают, — Лиднер, смутившись от своего поведения, неловко посмеялась. — Простите… Я решила, там, чуть дальше фонтана, сидит какой-то монстр, а это всего-то очередная статуя. Зачем… Зачем они нужны! — Навряд ли ради того, чтобы пугать, — предположил Делеан. — Ты прав. Но они отлично справляются с этой задачей. Они миновали фонтан, за которым виднелась злополучная широкая лестница, не придающая никакой уверенности. По бокам разместились две статуи, изображающие существ, напоминающих ни то людей, ни то драконов. Создания, к какому бы народу те не принадлежали, тянули вверх книги. Медея не ошиблась — они действительно пугали. В каком состоянии надо пребывать для создания чего-то настолько зловещего? Впрочем, учитывая, кто являлся главным в Пристанище, то не оставалось никаких вопросов: здесь уместно всё и неважно, что за этим по-настоящему таилось. Святой умел подавать любую ложь в красивой упаковке, а люди, открыто верящие в каждый его обман, рано или поздно переставали различать правду. Всегда ли так было? Маловероятно. Святой — это титул, данный по многочисленным рассказам самим Сущим, возжелавшим обезопасить своих детей от духов, создававших им кошмары и делавших всё ради уничтожения человеческих жизней. Сущий хотел, чтобы ему молились, ведь если он услышит о страданиях людей, то обязательно придёт им на помощь. Святой — это проводник между Сущим и человеческой расой. И если раньше на него возлагали огромные обязанности, с которыми тот должен справляться во благо народа, то теперь это фарс, потерявший своё первостепенное значение и ставший возможностью безнаказанно творить бесчинства. Нынешний Святой — позор, но люди, слишком доверчивые, не понимали, как тот прогнил. Для них он являлся ликом Сущего, и какая разница, что скрывалось за этой гиблой маской? Изуродованное в похоти и ненависти лицо? Гневный монстр, умело прячущийся под жалкой оболочкой и желающий поработить слабое сознание? Всё, что угодно, но только не человек, знающий о чувствах, морали и этике. Команда во главе с Соколом поднялась по лестнице и встала напротив красивых, с объёмным Солнцем, оплетённым венком и растениями, дверей, превышающих их по росту в два раза. В дневное время их всегда приглашающе открывали, а сейчас — ночь, и никто не ждал гостей. Конечно, это всего лишь видимость, и Пристанище предвкушало тот миг, когда к ним заявится человек, представляющий, по их мнению, особенную ценность для всего людского рода. — Благослови нас Сущий, — прошептала Медея. Делеан закатил глаза. — Благослови нас Создательница. Сокол коснулся рельефной поверхности, рассчитывая открыть дверь и войти, однако молниеносно одёрнул руку, когда кожу ощутимо обожгло. — Сокол? — Всё в порядке, Медея. Дайте немного времени. Он попробовал приложить всю ладонь, толкнуть и быстро отойти, только острая боль сразу же прошлась по всей его конечности, и наёмник невольно отпрыгнул. Сокол отвернулся, прижал к себе сильно покрасневшую кисть и согнулся в три погибели в надежде, что дискомфорт совсем скоро утихнет. — Сокол, ты… — забеспокоилась Медея, поглядывая на наёмника, скорчившего лицо. — Пожалуйста, откройте эту поганую дверь, иначе я её разломаю.

Хочешь эффектно появиться? Не то место и не тот случай.

Лиднер подождала, пока Сокол придёт в себя, и с вопросом обратилась к Делеану. У них в голове крутилась одна мысль, и они не решались озвучить её вслух. В глубине души оба полагались на магию наёмника, но прекрасно, за короткий промежуток времени, уяснили: ослабленный дух неровня Пристанищу, каким бы тот могущественным не казался в их глазах. И Сокол, играющий роль сосуда, был тоже, если не больше, подвержен всем магическим артефактам, обладающим хотя бы частичкой святой силы. По сути, Медея и Делеан могли рассчитывать только на себя, однако кто они по сравнению с людьми, специально подготовленными к борьбе с духами? Обычная преграда, не представляющая вреда. Лиднер первая набралась смелости, чтобы наконец-то разрушить иллюзию, где Сокол опрометчиво считал себя всесильным. — Я же говорила, это плохая идея. — Вынужден согласиться, — поддержал её Делеан. — Обратиться за помощью было всё же самым оптимальным решением проблемы. И мы его упустили. — Или хотя бы… — Я так полагаю, — Сокол перевёл внимание на товарищей, сверля их злым взглядом, — вы захотели сейчас потрещать вместо того, чтобы хоть что-то предпринять? — Сокол, мы… — Медея потянула к нему руку. — Всё с вами ясно! Никакой помощи в этом доме!

Нет-нет, ты же не собираешься…

Сокол не собирался никого убивать. Но он намеревался сделать кое-что другое. Игнорируя обеспокоенную Медею, всегда за него переживавшую, Сокол снова подошёл к прокля́той двери, порядком раздражавшей его недоступностью, и со всей дури толкнул её ногой, отчего той ничего не оставалось, как открыться. Он, стараясь не касаться поверхности, вошёл внутрь, и оживший инстинкт самосохранения принялся молить его поскорее отсюда убежать. В свой последний и единственный раз, когда Сокол очутился в Пристанище, он не успел ничего лицезреть. Теперь же перед ним простиралось огромное свободное пространство с высокими окнами, прикрытыми бархатными шторами, и с витражами прямо под расписным потолком, дающими холодный лунный свет. Их не прикрывала ткань — это кощунство. Они — искусство, где в подробностях запечатлели историю, как люди обрели веру в Сущего, спустившегося к ним с Небес. Сокол задрал голову, рассматривая огромные рисунки на потолке, из-за свечек и витражей плохо различимые, и сердце, суматошно забившееся от напряжения в груди, кольнула неведомая сила. Его дыхание затруднилось, ему пришлось отступить, и он с удивлением увидел расставленные в идеальной последовательности деревянные скамейки для верующих. А впереди, расслабленно сидя на высокой ступеньке, разместился в неизменно пышном одеянии и с золотистым венком на чёрных с редкой проседью волосах Святой, небрежно перебиравший перья оуви, лежащего почти в его ногах. До этого он изучал книгу, а теперь, с появлением гостей, отвлёкся от своего занятия. Мужчина с таинственной улыбкой, напоминавшей оскал хищника, следил за наёмником и чего-то определённо от него ждал. — Вы… — Сокол, нет! — крикнула ему Медея, когда тот дёрнулся. Наёмник со всех ног ринулся на Святого, не взволнованного тем, что его могли схватить. С каждой секундой потолок, стены и пол — абсолютно всё в этой постройке давило на Сокола, оказавшегося по ощущениям буквально в самом пекле. Его как будто подвесили над костром и коптили до углей, медленно превращая в готовое и сытное мясо. — Сокол! — Нет, Медея, не иди за ним! — взмолился Делеан — и в пустоту. Медея бросилась за Соколом, шатающимся из стороны в сторону, и из тени вышли праведники, прилежно охранявшие хозяина. Они без труда заломили её хрупкие руки за спину и полностью обездвижили, поставили на колени и заставили смотреть. Смотреть и ждать. Делеан, в отличие от Лиднер, сопротивлялся: ему удалось даже ранить особо агрессивного человека, идущего на него практически тараном. Но маленькая невнимательность, ошибка — и его быстро повалили, так больно стянули запястья, что наверняка после останутся следы, которые будут проходить очень долго. Его серебристые волосы грубо схватили в охапку, голову подняли, а после впечатали её в пол — для профилактики, дабы нивр больше не удумал заниматься самоуправством. Сокол не обращал внимания на происходящее сзади. Он наплевал на друзей, идущих за ним до победного и сейчас лежавших из-за него под чужим гнётом — такие бесполезные и отчаянно верившие в победу над людьми, троекратно превышающих их по силе. Для него существовал только Стриго, прижатый чужой рукой к ступеньке. А ещё Святой, отдавший приказ праведникам не подходить. Он так самоуверенно себя вёл, будто знал, что в безопасности. Ноги Сокола, шагающие по его воле, задрожали и перестали чувствовать под собой опору. Он замедлялся, пока не свалился на пол и не начал медленно ползти до Святого, всё наблюдающего за ним и ухмыляющегося. Это — жалкое зрелище. Позорище. Сокол разозлился, а теперь валялся и бессмысленно тянулся дрожащей рукой до главы Пристанища, которого мечтал испепелить. Только единственное, что Сокол действительно мог сделать — так это стонать от жара, проходящего по всему телу, и от боли, короткими и сильными волнами бившей по мозгам, отказывающимся думать. Его кожа будто пузырилась от Солнца, присутствующего в росписи и витражах, от ауры и энергетики, свойственной Пристанищу. Наёмник не открывал глаза, зная, что ничего не увидит — всё застилали слёзы. Сокол, держа на последнем издыхании голову, окончательно свалился прямо перед ногами Святого. Он потерпел полное поражение. В наступившей тишине слышалось тяжёлое дыхание Делеана и Медеи, одинаково недоумевающих о дальнейших действиях главы Пристанища. Их грудь быстро опускалась и поднималась. Они наблюдали, не способные на большее. — Сокол, — Святой, мягко проведя по тёмно-русым волосам наёмника, слипшимся от пота, коснулся клейма, подаренного его праведником, и зацокал языком, порицая поведение своего цепного пса. — Ты оставил у меня сумку. Я не имею страсти смотреть в чужие вещи, но, признаюсь, у меня есть особая любовь к тебе, дитя. Мне интересно всё, что с тобой связано. — М-мой… сп… — Тш-ш, — Святой осторожно приложил длинный и тонкий палец к губам, намекая оклемавшемуся оуви не прерывать его. — У тебя ужасный вкус на нижнее бельё. Это не дело. Такой особенный ребёнок заслуживает только лучшего. — Что вам от нас нужно? Что вам нужно от него?! — завопила Медея, пытаясь вырваться, но праведник взял её за шею и больно надавил, заставляя замолчать. — Сэр Э́лдвит, прошу вас, мы не дикари, чтобы затыкать леди, — Святой, не поднимаясь, положил руку на грудь и сделал лёгкий поклон. — Почему же ты решила, дитя, что мне от вас что-то нужно? — Тогда отпустите нас! — повысила ещё больше голос Лиднер, когда праведник ослабил хватку. — Мы не представляем для вас ценности! Его Преосвященство задумался. Он намеренно уронил книгу на спину оуви, от удивления охнувшего и захныкавшего от тяжести, доставлявшей боль. Святой внимательно глянул на Медею, хмурившуюся и не сдающуюся даже будучи в проигрышном положении, насмешливо улыбнулся и перевёл внимание опять на Сокола — то ли мёртвого, то ли живого. Признаться честно, ему совсем не нравилось, что в этот раз одержимое дитя так быстро сдалось. В прошлый раз Святой запомнил их встречу слишком хорошо, и он лелеял этот эпизод, как самое дорогое сокровище. Ему хотелось вновь лицезреть строптивость Сокола, его лицо, искажённое в гневе, каждым нервным окончанием ощущать исходившую от него бешеную энергетику закрытого в теле духа, и слышать его совсем некультурные ругательства, будоражившие кровь. В конце концов, дитя должно кусаться, чтобы его приучить. Иначе в чём интерес? — Я разъясню. И всё же… — Святой поднялся, отдав приказ, и два праведника небрежно подхватили Сокола. — Моя сегодняшняя публика обладает редким даром молчать, но, так уж и быть, спрошу вас, дети: часто ли вы слышали об одержимых? — Мы слышали только о сумасшедших людях, — ответил Делеан, облизывая окровавленные губы и морщась от противного привкуса, — превышающие свои полномочия. — Во дворце поймут, что мы исчезли, и, когда всё выяснится, вас посадят! — угрожала Медея, разозлённая поведением Святого, игнорировавшего правила приличия и ведущего себя как настоящий монстр — хуже любых духов, родившихся из тьмы и умеющих исключительно убивать и причинять страдания. — Вы нарываетесь на серьёзный конфликт с ниврийским народом! — Политика давно перестала играть важную роль в нашем мире, — нарочито печальным голосом произнёс служитель Пристанища, устремив серые глаза, в дневное время наверняка сливавшие с бледной кожей, а сейчас выделявшиеся безумным блеском, на Лиднер. — Те, кто цепляется за неё, лишь пешки в руках порока. Наши страхи низменны, как и желания. Единственное, что должно нас волновать — это просвещение. Отсутствие баланса. Не переживайте, мы его добьёмся. Святой встал на предпоследнюю ступеньку алтаря и грандиозно развёл руки в стороны, чем стал похож на дракона, взмахнувшего своими мощными крыльями — как на огромном витраже позади него, на котором изобразили Сущего ровно в такой же позе. — Вы не задавались вопросом, почему же славное дитя не умирает? Почему он ещё не превратился в пепел, как все ему подобные? Одержимые существовали всегда, но такой одержимый… — Святой в предвкушении облизнул тонкие губы. — Он особенный. Он — создание Сущего и потомка Праотца, а его кровь… Вот он Канфар, посланный нам свыше, чтобы мы вкусили тот самый запретный плод и возвысились над всеми созданиями, бродящими под Солнцем! — Вы безумны! — в изумлении сказала Медея, с ужасом взирая на монстра в людской оболочке. — Он обычный человек! Не трогайте его! О вас узнают и казнят, клянусь вам! — Дитя, разве уместно говорить о безумии в священном месте? Праведники грубо поставили Сокола на колени. Первый завёл его руки за спину, а второй положил на плечо ладонь, планируя в случае чего применить к нему насилие — иначе работать они, обученные чуть ли не с самого детства, не умели. Постепенно приходя в себя, Сокол с трудом различил вдалеке силуэты Медеи и Делеана, находившиеся в более плачевном состоянии, чем он. В короткое мгновение вспомнив пережитые события, наёмник широко открыл глаза. — Ч-что… Он попытался дать отпор, выбраться из чужих рук — и безуспешно: с каждым движением его кисти сдавливали только сильнее. Третий праведник, вовремя подошедший, достал уже порядком надоевшее Солнце, и Сокол, испуганно завертевшись от исходившего от него жара, покорно опустил голову, не в силах противостоять обидчикам. Он — как жалкий зверёныш, поджавший хвост из-за опасности, на которую мог только слепо пялиться. И ему ничего не оставалось, как смиренно принять свою слабость. — Ненавижу… — прошептал наёмник, внутренне прорываясь вонзиться зубами в плоть Святого и убить его, заставив задыхаться в крови. — Сокол, ты в порядке? — Медея?.. А где… — Ты очнулся. Какая радость, — служитель Пристанища похлопал Сокола, попытавшегося его укусить, по щеке и потрепал непослушные волосы, тщательно огладив макушку. — Мне нравится, когда ты сопротивляешься. Это добавляет тебе шарма. — Я вырежу… — Разумеется, — Святой, плотоядно улыбнувшись, повеселев от пробуждения наёмника, достал кинжал с кожаной, богато отделанной рукояткой и, присев перед ним, изучающе медленно провёл лезвием по рубахе Сокола, с лёгкостью разрезая тонкую ткань. — Навряд ли у тебя останется шрам, ведь ты — особенный. — Какого… Что вы… Зачем! — Сокол, — Медея, не утихая, опять начала дёргаться назло праведнику, скрутившему её. — Сокол, не позволяй ему коснуться себя! Он безумец! — Медея! — Позови его! — она подразумевала духа. — Пожалуйста, Сокол, ты должен!.. — Твои друзья совсем не понимают, не так ли? — нарочито удручённо прошептал на ухо наёмнику Святой, тихо посмеявшись. — Не знают, как всё устроено, как тяжело бывает воспользоваться собственным даром в священном месте. Но мы покажем им. И заставим их понять. Лезвие глубоко проникло в кожу и вызвало у Сокола судорожный вздох с последующим истошным криком, разнёсшимся по всему Пристанищу. Оно неспешно, будто издевательски, шло дальше и совсем скоро образовало неровный круг с обильными кровоподтёками, на которые Святой смотрел ненормально и с садистским обожанием. — Хватит! Пожалуйста, — не унимался Сокол, не в состоянии терпеть одновременно жар, исходящий от стен помещения, и невыносимую боль от кинжала в измученном теле. — Умоляю! Святой остановился, провёл подушечкой пальца по стекающей крови и приложил к губам, вкушая то, о чём грезил так долго. Рецепторы языка уловили горьковатый вкус, отдающий чем-то новым. Это — что-то особенное, пробуждающее внутри спрятанные силы, приятно тревожащие и окрыляющие. Казалось, весь мир — ничто по сравнению с этим неповторимым человеком, одержимым духом. Все обязаны трепетать перед ним, поклоняться ему, чтобы он делился с ними своим богатством, возрождающим людей из пепла. Метафорично, разумеется. В мгновение ока кровь, будто общающаяся с главой Пристанища, вызвала экстаз, впервые в жизни подаривший ему столь сильные эмоции, от которых он моментально стал зависим. Рана начала медленно затягиваться, а кровь — испаряться, и тогда Святой, проведя кинжалом ещё раз, примкнул к коже и испил щедро стекавшую из глубокого пореза жидкость прямо так, уже не заботясь, что за ним кто-то наблюдал. Он поднялся выше, к кадыку Сокола, испачкал его багряными разводами, оставил хаотичную рану на щеке и поспешил её зализать. Святой, не убирая руки с шеи, впился в чужие сжатые губы — достаточно требовательно и агрессивно, чтобы прокусить их и снова слизать кровь, ставшую в короткие сроки самой желанной. Не выдержав, Сокол со всей дури ударил его лбом, и Святой, с помутневшим рассудком и широкими зрачками, ошарашенно отстранился. — Клянусь… если ты… — наёмник отплёвывался и откашливался, избавляясь от чужих слюней во рту, от которых с каждой секундой становилось ещё более противно и тошно. — Я… Я выберусь и лично прикончу тебя! Святой, вернув ясность ума, натянул новую улыбку и невозмутимо воззрился на третьего праведника, следившего, как и два других, за неугомонным Соколом. — Принеси Канфар. Сегодня великий день! Мы все испробуем этот плод! Взяв на лезвие кинжала толстую капельку ещё не испарившейся крови, служитель Пристанища вальяжно преодолел разделявшее их расстояние и приблизился к Медее, с неверием и одновременно с опаской таращившейся на него. Она не углядела, что чудовище делало, но она слышала крики Сокола и угрозы, и ей этого сполна хватало, чтобы убедиться в очередной раз в неадекватности человека, преследующего дикие цели. Почему Медея не сказала стражнику поднять тревогу не через два часа, а раньше? Почему она не рассказала ему и половины правды? Тогда это вызвало бы ещё больше вопросов, порушивших бы её непродуманный план. Не придержи Лиднер язык, она бы всё испортила своей чрезмерной открытостью, а иначе… Сейчас ей приходилось рассчитывать только на ум людей. И не было никаких гарантий, что кто-то поймёт, о чём по-настоящему она говорила. По скромным наблюдениям Святого, выбравшего её первой, она не походила на дитя, покорившего его необузданной силой. Да, её попытки борьбы он оценил по достоинству, однако этого всё же недостаточно для заполучения его внимания. Тем не менее, девушка, при всей никчёмности, заслужила дар Сущего, с которым мужчина готов был так щедро поделиться. Ей стоило его благодарить. Святой требовательно приставил кинжал к её рту, и Медея, скривившись, отвернулась. — Попробуй. — Я не буду… Я не буду это пробовать! — Ты будешь, дитя. Я настаиваю. — Хватит её пытать! — гаркнул Делеан, за что получил от праведника пинок в спину. — Х-хватит… — Делеан… — Медея со слезами, стекавшими по щекам, повернулась к нему, испытывая боль от его страданий. — Все мы дети Сущего, — буднично заключил Святой. — Но, к сожалению, не все заслуживают его даров. Он, грубо вцепившись пальцами в её подбородок, развернул к себе и куда более аккуратно провёл лезвием по губам девушки, размазывая кровь. Лиднер, невольно облизнувшись, замерла, а через мгновение её зрачки расширились. Что-то промелькнуло перед ней — неподвластное, сильное, стремительно растущее из чёрно-фиолетового пятна, и она быстро заморгала, избавляясь от наваждения и от странного ощущения, действующего на неё противоестественно. — Чувствуешь? Это оно. Наше благословение от Сущего, посланное через дитя, — со страстью прошептал Святой. — Жаль, дитя совсем не хочет этого признавать. А что касается тебя? Признаешь ли ты его мощь? Медея чувствовала — и физически, и морально, — но не считала кровь благословением Сущего. Это — проклятие, носимое Соколом каждый день, изменявшее его и уничтожавшее. Она не желала быть связанной с этим кошмаром, поэтому Лиднер, отказываясь глотать названный дар и уподобляться монстру, выплюнула его на чистый пол. — Никогда! Я не стану такой же, как ты! Я не чудовище! Люди не должны пить кровь других! — Ты, видимо, меня совсем не слушала. Святой вновь взял её за подбородок и скептически покрутил в разные стороны. Он рассматривал каждую деталь на её лице, подмечал недостатки: неровные и слишком тонкие губы, крупные уши, обилие тёмных веснушек — куда больше, чем у одержимого дитя. При всех нюансах, служитель Пристанища признавал в ней изюминку, делающую девушку по-настоящему прекрасной. А этот насыщенный рыжий цвет, которым Сущий наделил её чудесные вьющиеся волосы, любого бы заставил перед ней трепетать. — Ты красивая. Медея плюнула в него. Святой, сдержанно, без единой эмоции, достав шёлковый белоснежный платок, вытер с щеки плевок. Казалось, его не заботил сотворённый девушкой проступок. Он даже оценил её дерзость, на миг увидев в ней одержимое дитя, поступившее бы аналогично. Не зря утверждают, что люди переманивают привычки тех, с кем общаются. — Красивая, но с характером. Такие окупаются. Ты бы стала уникальной для тех, кто любит строптивых. — Если прикоснёшься к ней ещё раз хоть пальцем, — угрожающе процедил Делеан, вперившись в мужчину презрительным взглядом, — я перережу тебе глотку. — Люди любят экзотику, — пространно поделился Святой, как профессионал, умеющий торговать людьми и не только. — За нивров в качестве домашних зверушек отдадут целых три мешка глет. Неплохая цена, не правда ли? — Я советник своего народа, и если я внезапно исчезну… — Ах, у меня аллергия на всякого рода советников, — печально заключил Святой, театрально помахав ладонью. — Меня не волнует. Отрезать язык — и нет проблем. — Вы не просто безумец, вы садист! Он повернулся к обозвавшей его Медее со смешанными эмоциями, трудно поддающиеся распознаванию. Ей стало жутко. Она возжелала провалиться сквозь землю, лишь бы забыть эти серые смертоносные глаза, бьющие острее кинжала и проникающие глубоко внутрь, в самую душу. — А кем являешься ты, дитя? Смогла ли ты за всю свою жизнь найти ответ? — Неважно, кем я являюсь, — огрызнулась она, бесполезно дёрнув одной рукой. — Важно лишь, что я не пью кровь друзей и не оцениваю людей для продажи в рабство! Я не притворяюсь хорошей, чтобы наивные прихожане ходили ко мне и молились через меня Сущему в надежде получить его помощь! А вы… Вы отвратительны! Святой рассмеялся, и этот смех, пропитанный собственным превосходством, вызывал неконтролируемую дрожь от никудышности перед тем, кто так легко мог втоптать в грязь. Речь девушки равнялась для него похвале, полной восхищения и благоволения его талантам. Он вытер выступившие в уголках глаз слёзы и, сложив руки перед собой, как истинный служитель Пристанища, одарил её снисходительной улыбкой. — Я продам тебя первой, дитя. Людям понравится сильная леди, особенно если эта леди имеет острые зубки, — со знанием дела поделился Святой, оценивая Медею и изрядно помятого Делеана. — Нивр будет вторым. А мой новый любимчик останется со мной. — Нет… — Медея замотала головой, не веря чудовищным словам мужчины, рассуждающего так, словно они товар, а не живые создания. — Вы не посмеете! Нас будут искать! Вы… даже не представляете, что с вами произойдёт, если ваши злодеяния всплывут на поверхность! — Конечно. Но к тому времени, — Святой легонько коснулся указательным пальцем кончика её носа, — вас уже здесь не будет. — Вы жестокая мразь! — не щадя чувства главы Пристанища, проголосила Медея. — Мерзкая свинья! Тварь! — Может, твой язык тоже следует отрезать? — повернувшись ко всем спиной и заведя назад руки, Святой задал в пустоту риторический вопрос. — Впрочем, мало кому понравится такое красивое дитя без языка. Негоже лишать тебя столь уникального дара. Иначе как ты будешь удовлетворять своих хозяев? Позади начался переполох, вызвавший много отвлекающего шума. Святой, особо на него не реагируя, преждевременно отойдя на безопасное расстояние, развернулся к пленникам лицом, скучающе наблюдая, как нивр, избавившись от праведника, наседавшего на него, юрко схватил у него меч и, откатившись к стене, выставил оружие перед собой. Эта самооборона была достойна похвалы, и Святой, растянув ещё шире такие же бледные, как и его кожа, губы, похлопал в ладоши. — Браво! Безумство, граничащее с самоотверженностью! Как славно. — Отпустите нас, — не отрываясь от мужчины, Делеан держал других праведников подальше от себя. — Иначе я вас всех убью. Святой, наигранно расширив в ужасе глаза, приложил ладонь к приоткрытому рту, а после — к груди. Быстро устав от театральной показушности, он вернул себе прежний, отнюдь не дружелюбный оскал. — А что, позволь полюбопытствовать, ты будешь делать дальше? — Дальше я заберу своих друзей, и мы уйдём отсюда. — Правда? — Святой удивлённо зацокал. — Тебе так дороги эти люди? Люди, лишившие твой народ магии и обрёкшие его на вечные мучения? — простодушно продолжил давить на больное он, прекрасно отыгрывая роль сочувствующего собеседника. — Стоит отдать должное, наш советник не такой бескорыстный, как ты. Делеан, охваченный адреналином и уверенностью вытащить из Пристанища всех спутников, не понимал, чего добивался чудовищный человек, не проявляющий никаких признаков страха. Святой должен, как и любой на его месте, запаниковать и попросить о пощаде, а не проявлять такое равнодушие к нивру, стоявшему перед ним с оружием и убедительно угрожавшему ему. Делеан, крепко стиснув рукоять меча, увидел, как праведник, державший Медею, совершенно спокойно принял от Святого кинжал и без лишних вопросов приложил лезвие к горлу девушки, готовясь в любой миг по приказу перерезать его. — Как думаешь, — обратился к нивру служитель Пристанища, когда-то поклявшийся оберегать каждую душу, ходившую под Солнцем, — ты успеешь убить нас быстрее, чем юное дитя испустит последний вздох в нашем бренном мире? — Делеан… — Лиднер, тяжело сглотнув, сморгнула слёзы и вымученно улыбнулась ему. — Убей их. Освободи Стриго и Сокола. Пожалуйста… Не забывай, тебе нужно заключить мир между народами… Сделай это! — Нет, не надо! — взмолился Сокол, беспомощно, как и нивр, следя за разворачивающимся кошмаром. — Они всё равно нас убьют! — Делеан… — Так что, дитя на распутье, каков будет твой окончательный вердикт? Делеан, растерянно переводя взгляд с Медеи на Святого и обратно, выронил меч, упавший со звоном на камень. Он неоправданно приумножил свои способности и силы, мизерные по сравнению с этим человеком, знающим, на что надавить. Рядом со Святым Делеан — никто, и эта бесполезность быстро сжирала его и сводила на нет все усилия. — Делеан… — полушёпотом проговорила Медея, и нивр её услышал. — Зачем… Он не мог так глупо расстаться с Медеей, жертвовавшей собой ради их спасения. У неё — свои планы, и кто он такой, чтобы мешать им воплотиться? У неё были надежды, и Делеан никогда бы не простил себе, если бы они так жестоко оборвались. Из-за него. Если Лиднер погибнет, то исчезнет всякий смысл. Даже заключённое соглашение между Королевствами станет для него лишь поводом, чтобы напиться. Впервые в жизни. Нивра, больше не сопротивляющегося, опять повалили на пол и избили, пока из носа обильно не потекла кровь. Делеан терпел, ведь только покорность могла их всех спасти. — Делеан… — Прости… — на грани сознания пролепетал нивр, когда удары перестали на него обрушиваться с завидной регулярностью. — Я разочаровал тебя. — Нет! Нет, это… Это не так! — Посмею вмешаться, — Святой вновь сложил перед собой руки, искренне полюбив это движение, — но именно милосердие способно возродить наш мир из пепла разрухи и пороков. — Заткнитесь! — истерично завопила Медея, брыкаясь и пытаясь хоть как-то ударить праведника. — Если бы вы так считали, вы бы проявили милосердие к нам… а вы… Вы творите бесчинства! — А вот грубость лишь утягивает нас… — Ваше Преосвященство! — Чего тебе, сэр Ро́дбиз? Тебе поручено принести Канфар и… Святой развернулся на голос цепного пса. Оуви, такой неприметный, что никто бы не обратил на него внимания, будь он даже перед глазами у всех, придерживал на костлявом плече висевшую сумку Сокола и крепко держал подрагивающими пальцами канделябр с горевшими свечами, пока стоял возле штор — старался, по крайней мере, насколько позволяла ему верёвка, привязанная к длинной скамье. Праведники, схватившие Сокола, проворонили, когда это мелкое создание, скрываясь в тени, проскользнуло позади них. А сейчас подходить к нему, дабы вырвать из его рук канделябр, — ещё дороже. Оуви нестабильны. Тем более когда напуганы. — В-вы от-тпустите м-моего с-спасителя, м-мисс и м-мистера! Ин-наче… Инач-че я в-всё подожгу! — Стриго… — не веря зрению, вяло позвал его Сокол, к своему стыду тоже не услышав, как оуви промышлял за их спинами. — Стриго, подожги! — подбодрила его Медея. — Пусть всё сгорит! — Ваша раса должна быть более кроткой, — отметил Святой, перестав улыбаться. — Так почему же ты смеешь подвергать опасности жизнь своего хозяина? — Стриго, ты мой друг. Я не твой хозяин! — Чистая ложь. Вы, оуви, всего лишь рабы, — Святой медленно подходил к напуганному Стриго, не понимавшему, куда себя деть и кому внимать: Соколу, служителю Пристанища или Медее. — Если ты это сделаешь, то пожалеешь. Знаешь, почему? — Не смей ему угрожать! Стриго, взволнованно, совсем мельком, глянул на заступавшегося за него Сокола, борющегося с праведниками, скрутившими его, и снова сконцентрировался на Святом. — П-почем-му? — Потому что ты погребёшь тут своего спасителя, глупое дитя. Он не сможет сбежать. — Стриго, он врёт тебе! — присоединилась к Соколу Медея, игнорируя ударившего ей в поясницу праведника. — Не слушай его! — Думаешь, она говорит тебе правду? — мягко полюбопытствовал Святой. — Она, полная пороков, отрицающая свою истинную роль? — Стриго! — позвали его одновременно Медея и Сокол. — Я не умею врать. Я служу Сущему, а Сущий не терпит лжи. Если ты это сделаешь, дитя, то ты не станешь героем. Ты будешь убийцей. Оуви прижал ушки к голове. Опять появились эти противоречия, мешавшие ему принять действительно правильное решение, которое привело бы его к успеху. Как бы на его месте поступил Сокол? Он бы рискнул всем ради спасения друзей. Даже сейчас наёмник, осознавая нулевые шансы на победу, пришёл за ним, невзрачным оуви, презираемым всеми, чтобы вытащить его из лап монстра, укравшего Стриго из королевского дворца. Его спаситель — хороший человек, пускай он и совершал ошибки и часто не следил за словами, иногда обижавшими. Хорошим человеком являлась и Медея. И Делеан, пускай он и нивр. Они все здесь оказались ради него. Будь они злыми, пожертвовали бы они собой? Навряд ли. Значит, наседка ошибалась в людях. И старейшина — тоже. Все они были неправы! Стриго слишком долго и много боялся пустяков. Он накручивал себя, зачастую беспричинно, и постоянно подводил Сокола, вынужденного вытаскивать его из неприятностей, но теперь… Теперь у него появилась реальная возможность спасти их всех. Оуви был Стриго, преемником великого Стриго, заслужившим в племени уважение. Он, как и предок, тоже сможет преодолеть все страхи, чтобы доказать каждому злому человеку, что он — оуви, который больше ничего не страшится. — М-мой с-спаситель… Я… Я б-буду г-героем! — Нет, Стриго, прошу!.. Оуви приблизил горящую свечу к шторам, и Святой, оказавшись рядом, сцапал его за шкирку. Шторы вспыхнули мгновенно и озарили Пристанище огнём, беспощадно пожирающим всё на своём пути, а сама свеча, упав на пол, откатилась к деревянным скамьям. — Глупое создание! — впервые за всю продолжительную встречу повысил голос Святой. — Смотри, что ты наделал! Святой ударил Стриго, прижимающего маленькие руки к голове с простой целью защитить себя, и жестоко дёрнул его за крыло, отчего тот пронзительно закричал. — Оставь его в покое! Оставь! Сокол, заметавшись, вырвался из хватки одного праведника и вмазал ему, пока тот был дезориентирован. Он впечатал кулак в живот другому цепному псу Пристанища, собиравшемуся повалить его на холодный камень, и отполз от них. В данную секунду Сокол, не управляя собой, думал лишь о том, чтобы как можно быстрее обезопасить от Святого Стриго. — Стриго! Стриго!.. — М-мой с-спаситель! Я в-вас... люб-б… Святой, грубо отбросив тонкие руки оуви, заграбастал удобнее его голову и почти на весу свернул ему хрупкую шею. Безжизненное тело с шумом упало на камень, и этот звук стал единственным значимым в помещении. Всё сузилось до Стриго, до его головы, повёрнутой неестественно в сторону, до его застывших больших янтарных глаз, непривычно потухнувших и потерявших блеск. Не играли никакого значения огонь, разрастающийся с каждой секундой, новая потасовка между Делеаном, Медеей и праведниками. Сокол с, кажется, остановившимся сердцем смотрел только на маленького оуви, хотевшего всего лишь стать героем, и внутри что-то навсегда рухнуло. — С… Стри… Стриго… Отныне Стриго не вернётся домой, не расскажет Соколу очередную историю о племени, о старейшине, знавшей на удивление много вещей. Он никогда не прижмёт ушки, не посмеётся и не назовёт его «мой спаситель». Стриго не достанет ему фрукт, не будет спать с ним в одном спальном мешке. Он не вытащит их из тюрьмы, не приготовит фирменные блюда, не поддержит, когда будет плохо. Его больше нет. Стриго… больше нет. Он лежал на полу. В Пристанище. И не двигался. Он… умер. На левой руке вспыхнули фиолетовые спирали, охватившие всё тело. Вихрь неконтролируемых эмоций, обжигающих куда сильнее, чем Солнце и Пристанище, поднимался в его груди. Сокол отрицал. Ему было проще поверить в какую-то ошибку, в неудачное стечение обстоятельств, но только не в правду, от которой сердце хотело остановиться. Сокол схватился за растрепавшиеся волосы, поднявшиеся слегка в воздух, и чуть не вырвал их с корнем. Он согнулся пополам, пока магия поглощала его, желая исполнить его просьбу — скрыться отсюда, пропасть и никогда больше не чувствовать эту ужасную боль и невыносимую пустоту, выворачивающую наизнанку.

Нет-нет… Ты… умрёшь! Успокойся!

— Какое великолепие… Святой, заворожённый нестабильным Соколом, также забыл про всё безумие, творившееся вокруг. Он ненавидел магию, а люди, обладающие ей, вызывали у него презрение. Но эта… Она иная. Ослепительно красивая, такая опасная и манящая. Что-то внутри жаждало прикоснуться к магическим потокам и раствориться в них на веки вечные.

Сокол… ты убьёшь всех! Подумай о Медее и Делеане!

Сокол впечатал кулак в камень, расколовшийся под воздействием магии, и от него пошли чёрно-фиолетовые щупальца, постепенно уничтожающие пол. Наёмник, промчавшись мимо Святого, восхищённо наблюдавшего за ним, упал на колени перед Стриго, схватил его лёгкое тельце и трепетно прижал к себе. Сокол жаждал почувствовать его дыхание и сердцебиение, однако ничего не указывало на бесценную жизнь, сохранившуюся в оуви. Он отстранил от себя Стриго, чья голова тряпичной куклой упала назад, и поцеловал его в лоб, а затем снова обнял так сильно, что любому бы стало больно. Но только не мертвецу. Слёзы сами потекли по щекам. Сокол не верил в этот ужас, всё не заканчивающийся и продолжающий на него напирать, давить, убивать, лишать близких ему существ. Стриго не должен умереть. Сокол и так потерял слишком многое! Почему он снова переживал потерю? Неужели наёмник так насолил прокля́тому Сущему, что тот решил поиздеваться над ним? Неужели Стриго, самое невинное и доброе создание, никогда никому не вредившее, заслуживал его злость? Неожиданно открылись двери Пристанища, подул сильный ветер, больше раззадоривший устроенный пожар, и внутрь ворвались стражники под командованием нового командора. — Ви́лард Аре́йн! — не удосужившись назвать звание служителя Пристанища, мужчина, облачённый иначе, чем его подчинённые, обратился к нему по имени и фамилии. — Вы обвиняетесь в покушении на главнокомандующего королевской армии Мавора Адъяра, а также в похищении ниврийского советника и его сопровождающих! Вы вправе хранить молчание! Это — конец всему. Конец Пристанищу. Конец Святому. Конец его деспотичному правлению. И конец разврату, который он посеял в своих верующих. Святой, проходя мимо горевших скамеек, как будто прогуливаясь в последний раз по Пристанищу, ставшим продолжением его души, вышел прямо из дыма и встал напротив советника, вошедшего вместе со стражниками. Он отвесил ему глубокий поклон и сложил перед собой руки как перед прихожанами, когда готовился принять их грехи. — Сдаюсь на ваше попечение, господин Мо́риа. Надеюсь, вы довольны, что наконец-то исполнили давнюю мечту. Как считаете, ваша жена гордилась бы этим поступком? — В кандалы его, — сказал Вестейн, взирая в серые глаза напротив, не раскаивающиеся в содеянном. — И в тюрьму. — Значит, не гордилась бы. Какая жалость. Стражники арестовали охотно поддающегося им Святого и всех праведников и вывели их как можно быстрее из горящего здания. Делеана и Медею, прикрывая, тоже повели прочь из Пристанища на безопасную улицу. Но Лиднер, задержавшись, крикнула советнику: — Ваша Милость, там Сокол! — Сокол? — изумлённо переспросил он. — Его надо спасти! Командор, стоявший рядом, схватил, — совсем забыв из-за экстренной ситуации про правила приличия при общении с вышестоящим, — советника за руку, останавливая от необдуманного поступка. — Ваша Милость, туда больше нельзя! Слишком опасно! Он не внял его предостережению. Пробираясь сквозь густой дым, Вестейн с трудом ориентировался в пространстве. Ему пришлось прикрыть рот и нос рукавом одежды и пригибаться, чтобы не задохнуться раньше положенного. Увидеть силуэт человека оказалось достаточно проблематично, однако он смог. Сокол, сидя как изваяние с оуви на руках, не походил на живого человека. Он не шевелился, только дышал — редко и рвано. Наёмник определённо задыхался от гари и тяжести, навалившейся в лёгких, — и всё равно продолжал находиться в самом эпицентре, будто рассчитывая погибнуть. Собственно, он и правда обрёк себя на смерть. Вестейн сразу всё понял. Он, домчавшись до Сокола, положил ладонь ему на плечо и мягко потряс, стараясь привести его в чувства. — Тебе нельзя оставаться! Пойдём. — Я не хочу. — Сокол, я не дам тебе умереть. — Тогда мы умрём вместе, — равнодушно заключил наёмник, раздражённый появлением Вестейна.

Не веди себя как ребёнок! Подними задницу и сваливай отсюда!

— Сокол… Витражи и окна треснули, и осколки со звоном посыпались на пол. Огонь выбрался на улицу, как чудовище, которому было мало поглотить только одно святое место, давно погрязшее в пороках.

Я тебя самолично прикончу, если сейчас не спасёшь свою шкуру! Ты думаешь, от твоей смерти кому-то станет лучше? Подумай хоть раз в жизни не только о себе, но и о других.

Вестейн заставил подняться безынициативного Сокола, прижимавшего к груди мёртвое тело Стриго с висевшей с его ноги обгоревшей верёвкой. Им пришлось держаться ближе к стене, когда они покидали полыхающее Пристанище, и обходить падающие ошмётки от штор, преграждавшие им путь вместе с пыхнувшими скамейками. Выбравшись наконец на улицу, Сокол, подавляя рыдания, задрал голову — к небу, давно заволочённому тёмными тучами, подставляя лицо лившему дождю, будто тоже оплакивавшему понесённую потерю. Святой, бодро шагающий со стражниками, совершенно не огорчившийся уничтоженному Пристанищу, зациклился на Соколе, и наёмник, ощутив шестым чувством обращённое на него внимание, заметил его гордую фигуру. Мужчина выглядел как победитель невзирая на предстоящую казнь, которая навсегда избавит Солфас от его существования, и такое высокомерное поведение невероятно злило Сокола, рвавшегося добраться до него и убить, как тот убил Стриго. «Я умру, но останусь в твоих воспоминаниях. Ты будешь помнить меня, пока не испустишь последний вздох. Я буду твоим личным ужасом, преследующим в темноте. Теперь я навсегда связан с тобой», — будто говорил Святой, гадко улыбаясь и не отрывая от наёмника ехидного взгляда. Сокол до боли стиснул зубы. Он хотел уничтожить его, заставить глотать собственные органы, чтобы мужчина достаточно намучился, прежде чем скончаться. Однако Сокол отвернулся, лишь бы не видеть этого монстра, превращающего его в такое же чудовище, и сморгнул подступившие слёзы. Вестейн, проявляя невиданную учтивость, помог наёмнику воссоединиться с его друзьями, и от этой встречи никто не испытал удовольствия. На душе сохранялась только горечь, от которой уже не избавиться даже спустя года. Они молчали. Любые слова были излишне: они никогда не опишут и не передадут ту боль, скрывавшуюся в сердцах всех троих. Даже Делеан, будучи скупым на эмоции, привык к пернатому созданию, и его смерть оказалась для него новостью. Неприятной. Волосы Сокола намокли, прилипнув ко лбу, и теперь капельки воды стекали на безжизненную мордашку Стриго. Наёмник закрыл ему глаза, чтобы оуви, до последнего верящий в доброту людей, больше никогда не сумел лицезреть творящуюся в мире бесчеловечную жестокость. Сокол в последний раз оглянулся на Пристанище. Символ, несущий в себе веру и надежду через Солнце, оплетённое терновым венком, не сумел спастись от обычного огня. Как иронично. Гроза прочертила небо, осветила его яркими фиолетовыми всполохами и ударила прямо в крышу. Центральная башенка, на которой покоилось Солнце, с грохотом упала на землю и лишила Пристанище самого сокровенного — сердца. Если Сущий действительно наблюдал за ними, то он сказал своё слово. И он был недоволен.