Сокол. Пылающий туман

Гнетущая обстановка, каменные стены и металлическая дверь с узеньким, не игравшем никакой роли окошком посередине. В центре комнаты — только стол, а на нём — канделябр со свечами, тускло освещающими маленькое пространство. В иной раз казалось, что этот канделябр не прогонял мрак, который пропитал собой каждый злосчастный угол, а наоборот — ещё больше нагонял уныния и тоски, безрадостные, почти суицидальные мысли и ужасное чувство опустошённости. Это была камера перед эшафотом, куда попадали только особые заключённые. Стражники прозвали её Могилой, а тех, кто проходил через неё — смертниками. Но, как ни парадоксально, даже реальная могила вызывала более приятные эмоции, чем эта камера смерти и душевных страданий людей, успевших за время нахождения в ней много раз пожалеть о содеянном. Никто не хотел на плаху. Никто не хотел умирать. И тем более никто не желал делиться с кем-то собственными пороками. Однако такова сущность Могилы — заключённые рассказывали обо всём, обо всех паскудных мыслях, об отношении к окружающим, об обществе, о возможных предателях, промышляющих такими же преступными деяниями. Они раскаивались и говорили правду, понимая: им нечего терять. И они тянули за собой других, чтобы не быть единственными, с кем судьба обошлась так жестоко. Вестейн не должен находиться здесь. Где угодно, только не в Могиле, вызывающей у большей части стражников неприязнь. У него не было необходимости даже спускаться сюда; он мог спокойно отослать Теови́та Адзе́ла — нового командора городской стражи, показавшего себя в короткие сроки исключительно с лучшей стороны. Он мог бы поручить обязанности любому доверенному лицу, но вместо этого Вестейн Мориа, советник Короля, занимавший второе место по главенству в Королевстве, стоял в идеально начищенной обуви на грязном полу и допрашивал праведников и всех причастных к Святому. Он и не думал, что делал вещи, противоестественные его статусу. Святой — человек, также оказавший на общество сильное влияние, и никто, кроме Вестейна, не знал Виларда Арейна лучше. Только он, а не стражники или командор, мог добиться правды, волнующей его больше всего на свете. И только с ним Вилард соизволит вступить в диалог. История, связывавшая их многолетними событиями, делала отношения двух совершенно разных людей враждебными. И когда одному удалось выиграть, другому ничего не оставалось, как смиренно признать чужую победу. Тех праведников, целиком разделявших взгляды Святого, приговорили к смертной казни. Эти люди — нестабильны, они несли разрушительные взгляды, способные плохо сказаться на Королевстве. Их речи, не утратившие в Могиле искренней безумной веры в свои благие поступки, пугали и ошарашивали. Слова фанатиков отличались запутанностью, идеалистичностью и ярой помешанностью на возвышенности Святого, что уже являлось явным показателем того, что праведники, явно не отдающие себе отчёта, представляли опасность для всего населения. А ради безопасности столицы Вестейну приходилось сохранять рациональность мышления и прагматизм, даже если это и считалось быть хладнокровным убийцей в глазах всех. К сожалению, мало кто понимал истинное положение дел и то, что гибель одних спасёт сотню жизней других. Конечно, праведников, не осведомлённых о коварности Святого, освободили. К ним приставили стражников, чтобы те наблюдали за каждым их передвижением: люди, оказавшиеся на грани жизни и смерти, имели привычку как отвечать правдиво, так и нагло лгать в надежде спасти свою жалкую шкуру. Невзирая на возможную опасность, ни советник, ни стражники, ни палач не испытывали удовольствия от смерти невиновных, действительно не знающих ничего о преступлениях. Бывшие праведники, не приближённые к Святому, и выполняющие прилежно возложенные на них обязанности, вполне могли оказаться абсолютно невиновными. Поэтому, чтобы перестраховаться, их пришлось отпустить. Всё же смерть ради смерти не являлась нормой, и Вестейн не поощрял подобное кредо. Помимо цепных псов Пристанища, существовали ещё другие люди, не относящиеся напрямую к праведникам — это слуги и стражники, помогавшие сначала наёмникам, совершившим покушение на Мавора Адъяра, а затем и непосредственно Святому. Они не заслуживали ничего, кроме смерти, и их, как фанатиков, также безжалостно решили казнить. Так было, без сомнений, правильно. Тем, кто отказался в собственной клятве защищать страждущих, кто промышляет злодеяниями за спинами кормящих, нечего делать в королевском дворце и служить на благо Короны. Нечего делать и ещё одному человеку, ставшему связующим звеном между дворцом и Святым. Роден Бриар, являющийся командором городской стражи, оказался, по неожиданному стечению обстоятельств, подлым предателем. И он бы продолжал нагло обманывать всё Королевство, если бы не письмо, в котором утверждалось, что Роден замешан в покушении на главнокомандующего армией. Разумеется, Совет, вызванный по срочному делу, ожидаемо не стал принимать неизвестный источник информации как убедительное доказательство. Он попросил другие факты, подтверждающие причастие Родена к преступлению. В Совете сидели гордые и напыщенные люди, не жалующие подобные экстренные мероприятия, однако даже они понимали, что командор — это высокий пост, и чтобы обвинить Бриара, необходимо как следует постараться, а не полагаться только на неизвестные бумажки. Не имея альтернатив и зациклившись на поисках доказательств, Вестейн, обладая хорошей чуйкой и не веря, что кто-то мог разыграть Родена и беспочвенно обвинить, вознамерился лично допросить наёмника, подвергавшегося пыткам от командора, а ещё его соучастников. Информация с письма, полученная, возможно, не самым честным способом, подтвердилась, и тогда бывшего командора моментально арестовали в его доме. — Роден Бриар. — Ваша Милость… Роден, чьи руки в кандалах, закреплённых толстой цепью к полу, умоляюще смотрел на беспристрастного советника, глядящего на него с нескрываемым осуждением. Любой бы на месте Вестейна злился. Человек, защищавший гражданских, верой и правдой служивший Короне, на самом деле действовал ради собственной выгоды и ставил свои цели превыше Королевства. Это настоящий позор. — Почему? — задал самый ожидаемый вопрос советник, сложив руки на груди. — Ваша Милость, клянусь вам в тысячный раз! Это всё клевета! Меня подставили! — Кто же мог тебя подставить? — Я не могу… Ваша Милость, я… не могу сказать! Есть люди… — он перешёл на шёпот, тут же закашлялся и зашипел от боли. — Я не могу… Пожалуйста, я не лгу! Это их вина! Я лишь пешка! — О каких людях ты говоришь? — любезно полюбопытствовал Вестейн, склонив голову набок и изучая изрядно замученного Родена. — Есть свидетели, и они выступили против тебя. — Клянусь вам… всё подстроили… Они… специально это сделали! Они подлые крысы! Роден попал в ситуацию, в которую недавно угодил наёмник, садистки измученный бывшим командором. Только Бриара не пытали — в этом нет никакого смысла. В Могиле людей допрашивали, чтобы затем обезглавить. Их судьба предначертана, даже если сами они отказывались в неё верить. Судьба Родена Бриара была уже решена. От него оставалось узнать лишь пару формальностей. — Святой подтвердил твою связь с ним, — невзначай бросил Вестейн, и его светлые брови, сведённые к переносице, образовали морщинку на лбу. — Эти люди тоже связаны с вами? Это второе предательство, пережитое за столь короткий промежуток времени. Роден осознавал: человек, которому он прислуживал за спиной Лидера, не питал к нему симпатии. Но Бриар совсем не догадывался, что его так спокойно променяют на фигуру куда более значимую, на новую зверушку, не обладавшую разумом и имевшую разве что силу. Неужели он, Роден, рискнувший положением, добытым не самым лёгким и честным путём, так омерзителен Святому?.. Если бы бывший командор обратился к Лидеру… Если бы он прикоснулся к Древу и восстановил свои силы… Если бы Роден только всё предусмотрел, он бы воспользовался магией и убил здесь каждого человека, а потом бы отомстил и Святому, и Лидеру, посмевших его выбросить, как ненужную игрушку. Бриар, уверенным в собственном мастерстве, доказал бы, что куда сильнее их всех вместе взятых. Как печально, что сейчас, лишь с отголосками исчезнувшей магии, Роден не мог ровным счётом ничего. — Нет… я… Сущий… — выдохнул с поражением Роден, разом потерявший всё. — Святой только наблюдал, а я ему докладывал. — О чём же ты ему докладывал? — спросил советник, чуть наклонившись вперёд. — О людях, Ваша Милость! — Я не понимаю, — признался Вестейн, чувствуя в словах Родена подвох. — Почему тогда ты не можешь рассказать мне то же, что и ему? — У Святого имелся специальный артефакт… Он… помогал. Всё очень сложно, Ваша Милость, и я бы хотел вам помочь, но не могу. Мой язык немеет, когда я пытаюсь, — с ненаигранной тоской заключил бывший командор и, нахмурившись, стиснул зубы, раздумывая над всевозможными вариантами спасения своей жизни. — Зато я могу поведать вам другое! Святой поручил мне следить за человеком во дворце. Он пришёл в столицу вместе с нивром. Такая невинная жажда поделиться секретами вызывала жалость. Бриар, несмотря на храбрость, которой он всегда хвастался, на деле оказался глупым и мелочным созданием, готовым променять всё, лишь бы заполучить определённую выгоду. Для него отсутствовало понятие чести, и Вестейн, взирая на предателя, неприятно удивился, что не сумел разглядеть его истинную натуру раньше. При других обстоятельствах. — Что особенного в этом человеке? — Я не знаю, — выдохнул бывший командор. — Мне не сообщили, но он… мог сделать нас… меня лучше… Его кровь… обладает силой. Он подарен этому миру самим Сущим! — Роден, — Вестейн поднял руку, обрывая эти безумные речи, повторяющиеся от одного праведника к другому, — как ты мог поверить? Как ты мог предать принципы и кодекс и совершить что-то настолько предосудительное? — Ваша Милость… это… — Из-за тебя мы чуть не оказались на пороге кризиса и войны. Ты доволен собой? — Пожалуйста, Ваша Милость… Это всё Святой… Клянусь! Я… не хотел ему помогать… — Ты противоречишь своим же словам, — беззлобно заметил советник, равнодушный ко всем оправданиям человека, однажды бросившего судьбу Королевства на произвол судьбы. — Нет, умоляю, я не обманываю. Меня заставили! — Стража! — Ваша Милость! — надрывно позвал его Роден, стараясь безуспешно встать. Дверь с лязгом, царапая каменный пол, открылась, и в Могилу вошли два суровых и крепких стражника. Отсутствие у них каких-либо привычных эмоций добавляло им ещё больше угнетающей серьёзности. — Уведите Родена Бриара обратно в его камеру, — чётко скомандовал Вестейн. — И приведите сюда Святого. — Что?.. — Роден непонимающе и загнанно посмотрел то на мужчин, то на советника, возвышающегося над ним, подобно смерти, зачитавшей безжалостный приговор. — Он ничего не… подтверждал? Вы… неужели… обманули меня?! — Благодарю за тесное сотрудничество, господин Бриар. — Это… несправедливо… Стражник отцепил цепь от кандалов Родена. Бриар, пребывая в подавленном состоянии, позволил себя схватить и поднять. Он вперился взглядом в свои сцепленные металлом руки, с трудом осознавая, что так нелепо повёлся на простую ложь и рассказал советнику практически обо всём. В нём не было никакой злости или желания вырваться и закричать во всё горло, что все тут — продажные гады, не имеющие права вершить судьбы людей. Роден чувствовал только досаду, что так и не сумел реализовать в жизнь все планы, к которым стремился вот уже несколько лет. Бывший командор, стискивая зубы, невольно вспомнил, как побывал у Святого на его излюбленном развлечении, как женщины тянулись к нему в тот момент, будто он — единственный мужчина, достойный внимания. Вспомнил, как выделился по сравнению с Мавором, не сумевшим в должной манере выполнить задание Лидера и с треском провалившимся, получившим увечье и долго сидевшим в запасных. И при этом Мавор всё равно занимал высокое положение; его ценили больше, чем Родена, хотя Бриар являлся куда более талантливым, чем Адъяр. Если бы наёмники оказались умнее, то Мавор, этот проклятый кретин и вечная выскочка, избегающая неприятностей, давно бы лежал в земле, а Роден, по-настоящему умеющий командовать и вести за собой людей, принял бы на себя пост главнокомандующего армией и наслаждался бы заслуженным триумфом. — Ваша Милость, спросите у своего главнокомандующего, — с очевидной насмешкой в голосе начал Роден, — является ли он чистым человеком, каким пытается казаться. Навряд ли Его Преосвященство стал бы совершать на него покушение. Стражник, не выводя Родена из камеры, остановился. — На что ты намекаешь? — поинтересовался Вестейн, устремив всё внимание на никчёмного человека. — Лишь на то, что вы плохо выбираете себе союзников. В Родене бурлило разочарование. Для него не существовали границы совести, он мог болтать абсолютно обо всём. В конце концов, это — его последние часы в убогом мире, насолившем ему достаточно, чтобы его возненавидеть. Может, в следующей жизни он наконец-то добьётся всего запланированного в этой, а пока… — А ещё на то, что вы последний кусок дерьма, который намного хуже, чем Его Преосвященство, — выплюнул Роден, растянув губы в жуткой улыбке. — Не представляете, как давно я мечтал признаться. Прямо вам в лицо! Надеюсь, когда-нибудь вы тоже окажетесь в тюрьме и будете страдать, как и все мы. Хотя даже страдания для вас — это милость. Вы её недостойны. — Уведите его, — скомандовал Вестейн, уставший слушать в свою сторону столько неуместных оскорблений. Бриара подтолкнули в спину, прочь из Могилы, откровенно ему наскучившей. Да, он был крайне опечален ожидавшими его впереди событиями, однако Роден наконец-то, к своей неожиданной радости, высказал всё, о чём думал, и без страха, что его за это прикончат. Казнь будет и так, куда дальше? В узком коридоре, освещаемом лишь факелами, прикреплёнными к стенам, Роден столкнулся со Святым, которого вели в Могилу. Его статная и гордая фигура в этом забытом самим Сущим месте казалась неестественной, слишком чужеродной, будто он здесь очутился по чистой случайности. Святой не посмотрел на Родена, когда они пересеклись, и Бриара, рассчитывавшего на последнее благословение, это глубоко задело. Стражник завёл Святого, скривившегося от общего антуража, в мрачную комнату. Он прицепил к кандалам цепь и оставил советника Ин-Нара и бывшего служителя Пристанища наедине друг с другом. — Как здесь гостеприимно, — первым отозвался Святой, особо не ожидавший, что советник сам начнёт их скромный диалог. — Присаживайтесь, господин Арейн. — Мы так скоро перешли со званий на фамилии? — Святой с улыбкой оглядел безрадостного — не без причины, стоит отметить — Вестейна. — Чего мне следует ожидать в дальнейшем? — Присаживайтесь, — надавил советник, искренне не переваривающий Святого, но при этом, на удивление, не имеющий ничего против самого Пристанища. Это место помимо скептицизма вызывало у него... странную теплоту. Святой изучил стул, где до него сидело предостаточно людей самых разных сословий, с самыми многообразными заболеваниями и с различным уровнем чистоты, и решил проигнорировать предложение — или скорее приказ — советника. К тому же стоя лучше видно собеседника и нет нужды постоянно держать голову в приподнятом положении. — Пожалуй, вынужден вам отказать в вашей просьбе, господин Мориа, — со всей свойственной ему добросердечностью произнёс Святой. — Понимаете, здесь знатно воняет. Боюсь, если я сяду, то моя кожа не выдержит этой грязи. Вестейн хмыкнул. Как это предсказуемо для Виларда Арейна, заботящегося о своём внешнем виде даже в таких отвратительных условиях. — Как с вами обращаются? — Не поверите, весьма скверно. Мне есть с чем сравнивать. А с вами как? Вы уже успели всех допросить? Боюсь, мои несмышлёные дети совсем не приблизили вас, господин Мориа, к цели, которую вы так отчаянно преследуете. Но не волнуйтесь, вас не оставил Сущий, — Святой говорил с чувством, не переставая растягивать губы в снисходительной улыбке. — Возможно, вы уже не верите в него, но обещаю, когда-нибудь вам удастся всё исправить. Сущий заботится обо всех. — Арейн, хватит. Если бы не скованные руки, то Святой бы положил на грудь ладонь и изобразил неподдельное удивление. Только из-за многих ограничений, нечистот и прочих моментов, заметно портящих настроение, он сразу приступил к делу. — Чего вы хотите от меня, Ваша Милость? — Ради чего ты устроил всё это недоразумение? — Вестейн задал самый волнующий его вопрос, повторяющийся из раза в раз и до сих пор остающийся без адекватного ответа. — Зачем тебе понадобились наёмники? — Ах, вы не знаете? На самом деле, всё просто. — Святой дёрнул цепью, проверяя её скудную длину, и вздохнул так тяжко, будто ему приходилось в который раз объяснять глупому ребёнку простые основы. — Утверждают, в столице появилась магия. До вас эти слухи случайно не доходили, Ваша Милость? — Нет. — Точно. Как я мог забыть? — Его бывшее Преосвященство театрально понурил голову. — Такому занятому человеку, как вы, совсем нет дела до простых смертных дел. — Прекрати юлить, Арейн. Твоё поведение неуместно. — Чего ж вы так прицепились к человеческим обозначениям, господин Мориа? Разве в этом наше предназначение? Вестейн бесшумно, сохраняя прямую осанку, подошёл вплотную к столу. Через короткое расстояние, разделявшее двух мужчин, отчётливо чувствовалась сильнейшая неприязнь, хотя они оба, будто сговорившись, настойчиво делали вид, будто это столкновение не самое досадное событие за всю жизнь. — Будьте любезны, отвечайте на вопросы. — Иначе вы меня казните? — со смешком уточнил Святой. — Я и так, считайте, казнён. Значит, ваша угроза не возымеет необходимого эффекта. — Какую магию вы упоминали? — Да так, разную, — пространно поделился он, усмехнувшись. — Командор… прошу сердечно прощения, бывший командор ничего вам не рассказывал? Какая досада. Он совсем не может болтать на эту больную для него тему, — Святой сделал паузу, раздумывая над тем, как продолжить. — Говорят, люди не могут использовать магию. Такова была воля Сущего, и мы подчинялись ей всегда, терпели любые излишки и пользовались его щедрыми дарами. Да, для ниврийского народа мы — примитивны, но кто мы такие, чтобы перечить Сущему? — Я не на ваших проповедях. Мне не нужен ваш сумасшедший бред. — Разумеется, Ваша Милость. Вы лишь трижды посетили Пристанище: когда гонялись за ней, когда пришли, чтобы отчитать меня за сожжение юной персоны, и когда решили арестовать. Мне от этого, признаюсь честно, больно. Какой пример вы подаёте подданным? — Какой пример вы подавали своим праведникам, Ваше бывшее Преосвященство? — моментально парировал Вестейн. Святой, всматриваясь в излишне равнодушное лицо советника, сузил серые безжизненные глаза. Эта игра в гляделки, начавшаяся с их самой первой встречи, когда они неудачно пересеклись в Пристанище, могла продолжаться до бесконечности, пока кто-то не сдастся первым. — На самом деле, я поражён, что вы не в курсе о загадочных людях, вознамерившихся перечить воле Сущего и обрести чёрный дар без его ведома, — растягивая тонкие губы в ухмылке, отчего открывался вид на его ровные зубы и клыки, поделился мыслями Святой. — Может быть, вам стоит присмотреться к окружению? Встать возле зеркала и спросить себя: что происходит? Вестейн на секунду замер, а потом нахмурился. Он целиком сконцентрировался на расслабленном, ощущавшем собственное превосходство Святом, глядевшем на советника с мягкой и раздражительной улыбкой. — Ваши загадки не имеют никакого смысла, Ваше бывшее Преосвященство, — советник моргнул, по привычке покрутил серебряное кольцо и потупил взгляд на руках Святого, которые тот держал внизу. — Вы раздаёте такие советы всем прихожанам? Вы постоянно не отвечаете прямо на их вопросы и уворачиваетесь, чтобы они вновь и вновь приходили к вам? Чтобы они нуждались в тебе, Арейн? — Поразительно, — скучающе отметил Святой и устало вздохнул. — Вы видите меня насквозь, господин Мориа. Я бы поаплодировал вам, да не могу. Увы и ах. Надеюсь, вы не держите на меня обиду. Очевидно, вытянуть что-то более существенное из него больше не представлялось возможным, и Вестейн поспешил изменить свою тактику. Поинтересоваться действительно тем, что могло бы дать ему хоть какое-то смутное понимание всего случившегося. — Зачем понадобилось красть оуви? Пристанище никогда не заботили политические дела. Что особенного в сопровождающем ниврийского советника? — Я всё ждал, когда же вы, Ваша Милость, додумаетесь, — уколол Святой, вернув на лицо ухмылку. — У вас есть мысли по этому поводу? Вы же общались с ним. Милый парень, не так ли? Так похож на вас в молодости: столько прыти, столько целеустремленности. Но что будет, если у такого человека отобрать что-то важное? Вероятно, он зароет себя в яму, из которой уже не сможет выбраться. — Вы всегда были бесчувственным, когда дело касалось смерти. — Я нахожу в ней особую притягательность. Таков наш удел. Так возжелал Сущий. И мы не смеем ему перечить. — Святой наклонил голову. — Но есть в нашей бренной жизни неожиданности. Появляется уникальное дитя, сумевшее пойти наперекор существующим законам природы и сделать нас, простых обывателей, счастливыми. Это подарок от Сущего, его благословение. — Я спрошу ещё раз: что особенного в этом человеке? — Вы пробовали, Ваша Милость, его кровь? Вопрос подобного характера поставил Вестейна в ступор. Он на миг растерялся, и этого сполна хватило, чтобы Святой уловил чужое замешательство. Он тихо рассмеялся. — Конечно же нет. Вы хотите смотреть дальше, но не видите ничего, кроме своего носа. Ваша Милость, этот человек — создание двух противоборствующих сил, и он послан нам, чтобы мы вкушали его, — охотно поделился Святой, по собственному опыту убедившись, насколько же непревзойдённо одержимое дитя. — Он, способный говорить голосом Сущего, дарует нам безграничную мощь. Он наш спаситель. Неужели вы не понимаете, кого вы держите у себя под боком? Отдайте его людям! Вестейн отшатнулся, встретившись с безумием человека напротив. Одержимые не выживали — это знал каждый. Их контролировали духи и медленно сжирали без права на спасение. Сокол же, которого он дважды вытащил из лап Пристанища, не вёл себя странно. Этот парень — обычный смертный, привлёкший, к своему несчастью, Святого, славившегося отвратительным распутством. И теперь этот монстр в открытую издевался над ним, советником, как будто так и надо. Низко даже для такого чудовища, как Его бывшее Преосвященство. — Вы несёте извращённую чушь, Арейн. Как вы довели себя до такого состояния? Святой медленно замотал головой. Он совершил непозволительную ошибку. Советник, как ни прискорбно, слишком ограничен в своём сознании. Он сконцентрировался на одной цели и отбросил всё остальное от себя, как мусор, который ему неинтересен, даже не догадываясь, что именно в этом мусоре мог скрываться подарок судьбы, способный облегчить его боль, тщательно скрытую ото всех. Что ж, очень жаль. Этот человек навсегда будет погребён в собственной печали, но это уже не заботы Святого. — Вы никогда не поймёте, — с явным презрением сказал он. — Нам не о чем больше беседовать, Ваша Милость, и всё же я настоятельно рекомендую вам заняться собой. А затем присмотреться к своему новому знакомому. Вдруг произойдёт что-то необычное? Всё же мы, люди, любим хранить тайны. Даже если эти тайны — опасны для всего человечества. — Днём вас и ваших приспешников казнят, — проигнорировав очередную бурную речь, сообщил Вестейн. Улыбка с лица Святого не пропала. Ему было безразлично на приговор советника. — Такова воля Сущего. — Такова воля закона, Вилард Арейн. И никто не смеет ему перечить. — Да будет так, Ваша Милость. Возможно, Вестейн и правда, спустя года, победил Святого. Второго поведут на эшафот за вред, причинённый Королевству, и он больше никогда не сможет распространять лживые слова и привлекать к себе всё больше заплутавших людей. Но для Святого победа очевидна. И хоть руки заковали в кандалы, а его снова вели в тюрьму, он чувствовал себя так, словно смог лично втоптать Вестейна в грязь.

***

Глашатаи, распространившие вести о публичной казни утром, обескуражили проснувшееся и вышедшее на улицы столичное население, абсолютно не готовое к вестям. Бóльшая часть граждан внимала Пристанищу, и новость, что Святого, их символа веры, собирались прилюдно казнить, приняли в обществе неоднозначно. Никто не понимал, что творилось, и потому начали распространяться слухи самого разного характера. По мнению некоторых, покушение на балу было связано с Пристанищем, якобы запретившем дворцу проводить маскарад по наставлению Сущего, увидевшего в этом событии плохое предзнаменование. Другие, более радикальные, считали во всём виноватым Короля, которому всего лишь стало неугодно существование Пристанища, подрывавшего его власть. А Святой, как посланник Сущего и народа, принял весь жестокий удар на себя, чтобы обезопасить бедных и обездоленных людей и сохранить в них хотя бы частичку веры. В глазах людей он воплощение благородного рыцаря, спасшего человеческую расу от пороков, разъедавших их простую жизнь. И дворцу совсем невыгодно, чтобы этого человека, натворившего предостаточно проблем, почитали. На городской площади, к полудню, собралось практически всё население Куллара. Стоял галдёж: две разные стороны, столкнувшись друг с другом, спорили, пытаясь выявить, кто на самом деле прав и действительно ли Король сбрендил, раз решил так несправедливо и кровожадно наказать Пристанище. Молча наблюдала лишь третья сторона, не поддерживающая ничьё мнение. Эти люди ждали появления осуждённых и главного глашатая, который объявит приговор и назовёт преступления Святого и его приспешников. Однако их, отличающихся поразительной разумностью, насчитывалось немного. Они, к несчастью, заметно проигрывали на фоне спорящих, частично затягивавших их в ненужные конфликты. Вспыхивали потасовки, и стражникам, коих на площади стояло приличное количество, приходилось разнимать людей, пока те не перешли границу. Если начнётся восстание, то Королевство, ослабленное из-за враждующего населения, не сможет справиться с возможной угрозой: силы армии будут задействованы не на устранение проблем на границе, а на бушующих гражданских. Ни одно здравомыслящее и цивилизованное Королевство, отдающее отчёт в своих действиях, не станет так рисковать. Впрочем, вознамерившись казнить Святого на глазах у всех, дворец, спровоцировав ярых и агрессивных защитников Пристанища, подписал себе приговор. И эти плоды собственных действий уже отражались на населении, не подчиняющемся стражникам. Всё разом утихло, когда в поле зрения появились приговорённые, идущие неровной линией к помосту, где располагались плаха и корзинка, предназначавшаяся для голов. Лезвие топора, вонзившегося в дерево, опасно поблёскивало в лучах солнца. Палач, грузный мужчина под два метра с мускулистыми руками, чьё лицо скрывалось за чёрной тканевой маской, точил его лично и со всей искренней любовью. Он, слишком преданный своему делу, не разделял людей на богатых и бедных. Для него существовали только виновные и невиновные, и если Святого, каким бы самоотверженным человеком его не считали, посчитали преступником умные из верхушки власти, значит, он и правда провинился и заслуживал только смерти. Люди, по его мнению, перечащие выполнению правосудия, являлись такими же преступниками, мыслящими слишком узко. Первым остановился возле ступенек, ведущих непосредственно на эшафот, праведник, приближённый к Святому. Вэриус, избивавший Сокола в самый первый раз, когда тот очутился в Пристанище, теперь не был в себе настолько уверен. На его лице появились тени недосыпа, кожа побледнела, а прежняя сила, которой он так гордился, попросту испарилась, заменившись смиренностью. Дальше — Альвах, тоже на особом счету у Святого, ставший точкой невозврата для всего Пристанища. Он первый, кто увидел человека, скрывавшего в себе удивительную магию, в итоге погубившую абсолютно всех. За ними — ещё праведники, человек двадцать, прямо осудивших королевскую власть и принявших без капли раздумий позицию Святого. Наёмник и слуги, стражники из дворца и бывший командор — всех их ожидала такая же участь, что и праведников. Эти люди добровольно помогали злодеяниям, погрузивших столицу в чёрную полосу, они отвергли Корону и присоединились к безумным фанатикам, посмевшим перейти рамки дозволенного. Они не имели права жить в мире, относившемся к ним по-доброму. Святой, замыкавший всю длинную вереницу, выделялся на фоне своих людей. Он не выглядел больным или помятым, отчаявшимся или сожалеющим о совершённых действиях, подставивших под удар Королевство. Его бывшее Преосвященство будто пришёл в Пристанище, где вот-вот собирался зачитать очередную проповедь, а затем — выслушать прихожан, обращавшихся к нему каждый день. Святой не показывал страха, как делали это служанки, с трудом подавляющие в себе всхлипы, не пытался повлиять на толпу и заставить их вытворить хоть что-то, чтобы они спасли его. На самом деле, он как будто плевал на смерти, которые сегодня произойдут. Для него это — вполне закономерное явление, не стоящее такой большой огласки. Глашатай, шустро поднявшись на помост, развернул свиток и, прокашлявшись, громогласно начал зачитывать приговор: — Сегодня день, когда злодеяниям, произошедшим в нашем спокойном Кулларе, наконец-то наступит конец! Его Великое Преосвященство Вилард Арейн, имеющий титул «Святой», и все его приспешники, участвовавшие в нечистых и корыстных делах, обвиняются в покушении на Мавора Адъяра — главнокомандующего королевской армией! — эмоционально выкрикнул мужчина, надеясь произвести должный эффект на людей. — Также они обвиняются в похищении ниврийского советника, посланного нам из Королевства Ма́йга по приказанию Её Королевского Величества! За препятствование закону и нарушению ряда серьёзных статей Вилард Арейн и его приспешники приговариваются к смертной казни! Приговор обжалованию не подлежит! Среди толпы прокатил ропот. Новость, что к ним, в Королевство Ин-Нар, прибыл ниврийский советник, взбудоражила даже больше, чем заявленная смерть Святого. Все перешёптывались, не веря, что эта высокомерная раса посмела заявиться к людям, которых те считали никчёмными. Страже пришлось заново успокаивать гражданских, поднявших шум, мешающий проведению казни. — Привести приговор в исполнение! — скомандовал глашатай, имея особую страсть к заключительным словам, когда у него появлялась пускай и временная, но существенная власть. Вэриуса подтолкнули, из-за чего он чуть не споткнулся на высоких ступеньках. Палач, вытащив с лёгкостью топор, дождался, пока праведника опустят на колени, а его голову разместят на плахе. Было хорошо заметно, как Вэриуса бил мелкий озноб. Он, дожидаясь неминуемого, сильно зажмурился и еле слышно, рассчитывая приободрить, зашептал себе под нос. Безуспешно. Оказавшись перед лицом смерти, Вэриус понял, что совершенно к ней не готов. Палач резко замахнулся, и голова праведника упала в корзину, ещё не покрасневшую от крови, брызнувшей фонтаном дальше и попавшей на зевак. Раздался пронзительный крик. Где-то заплакали служанки — в ближайшем будущем их ожидала такая же участь. Слабонервные люди в толпе отвернулись и прикрыли лицо ладонями, а те, кто жаждал крови и зрелищ, особенно сконцентрировались на происходящем. Обезглавленное тело убрали и заменили его живым Альвахом, старавшимся сохранять невозмутимость и не поддавать виду, что ему страшно. В конце концов, прямо сейчас его убьют абсолютно таким же жестоким образом, что и его соратника, и это не улучшало настроение. Он сделал вздох, однако не успел выдохнуть: его голова, как и голова Вэриуса, быстро полетела в корзину. Все последующие праведники принимали свою участь по-разному: кто-то пытался выбраться, и палачу помогали стражники, удерживающие преступника от новых необдуманных действий. Кто-то, как Вэриус и Альвах, сохранял гордость и хладнокровие перед плахой и топором. Тем не менее, все их головы падали в корзину, которую пришлось много раз заменять новой. И с каждым взмахом топора люди непроизвольно замирали, то ли ожидая с нетерпением смерти, то ли боясь снова с ней столкнуться. Очередь подошла к дворцовой служанке, и она, как только её схватили за руку, забрыкалась и истошно закричала. — Сущий, я не хочу! Нет! Пожалуйста, я раскаиваюсь! У меня есть дети! Люди! Люди, умоляю вас! В ответ ей раздался только невнятный галдёж. — Вы монстры! Вы все монстры! Вы поклоняетесь чудовищу, вы слушаете чудовище! — завопила она, не унимаясь и активно борясь со стражниками. — Вами управляют звери! Одумайтесь, люди! Одумайтесь! Роден Бриар, стоявший прямо перед ней, посмотрел назад, на ещё человек шесть, и среди них обнаружил наёмника, которого лично пытал. Их взгляды пересеклись, и на лице мужчины появилась вымученная злорадная усмешка: он издевался над Роденом, оказавшимся, как и его жестокий садист, перед эшафотом. Бывшего командора это не на шутку разозлило. Он, ничего не теряя, решил поддержать убогую женщину, разрывавшую глотку и так глупо борющуюся за никчёмные права. — Так и есть! Всё это заговоры нивров и нашей так называемой верхушки! — присоединился к женским оглушительным воплям Роден, выступив вперёд. — Пристанище свергли, затем убьют и население! Нас всех ожидает одинаковая участь! Каждый из вас окажется здесь, клянусь вам! Ему дали под дых, заставляя замолчать, хотя это только сильнее подняло волнение в толпе, приступившей нестройным хором соглашаться с утверждением Родена. Глашатай, наблюдая за сомнительной ситуацией и наслаждаясь своим триумфом благодаря столь громкой казни, взял всю инициативу на себя и, поравнявшись с палачом, закрыл спиной то, как женщину насильно заставляли упасть на колени перед плахой. — Это всё провокационные речи, чтобы свести с истинного пути! — заголосил мужчина, рассчитывая на прибавку за проявленную самоотверженность. — Роден Бриар, бывший командор городской стражи, был многократно замечен за превышением своих полномочий! Он пытал осуждённых и таким образом выведывал информацию, а нередко и вовсе доводил их до предсмертного состояния! По закону всё перечисленное считается недопустимым! — Конечно! — закряхтел Бриар. — Меня заставляли! — Вздор! Этот человек — наглый обманщик! Именно он помог Виларду Арейну устроить покушение на Мавора Адъяра! Прокатились удивлённые перешёптывания. Ни Мавора, ни Родена не жаловали среди бедняков: оба действовали лишь из своей выгоды и никогда не помогали по-настоящему нуждавшимся. Но, несмотря на предвзятое отношение к двум мужчинам, должность Адъяра являлась более значимой, чем у Бриара, и люди увидели в подлости Родена зависть и бесполезные трепыхания скрыть свои истинные мотивы за сомнительной правдой. В это время палач, не дожидаясь завершения возникшего конфликта, отрубил женщине голову, и теперь к нему повели Родена, извивающегося в руках стражников и напрочь отказывающегося идти. Его скрутили и в достаточно грубой форме прижали к деревянной колоде, не оставляя никакого шанса выбраться. — Вы... все... куски тупого!.. Лезвие ударило по шее и не прошло насквозь. Округлившиеся от ужаса глаза Родена видел каждый присутствующий на площади, и можно было только догадываться, какие эмоции он испытывал в этот ужасный для него момент. Бриар попробовал что-то сказать, но следующий взмах топором свёл на нет его старания — голова упала в корзину и оставила тело на плахе. Другим людям не повезло так же, как и Родену: лезвие, затупившееся от множества смертей, больше не являлось таким острым, как в самые первые разы. Оно не проходило быстро и точно сквозь мышцы шеи, а застревало в них, из-за чего палачу приходилось замахиваться как минимум дважды. Это — поистине тошнотворное и мерзкое зрелище. Осуждённые, рассчитывавшие на быструю кончину, в итоге умирали в муках. Они прекрасно осознавали, с топором в шее, что ещё не отправились к Сущему, что эта невероятная боль, не испытываемая прежде никогда, их последнее наказание. Они были настолько жалки и неугодны Сущему, что тот заставлял их страдать, прежде чем наконец-то лишал жизни. Когда очередь дошла до Святого, он, без чей-либо помощи, поднялся на эшафот и изучающе оглядел всю толпу, пытаясь найти в ней важного для себя человека. Когда поиски не увенчались успехом, Его бывшее Преосвященство растянул губы в добродушной улыбке и вызвал у людей невольные вздохи. — Мои дети… — Вилард Арейн! — предупреждающе воззвал к нему глашатай, не испытывающий положительных эмоций от самоуправства заключённого. — Это моё последнее слово. Сущий требует его от меня, а я всего лишь раб нашего Создателя, не смеющий ему перечить, — с прискорбием промолвил Святой. — Неужели нам, бедным созданиям, которым уже прописали всю судьбу, нельзя благословить тех, за кого ты отдаёшь свою душу? — Ваше Преосвященство! — вторила ему загалдевшая толпа. — Дайте ему слово! — Дайте! — согласились люди, затопав ногами. — Дайте! Единогласные выкрики и поднявшийся шум заставили и стражников, и глашатая согласиться с этими бессмысленными требованиями, чтобы не вызвать у населения ещё больше агрессии. — Хорошо, Вилард Арейн, — кивнул глашатай. — У вас есть право на последнее слово. Святой с благодарностью еле заметно качнул головой и повернулся к своей пастве, остававшейся преданной ему до самого конца. — Мои дети… — Его бывшее Преосвященство сложил бы перед собой руки, если бы их так жестоко не сковали. — Я обычный человек, поклявшийся служить нашему Сущему. Он выбрал меня, и я прилежно нёс его волю. Я делал всё, чтобы правильно исполнять свою роль. К сожалению, для меня это оказалось непосильной ношей, однако благодаря вам, дети... Вам!.. Мы вместе смогли добиться высот, за которые Сущий нами гордится! — с чувством сказал Святой, казавшийся непривычно серьёзным. — Но сейчас… он смотрит на нас и не верит, что мы уподобились низким духам, совращающим наши души. Мы совершаем преступления, о которых сами не ведаем, и принимаем их как должное. Неужели вы хотите, чтобы Сущий разозлился на нас? Чтобы наша великая раса пала из-за ошибок власти? Толпа загалдела. Они видели в Святом голос правды, призывающий их наконец-то восстать и предпринять хоть что-то достойное. То, что записало бы людской народ на самую верхушку пищевой цепочки. Все они — представители человеческой расы, и они не обязаны слушаться нивров, неожиданно заявивших о себе. Они не должны подчиняться власти, когда та утаивала от них такие ошеломляющие новости. Нет доверия продажному Королю. Нет доверия мелочным ниврам. Нет доверия никому. — Вилард Арейн! — позвал его глашатай, предчувствуя накаляющуюся обстановку — кажется, прибавки за качественную работу ему не ждать. — Ваше время вышло! — Дети мои, вы должны быть сильными, — закончил монолог Святой. — Ради Сущего, ради себя и ради будущего! Его, не предпринимающего никаких попыток сопротивления, поставили на колени, словно заставляя покаяться во всех своих многочисленных грехах. Святой добровольно положил голову на плаху и позволил палачу исполнить несправедливый и бесчеловечный приговор, из-за которого пострадало уже много людей. Лезвие опять застряло в шее. Палачу пришлось приложить усилия, прежде чем он вытащил свой кровавый инструмент из чужого тела. Как только ему это удалось, мужчина собирался продолжить дело, но с рукоятки тут же скатилось металлическое лезвие, упавшее с сильным грохотом на дерево. Все замерли в тишине. Раздавались только жуткие предсмертные хрипы и бульканья от Святого, не предполагавшего, что всё выйдет настолько плачевно. Палач быстро собрал топор и, не теряя времени, снова замахнулся. Лезвие во второй раз не прошло насквозь. А затем и в третий. Только на четвёртый голова Святого упала в корзину с такими же отрубленными головами, лица которых застыли в ужасе и агонии. Правда, в отличие от них, выражение Святого казалось будто довольным. Складывалось ощущение, что эта короткая, но мучительная пытка была проверкой Сущего, и он с успехом её прошёл. В этой казни люди распознали знак. Знак, что Сущий не одобрял смерть своего слуги, гибель Святого, боровшегося за них до конца. Это — наглый заговор власти, решившей так умело избавиться от главы Пристанища. — Это всё показуха, чтобы отвлечь нас! — прокричал кто-то среди взволнованной массы. — Во всём виноват Король! — поддержал женский голос. — Он хочет заключить соглашение с ниврами, чтобы те установили на нашей территории свой порядок! — Это заговор! Нас хотят перебить! — Его Преосвященство прав! — вякнул старик. — Мы не можем больше терпеть! — Пора действовать! Ради нашего блага! Ради Его Преосвященства! Началась толкучка. Мужчины и женщины кидались проклятьями, а те, кто стоял в непосредственной близости со стражей, хватали в руки всё, чего только касались, и бросали это в защищённых бронёй людей. Толпа, озверевшая, перешла в наступление, уже не заботясь о том, что случайно затаптывала своих же. Стража, которой отдан изначальный приказ не использовать насилие и следить за порядком, была вынуждена медленно отступать от дебоширов и защищаться. Разумеется, это лишь сильнее стимулировало агрессоров переходить в наступление, что ставило всех стражников в затруднительное и рисковое положение. Когда среди них появились потери, отдали новый приказ, направленный исключительно на подавление восстания. Неважно, каким образом: люди, нападающие них, отличались неадекватностью, и любые мирные беседы не воспримутся так, как надо. Поэтому стражники били тех, кто решался на них накинуться, оттесняли их и не позволяли им брать инициативу. Не все гражданские принимали в этом безумстве участие. Очень многие старались просто выбраться из давящего круга живыми, что давалось непросто. Из-за огромного количества людей, застрявших на площади, они лично сталкивались с дебоширами, давно не заботящимися о чьём-то благополучии. Те толкали и затаптывали всех неугодных, считая себя правыми, а остальных — ошибками, служащими верхушке. Когда пролилась кровь среди гражданских, стражники достали мечи. Это — очередное предупреждение, и его не восприняли всерьёз. Только смерть десятка агрессоров смогла вернуть другим разум. Они отступили, позволили страже повязать нарушителей, которых, вероятно, в дальнейшем также ждала казнь. Относительное спокойствие восстановили, но надолго ли? Гибель Святого отпечаталась на всём Кулларе, и когда это распространится на весь Ин-Нар, будет страшно представить, как воспримут эту искажённую несколько раз информацию другие.

***

Солнце светило, будто праздновало это событие. Словно данное происшествие — естественный процесс, от которого пытались так рьяно отказаться два человека и один нивр. Кладбище — место, не вызывающее само по себе положительных эмоций, здесь погребены миллионы таких же бедных людей, либо умерших от старости, либо жестоко убитых обидчиками и врагами. На кладбище витает затхлая атмосфера безнадёжности и тоски, а скорбь пропитала каждый клочок земли, каждое надгробие, возвышающееся над могилами. В душе не остаётся ничего светлого, когда приходишь сюда с определённой целью. Не подработать гробовщиком или могильщиком, не посетить с утихнувшей с годами печалью давно умершего близкого человека. Сокол пришёл сюда, чтобы лично похоронить оуви, ставшего за короткое время самым дорогим другом и товарищем, и это было для него кошмаром, в котором он навеки застрял без шанса проснуться. Хозяин кладбища, седой лысый мужчина с густыми усами, не сказал им что-то против, когда узнал, что в богатом гробу, данном им от королевского дворца, на самом деле покоился обычный оуви. Возможно, его предупредили и принудили не останавливать их, и он — как милосердно с его стороны — позволил похоронить оуви рядом с людьми, а не рядом с себе подобными. Возможно, он оказался понимающим человеком, по траурным лицам осознавшим, насколько это создание важно для пришедших в обиталище съеденных червями тел. Конечно, второй вариант крайне маловероятен. Копать лопатой могилу было ещё паршивее, чем нести гроб. Каждый раз, когда Сокол отбрасывал землю, он зло вытирал лицо от слёз, катившихся по щекам и застилающих ему обзор. Он настойчиво храбрился, как Делеан, взмахивающий лопатой чётко и без лишних эмоций, хотя всё равно чувствовал в груди зияющую дыру, словно из неё навсегда вырвали сердце. Наёмник, совершая передышки, ничего не мог поделать со своей слабостью, целиком его охватившей. Медея постаралась успокоить Сокола и отобрать лопату, позволить ему прийти в чувства, однако наёмник, слишком принципиальный даже в этом деле, не разрешил. Лиднер и без того везла на маленькой тележке тяжёлое надгробие, она не должна ко всему прочему заниматься настолько сложной работой, от которой ей бы поплохело. Они не воспользовались помощью могильщиков, посчитав эти похороны слишком личными, чтобы их видели другие. Они должны сопроводить умершего в кругу тех, кого тот знал, и чужие люди только отвлекали бы своим присутствием. Чтобы выкопать подходящей глубины могилу для небольшого, по сравнению с человеческим, гроба, потребовалось несколько часов, тянущихся до невозможности долго. Для Сокола это время — полно самокопания и ненависти к себе, раскаяния и жалости к Стриго, который больше никогда не сможет оказаться рядом. Наёмник чувствовал себя ответственным за него, ведь он вытащил его из подвала и ненамеренно превратился для маленького хрупкого существа в спасителя. Оуви верил ему; он доверял всегда, даже когда на это не имелось никаких причин. И чем Сокол отплатил ему? Он не справился с возложенной на себя ролью и предал Стриго в самый важный для того момент. Это бедное дитя, не познавшее жизни за свой короткий срок, убили просто за то, что он сумел преодолеть свой страх и тоже стать спасителем для дорого его сердцу человека. И как после этого доверять миру? Как можно жить среди людей, отличавшихся подобной бесчеловечной жестокостью? Я люблю вас. Сокол сжал руку в кулак и прижал её к груди. Эти три последних слова отчётливо въелись ему в память. Стриго не договорил их до конца, хотя это и не нужно — наёмник всё равно его понял. Сокол стиснул зубы. Для Стриго он был взрослым наставником, почти отцом, искренне ухаживавшим за этим бедным ребёнком. Сокол не имел ни малейшего понятия, когда появилась злополучная привязанность, и он жалел, что вообще её осознал. — Пора, — заметил Делеан. Нивр схватился за верёвку с одной стороны, ожидая, когда наёмник повторит за ним. — Сокол… — позвала его Медея, когда тот не предпринял никаких действий. Он дрожал, руки сильно тряслись, пока волосы грязными и нерасчёсанными прядями спадали на лицо. Медея, подойдя к Соколу со спины, крепко обняла, желая показать, что он не один. Эта потеря одинаково принесла им боль, и они разделяли её на троих. — Не надо. Сокол шарахнулся, сцапал верёвку со своей стороны, и вместе с Делеаном он медленно и осторожно, чтобы гроб не перевернулся, погрузил его в могилу. Потом они закопали, отгораживая себя толстым слоем земли от милого Стриго, которого больше никогда не получится лицезреть таким, каким он был при жизни. Совсем скоро Стриго будет разлагаться. Его тело будут поедать черви. А затем он превратится в неузнаваемый и жуткий скелет, валяющийся, как остальные, на кладбище. Про него все забудут, и маленький оуви останется совсем один. Снова. Сокол тряхнул головой. Он свихнётся, если продолжит думать в таком ключе. Ему надо очистить разум, быть таким же, как Делеан, и не возвращаться в далёкое прошлое, когда он пережил первую серьёзную потерю и долгое время не мог выбраться из ямы, куда добровольно себя скинул. Однако это — очень тяжело. Практически нереально для него — человека, достаточно чувствительного и совестливого, никак не смиряющегося с тем, что не он виноват в гибели Стриго. Для Сокола козлом отпущения являлся только он, и лишь он причастен ко всем событиям, повлёкшим за собой череду негатива. Сокол сдался. У него не находилось никаких сил, чтобы вырыть приличное углубление для установления надгробия, поэтому Делеан сделал всё за него. Это любезно с его стороны, и наёмник поблагодарил бы его, если бы в горле не стоял ком, сводящий на нет все его старания. Медея с досадой наблюдала за Соколом, потерявшим прежнюю прыть. На его лице отражалась боль всего мира, он ни на что не реагировал, замкнулся целиком в себе и никого не подпускал. Это поистине плачевное зрелище, отзывающееся в сердце Лиднер неприятными ощущениями. Она не знала, как его подбодрить, не знала, что необходимо сказать, чтобы Сокол хотя бы на мгновение отвлёкся и перестал скорбеть. Медея переглянулась с Делеаном, который отвёл взгляд, и положила скромный букет с яркими цветами, смотрящимися инородно на кладбище, на ещё свежую землю. Все трое погрузились в долгое и мрачное молчание. Солнце давно закрыли серые облака, придававшие атмосфере ещё большей трагичности, а пакостная меланхолия, охватившая всех троих, нагнетала и причиняла невыносимый дискомфорт, отчего хотелось где-нибудь спрятаться и убедить себя, что всё наладится и будет хорошо. Только ничего не будет хорошо. Ни через час, ни через день, ни через месяц и даже ни через год. Делеан ушёл первым. Он не обернулся на Сокола и Медею, очевидно, боясь вернуться и заговорить. То, что он чувствовал на этом кладбище, где их окружали только трупы и смерть, изводило его, и Делеан больше не желал это терпеть. Медея была второй. Она вытерла покрасневшие глаза и мельком обратила внимание на Сокола, всего сгорбленного и сломленного. Она почти прикоснулась к его плечу и сразу же отказалась от этой идеи. Ей пришлось оставить его здесь одного, и она искренне жалела о своём эгоистичном решении. Для Сокола не существовало времени, и он не сразу понял, что простоял на месте после ухода Медеи и Делеана ещё два часа, пролетевших для него незаметно. Из-за боли в ногах он осел на колени и потрогал, как во сне, лоб, на котором по-прежнему красовалось мерзкое клеймо. Сокол ненавидел Пристанище и всё, что с ним связано. Он рвался его уничтожить, а каждого праведника найти и засунуть их сердца им глубоко в глотку, чтобы они пострадали, прежде чем скончались. Но, к сожалению, нельзя уничтожить то, что уже было погребено под толстым слоем пепла. Сокол, поцарапав щеку, ударил ладонями ноги. Он молил себя прекратить заниматься самоистязанием, переключиться на что-то более позитивное — и не мог: внутри всё опустело, отчего весь мир казался самым блеклым и никчёмным, не имеющим никакого смысла и радости. Он, шмыгая носом, закрыл лицо руками, вновь и вновь прокручивая весёлого Стриго в своей голове. Я люблю вас. Сокол мечтал сказать ему, что тоже ценил его и любил, что жаждал момента, когда они вместе отправятся в его племя, где он, человек, смог бы со всеми познакомиться. Однако эти планы превратились в ничто. Стриго в земле. Его нет. Нет ни Орла, ни Ворона, ни Совы, ни Балобана. Важные люди ушли из его жизни. И всё из-за его беспомощности и несдержанности, простодушия и бестолковости. Из-за всех плохих качеств, делавших его самим собой. Сокол, скривившись, отчаянно закричал, а затем, больше не сдерживаясь, надрывно зарыдал.