Сокол. Пылающий туман

Он был причастен к этому. Ни Совет, одобривший обвинение по отношению к Святому, ни Король, умеющий перечить разве что женщинам в постели и ныть без особых на то причин. Ко всему причастен только он — человек, позволивший своей эйфории захватить разум, всегда твердивший об излишней поспешности и ошибочности. Теперь мозг успел пожалеть сотню раз о принятом так необдуманно решении, но уже — слишком поздно. Казнь произошла. Назад пути нет. Конечно, когда-нибудь это произошло — с его участием или без. Неважно, что Святой — важная фигура, имеющая влияние в обществе. Он неподконтрольный, совершенно неуправляемый в хрупком обличье монстр, несущий в Королевство исключительно ложные и провокационные речи, сводящие с правильного пути народ Ин-Нара. Удивительно, что Его бывшее Преосвященство не удавалось поймать раньше: он находился на виду и всё равно умудрялся каким-то образом ускользать. Выходить победителем. Всегда. До этого дня. Возможно, стоило от него избавиться по-тихому. И от его людей — тоже. Чтобы никто не видел, как эти преступники испускают последний вздох и отправляются к своему Сущему, которым они так рьяно прикрывались. Но тогда возникнет ещё больше ненужных вопросов, семьи убитых начнут расследовать и, когда всё всплывёт на поверхность, будут противостоять власти. Какой бы засекреченной не являлась их казнь, это приведёт к новым проблемам. И с ними снова придётся разбираться. Здесь, в щекотливой ситуации, отсутствовал правильный выход. Существовал только закон, нарушенный Святым. И если люди с ним не согласны — они поддерживали преступника, посмевшего напасть на главнокомандующего армией. Мавор… Зарывшись в дела, он совсем забыл проведать его и узнать о самочувствии, пускай и слышал, что тот очнулся. Вроде даже шёл на поправку, если судить по тому, как Адъяр бросал шутки и пререкался с лекарем и сёстрами, принуждавших пить настойки, больше спать и относиться к здоровью серьёзно. Это в его репертуаре. Мавор ненавидел лекарские пункты, недолюбливал приставучих людей, приставленных к нему с обычной целью следить за состоянием, и жёсткие кровати с такими же ужасными подушками. Так было всегда, начиная с их первого знакомства. Он уже не помнил, сколько раз Адъяр занимался самолечением и ни в какую не обращался за помощью. Упёртый дурак. Вестейн улыбнулся. Заведя руки за спину, советник смотрел со своего кабинета во дворце в окно, где собиралась стража для подавления новых беспорядков. Это скудно обставленное и неуютное место стало его вторым домом — настолько он здесь зарылся в бесконечные бумаги, прибавляющиеся с каждым днём с удивительной регулярностью. Даже сейчас на столе, среди идеального порядка, прямо посередине ровной кипой лежали отчёты от юстиция и командора городской стражи. Вестейн не хотел к ним притрагиваться, читать их, вносить поправки и обговаривать нюансы ради того, чтобы сделать Королевство ещё лучше. Сейчас это выше его сил, и советнику ничего не оставалось, как смотреть на последствия собственного решения и чувствовать невыносимую тоску. Он победил, но эта победа не приносила ему удовольствия. Святой всё изничтожил, привёл столицу к краху, а его превратил в чудовище, не считавшееся с мнением их Сущего. Только что хорошего Пристанище сделало для народа? Пообещало невесть что? Оно извратило общество, а не дало ему надежду. Вот что произошло на самом деле и вот что так не желали признавать массы. Вестейн зашторил окно и погрузил кабинет во мрак. Он достал коробок со спичками, зажёг одну и поднёс к канделябру с потухшими свечами. Тёплый свет сразу озарил пространство вокруг себя, в том числе и рабочее место, где лежал аккуратный золотистый свёрток, перевязанный синей лентой. Вестейн откладывал момент, чтобы узнать, что там спрятано. Он догадывался, от кого данное послание, и не рвался подтверждать свою теорию. Советник не чувствовал страха, и всё же волнение, возникающее уже в который раз, когда он думал об этом, сводило на нет его спокойствие. Вероятно, Вестейн был просто не готов так быстро снова столкнуться со Святым, ведь тогда бы это значило, что тот достал его даже после смерти. Какая грустная ирония судьбы. Вестейн, набравшись терпения, не в состоянии ждать, неторопливо открыл письмо, без печати и каких-либо опознавательных знаков. Виднелась только надпись, кому доставить — и на этом всё. Поразительно, как слуга вообще исполнил этот приказ и пренебрёг безопасностью советника. Тем более в такие тяжёлые времена, когда люди желали власти сокрушительного поражения. Вестейн узнал бы этот пафосный, без изъянов, почерк из тысячи: длинные и широкие нижние петли, изящные линии сверху практически на каждой букве и угловатая форма, делающая его письмо несколько агрессивным. Этот витиеватый почерк принадлежал Святому, и он действительно решил напомнить о себе даже после того, как его казнили. Пробежав вдумчиво по строкам, Вестейн отложил письмо и коснулся бархатной ленты, которую одним движением распустил. Свёрток, ничем не удерживаемый, развернулся в не шибко длинную и толстую полоску, больше не скрывающую загадочный предмет. Это — маленький и аккуратный кинжал. На лезвии, отражающем свет от свечей синеватым оттенком, были выгравированы тонкие природные рисунки, повторяющиеся и на кожаной рукоятке. Внутри навершия, имеющего форму красивого круга, находился крупный синий камень. Вестейн осторожно взял кинжал, собираясь изучить вблизи, и неосмотрительно порезался. Лезвие оказалось очень острым. Оно могло рассекать воздух и разрезать камни, что уж говорить про обычную человеческую кожу, не обладающую как таковой крепкостью. Приложив обильно кровоточащий палец к губам, Вестейн снова вернулся к письму. Святой писал, что это подарок, ведь занятому и одинокому советнику давно уже не делали сюрпризы, особенно настолько уникальные и единственные в своём роде. Он говорил, это дар Сущего — заговорённый кинжал с камнем, в народе прозванным «драконьим» за счёт его шероховатой текстуры и узоров внутри, похожих на чешую. Он способен противостоять любым духам, поскольку обладал силой самого Сущего. Кто были духи перед Ним? Жалкими созданиями, вредящими всему окружающему. И Святой, этот хитрый и мерзкий человек, натворивший предостаточно плохого, считал, что Вестейну пригодится столь скромный подарок, если вдруг один человек, которого они прекрасно знали, перестанет себя контролировать и его истинная, спрятанная с тщательностью от всех сущность вырвется наружу.

***

В коридорах дворца стража заметно поредела. Она была сконцентрирована на улицах, дабы контролировать население, периодические бунтующее и продолжающее отрицать законность казни. Поэтому и идти тут незнакомцу, предусмотрительно переодевшемуся в слугу, оказалось куда проще, чем если бы на каждом углу, как днями назад, стоял патруль. Стражники, изредка попадающиеся на пути, успешно игнорировали его: вид такого человека, как он, казался крайне заурядным, и заподозрить в нём что-то сомнительное — дело непростое. Впрочем, он не являлся преступником или выжившим приспешником Святого, бродящим по дворцу с целью исполнить волю умершего. Он не представлял никакую угрозу Королевству или, не дай Сущий, Королю. В его чистейшие намерения не входило кого-то прикончить или кому-то навредить. Приказ, так тщательно исполняемый, заключался в другом. Как тень, он добрался до гостевого крыла — до главной цели, куда его отправили для исполнения очень важной миссии — по крайней мере, так ему сообщили. Она не отличалась сложностью, пускай из-за неудачи возник бы ряд серьёзных последствий. Если что-то пойдёт не по плану, то он сильно пожалеет — тоже дословно. У него не было права на ошибку, и именно поэтому приходилось обращать внимание на каждую мелочь. Мелочи в данном случае — это то, что способно как усугубить, так и улучшить его жизнь. Пытаясь услышать движение, он прижался ухом к двери. Подождав от силы минуту, слуга негромко постучался, не рассчитывая на отклик. По данной ему информации, сопровождающий самого ниврийского советника в комнате отсутствовал, поэтому войти внутрь не составляло труда. Ожидаемо никто не ответил, и тогда он вытащил ключ из кармана и вставил в замочную скважину. Ровно три поворота — и дверь великодушно поддалась. Излишне нервно оглядевшись по сторонам и убеждаясь, что поблизости никого нет, слуга пробрался в комнату. Она — абсолютно обычная, без каких-либо особенностей, и потому было непонятно, почему ему поручили проникнуть именно сюда и почему здесь вообще находилось что-то очень важное. Однако чем меньше задаёшь наводящих вопросов, тем лучше будет для тебя же. Если сказали, значит, так надо. Он не знал ещё многих вещей, скрытых от него, и навряд ли вообще узнает, и тем не менее, слуга не стремился спешить, чтобы после жалеть о содеянном. Всё должно познаваться со временем. Наверное, эти периодически проскальзывающие мысли про доверие и прочее — простое успокоение и плюсик в копилку того, что нужно подчиняться. Но не только положение заставляло повиноваться. Он обязан человеку, вытащившему его из ямы, слишком многим и перечить ему прямо сейчас — настоящее неуважение. Его бы не отправили неизвестно куда за неизвестно чем, будь всё бессмысленным. Поставив поднос, он принялся обыскивать комнату на наличие странностей. Слава Сущему, владелец не завалил её вещами. Она, по правде говоря, была типична для дворца — с роскошью, с большой кроватью и с излишней, бросающейся в глаза, пестротой. И на этом всё. Складывалось ощущение, что здесь никто не обитал. Или жил, да только так боялся нарушить это богатство своими скудными пожитками, что ничего не изменял. Хотя внимание всё же привлекла одна вещь. Коричневая сумка, потёртая во многих местах, — удивительно, что без дырки, — небрежно лежала на шёлковом стёганом бежевом одеяле. Не заметить её невозможно. Подобравшись к кровати, слуга, испытывая смешанные эмоции, двумя пальцами поднял её за ремешок. Также с брезгливостью он отстегнул клапан и отвернулся: в нос ударил затхлый неприятный запах, от которого закружилась голова. Ему пришлось отойти. Долгое время человек не решался снова к ней притронуться, боясь заразиться и умереть. Сумев быстро собраться с силами, он, уяснив, что ему нельзя так опрометчиво медлить: каждая секунда могла стать для него последней, задержал дыхание и начал быстро изучать содержимое сумки, которое в основном, судя по ощущениям, не представляло для него никакую практическую пользу. — Сущий… грязное бельё? Сколько оно тут лежало? — задал вопрос в пустоту слуга и, скривившись, выдохнул. — Невыносимо… Только бы не сдохнуть… Он вытряхнул всё на кровать и, к своему величайшему счастью, нашёл то, что ему приказали достать. Перо. Оно спокойно лежало среди хлама, идеальной формы, невероятно красивое и не испачканное грязью этой сумки. Человек взял его, как хрусталь, осмотрел со всех сторон и улыбнулся. Им будут довольны. Чтобы полностью выполнить миссию и уйти отсюда как можно быстрее, оставалось самое сложное. Он не готовился к этому всю жизнь, и всё же ему удалось предостаточно изучить данное искусство и освоить его так же, как и один одарённый человек, которым он восхищался. На него полагались, поэтому слуга не имел права на ошибку, иначе промах плохо скажется в дальнейшем, когда обман всплывёт наружу. Нельзя этого допускать. Не отрывая взгляда от находки, он нащупал мерзкие трусы и, взывая к магии, представил точно такое же перо у себя во второй руке: идентичного цвета, с одинаковыми стержнем и опахалом, дающим подобный уникальный светящийся эффект. Чёрные сгустки, оплетая кисть, стекались к центру ладони, постепенно образовывая форму настоящего пера. Оно приобретало цвет, сначала бледный, а после становившийся всё ярче и насыщеннее. Затем появилось свечение, сделавшее магическую копию неотличимой от оригинала. Иллюзия была готова. — Какой я молодец. Он положил копию в сумку, затолкал туда и вещи, пряча благодаря им ненастоящее перо. Закрыл её и оставил на кровати, будто никто к ней никогда и не прикасался. Человек вышел из комнаты и закрыл за собой дверь, огляделся и только тогда похвалил себя ещё раз. Миссия с успехом выполнена, и это — огромный повод для гордости.

***

— Вы оказались правы, сэр. Адепт учтиво поклонился. Он зациклился на большой клетке, в которой обитало несколько тёмных, как ночь, птиц. Одна такая сидела на руке Лидера, и её отличало от других странное призрачное свечение, отчего все её внутренние органы отлично просвечивались, и чёрные сгустки, витающие каплями вокруг небольшого тела. Мужчина в маске погладил костяшками её шею, и она издала довольный звук. Один щелчок пальцами — и сила, окутывавшая её, испарилась. Птица в мгновение ока стала прежней. Лидер посадил своего новоявленного питомца в клетку и повернулся к адепту, терпеливо ожидающему его. Он любезно передал перо, и рука Лидера от неожиданности дрогнула, когда он коснулся заветного артефакта, всё время норовившего от него ускользнуть — с ненавистного храма, порушившим на долгий период все планы. Сердце в груди застучало быстрее, кажется, заглушая собой всё на свете. Он зациклился только на пере нифина, находившемся прямо у него, и не мог поверить в своё обретённое счастье. Это походило на сон со счастливым концом, где мечты в итоге воплотились в жизнь. Больше года Лидер потратил на эти поиски, убивающие с каждым днём всякие его надежды и вынуждавшие бессмысленно искать что-то новое, чтобы сейчас, по чистой случайности, не зависящей от него, заполучить недостающий и волнующий его больше всего на свете ингредиент. Наверное, это можно назвать удачей или знаком свыше, хотя Лидер ненавидел всё судьбоносное, предпочитая быть единственным, кто в силах строить свой путь. — Благодарю, — полушёпотом отозвался он, пребывая в прострации от множества мыслей, всплывающих в голове. — Вы отлично справились. — Могу я вам ещё чем-то помочь? — Нет необходимости, — твёрдо сказал Лидер, явно намекая оставить его в покое, а потом уверенно добавил: — Можете идти. — Спасибо вам за оказанную честь. Адепт вновь поклонился, выражая искреннюю признательность. Он невольно задержал взгляд на Древе, стоящем на большой, круглой и высокой платформе, и засеменил прочь из главного зала Циннии, где люди получали преимущества над остальными и связывали себя с Древом. Конечно, это — довольно болезненный процесс, вызывавший привыкание, но зато он, при всех недостатках, позволял на время овладевать уникальной магией, благодаря которой удавалось чувствовать себя ниврами в их былое величие, когда у тех ещё имелись силы. К сожалению, не всем дано понять, как особенна чёрная сила, как непревзойдённо ощущать её кончиками пальцев. Впрочем, и не все достойны обладать этим даром — так утверждал Лидер. Ограниченные люди, довольствующиеся малым, могли разве что уныло проживать свои скучные деньки, даже не подозревая о существовании Древа. Бедняжки. Лидер, погрузившись в тишину, добрался до крупного деревянного стола, где лежали раскрытые книги и его личные записи, сделанные на основе прочитанного и собственных экспериментов. В стеклянной шкатулке, стоящей в отдалении от приборов, хранился густой пучок тёмных волос. Лидер положил перо в схожую шкатулку и придвинул к первой, идеально подходившей и по длине, и по ширине. Он подхватил круглый, гладкий камень, и символ на нём тут же загорелся голубоватым цветом. Это был особый способ связываться с необходимыми людьми, и он работал крайне действенно и быстро, чтобы пользоваться им на регулярной основе. Камень, на самом деле, специально проходил «очистку» через магию, благодаря чему приобретал совершенные формы и безупречный вид. А символ на нём, несколько невзрачных коротких линий, между которыми разместилось два кружка, закреплял магию и позволял ей устанавливать связь с другими камнями с такими же знаками. Сейчас Лидер призывал к себе человека — того, кому он отдал одну важную книгу, позволившую в одно время ему и всей Циннии перейти на новый уровень. Там была информация, выходящая за понимание людского разума, и именно она могла соединить перо с другими ингредиентам для приобретения должного смысла. В конце концов, он точно не свихнулся и не мучился годами просто из-за своей нелепой прихоти. У всего есть причина. Лидер не исключение. Время, проведённое в ожидании, прошло для него в волнении. Новость об обретённом пере нифина будоражила его, и поэтому любое промедление вызывало неуместное раздражение. Ему хотелось, чтобы абсолютно каждый понимал важность дела и не смел ни секунды медлить. Вероятно, с его стороны это слишком глупо — ожидать, что кто-то будет разделять чужие амбиции и моментально окликаться на любые приказания, невзирая на обилие посторонних факторов и ограничений, свойственных людям, являвшихся по природе созданиями неторопливыми. Пожалуй, Лидеру стоило смириться и проявить капельку терпения. Только, к несчастью, это оказалось непосильно сложным для того, кто ждал всю жизнь исполнение самого сокровенного желания, а, когда получил такой шанс, снова вынужденно чего-то дожидался. Ожидание, ожидание, ожидание… Как оно убивало! Внезапно отчётливо послышался стук каблуков, раздававшийся по каменному коридору. Лидер, замерев на стуле, потерпел, пока женщина появится в просторном главном зале, и позволил себе немного расслабиться. Оставалось совсем немного. — Господин Лидер! Прошу прощения, что не смогла прийти к вам раньше, — впопыхах, ещё не успев выровнять дыхание от быстрого шага, произнесла гостья. — На улице беспорядки из-за казни и… Лидер, опираясь на ручки стула, поднялся и развернулся на её голос. Перед ним стояла смуглая женщина, Эло́дия Э́ридан, лет пятидесяти, с заметными седыми прядями в волосах, собранных как обычно в высокую причёску. Она принадлежала к роду потомственных историков и переводчиков и прежде занимала в обществе не самое престижное место, будучи для семьи ничем иным, как проклятием, не заслуживающим никакого уважения. Элодия, свободолюбивая натура, всегда отличавшаяся от остальных, посмела пойти против правил и влюбиться в бедную оборванку с улицы, когда ей пророчили брак с богатым и успешным родом Га́вар, славившимся в столице самой крупной винодельней. И только благодаря Лидеру ей удалось вернуть позицию в Кулларе и отстоять свои права. Элодия, виновато улыбнувшись ему, неуклюже поправила очки. Он протянул ей руку, намекая, чтобы она вручила ему предмет, ради которого сюда пришла. — Вы перевели её? — Господин Лидер, — затараторила она, и в её глазах быстро вспыхнул интерес, — то, что вы не могли расшифровать, относится к древнениврийскому языку, схожему с древнедраконьим. Вы знали, эта книга сделана из ниврийской кожи! Именно такая особенность позволила ей сохраниться на столько столетий! — Госпожа Эридан… — устало позвал Лидер, не разделяя её возбуждения. — Да, простите меня! Я никогда прежде не видела подобное искусство и готова поклясться, что оно имеет огромное, исключительное значение для всего нашего мира, — продолжила неосознанно напирать женщина. — Как вы только достали её? Элодия, не обращая внимания на ссутулившегося от нервозности Лидера, прежде никогда не позволявшего себе терять созданный скрупулёзно хладнокровный образ, обошла его и положила на стол толстенную книгу с серебристыми уголками и в бархатистой коричневой обложке, не утратившей своего блеска. Она раскрыла её и шутро пролистала несколько страничек, на которых непонятным языком и запутанными иллюстрациями рассказывалось о мире и магии — уж Лидер, изучивший вдоль и поперёк старинную рукопись, был прекрасно об этом осведомлён. — Вы только представьте, господин Лидер, сколько здесь знаний! Самые первые нивры вели записи, где поведали абсолютно обо всём! — не унималась Элодия, говоря всё громче и громче. — Представляете, наш мир создала некая Тенерия! А Сущий являлся её любовью, как раз породившим нашу человеческую расу! А их дети... — Я ценю ваш энтузиазм, госпожа Эридан, — перебил её Лидер, совершенно не заинтересованный ни в Тенерии, ни особенно в Сущем, — но, пожалуйста, давайте ближе к делу. — Простите меня! Я совсем забываюсь. Просто… тут вся правда о нас. Даже современные нивры навряд ли помнят, что происходило в их прошлом, — с досадой заключила женщина. — А наши книги — это лишь написанные алчными историками рукописи. Они бесполезны! Лидер отодвинул стул и встал напротив Элодии. Она восторгалась найденным трудом, и это отлично пролеживалось по её радостному лицу, когда она смотрела на проработанные иллюстрации и любовно, как по бесценному сокровищу, проводила по ним пальцем. Как жаль, что Лидеру совсем не до восхищения старыми книгами. — Итак, что вы ещё обнаружили? — Часть, которую вы попросили расшифровать… — Элодия молниеносно пролистнула до необходимой страницы, показывая её мужчине. — Почему-то именно тут, с определённого момента, привычный для нас ниврийский язык перешёл на древнениврийский. Он сложен даже для меня, и я склонна считать, так пытались утаить от читающих важную информацию. — Там говорится подробно о проведении ритуала? — И да, и нет, — неоднозначно ответила Элодия и приложила палец к строчке. — «И обретёт власть над смертью тот, кто получит душу дитя в утробе матери. И будет дитя обладать созидательной силой. И создаст он баланс с пером нифина, который разорвёт смертные оковы и даст новую жизнь взамен старой», — зачитала женщина и поражённо обратилась к Лидеру: — Вы понимаете? Это не просто перо нифина, это целая жизнь! Я не знаю, как пишущий выяснил… и, признаюсь честно, мне даже не хочется узнавать… Сердце пропустило удар, и острый импульс отдал болью в неприятно занывшие виски. В глазах разом всё потемнело. Лидер зажмурился, чувствуя противный гул в ушах, заполонивший собой все звуки, в том числе и бесконечный щебет Элодии, успевшей надоесть. Он, гонявшийся за одним артефактом, отказывался верить в новый бред, переворачивающий его планы и добавляющий ещё больше проблем. Лидер думал, перо нифина, этой глупой шестикрылой птицы, вымершей по неразумности всех народов мира, — последняя деталь в нерешаемом пазле. Так почему же эта книга вновь требовала от него добыть что-то совершенно нереальное? А самое важное, как ему это сделать? — Господин Лидер? — позвала его Эридан, заметившая изменение в позе мужчины. — Вы в порядке? — Я… не понимаю… Элодия с искренним беспокойством взглянула на Лидера, не осознавая: ей нужно оправдываться, извиняться или всё вместе. Женщина ощущала себя виноватой, хотя она непричастна к написанному. Кроме того, ей не хотелось лгать человеку, однажды спасшему её, и давать искажённую правду. — Перо нифина… его… недостаточно? — Я… Да, господин Лидер, — осторожно согласилась Элодия. — Помимо крови проводящего ритуал, частички умершего и пера нифина, необходимо иметь душу созидательного существа. Если перелистнуть страницу, то там нарисованы все символы для соединения ингредиентов, дабы те возымели эффект. Он, ослабленный обескураженными новостями, с трудом нащупал стул и с поражением на него упал. Созидательное создание… Только одни существа обладали такой магией, и Лидер не был уверен, что сможет до них добраться. — Это душа дракона? — Вы... правы, — кивнула Элодия. — В моих книгах сказано, размножение драконов должно происходить раз в пятьсот лет. Наш век Фе́ртиум очень удачно совпал с годом Рита́рес, ведь с появления драконов прошло как раз пятьсот лет. Солфасу уже тысяча лет, господин Лидер! Вы можете в это поверить? — она, озвучив цифры вслух, с трудом сдержалась от восторженного писка. — Но есть... проблема. Никто не знает, где они сейчас обитают. Как только Король и Королева забрали с собой других драконов, мы потеряли с ними всякую связь. Какое же это огромное упущение! Вместе мы могли бы создать столько всего... Лидер, стиснув зубы, замотал головой. Всё должно выйти по-другому, без этих дурацких трудностей, свалившихся ошеломительно резко. Он мог бы уже проводить ритуал, но теперь, впав в отчаяние, думал лишь о новом ингредиенте и о том, как его получить. Лидер забрал у Ведьмы магический артефакт, утерянный когда-то драконами. Заколдовал его и планировал при помощи него захватить уникальную душу создания, бродившего с его пером, а теперь… Теперь надо было от всего отказываться. Опять! — Господин Лидер, всё… не так ужасно? — Неужели вы не догадываетесь, госпожа Эридан? — Лидер поднялся, возвысившись над бедной женщиной, невольно отошедшей назад. — Это не просто ужасно. Это катастрофично! Неважно, какой сейчас год или век. Душа дракона! Вот что важно. Как можно добраться до драконов, которые взяли и исчезли? Тем более до души, не появившейся на свет? Это звучит как самоубийство. — За всё надо платить, господин Лидер, — набравшись смелости, подала она голос. — Данная магия требует серьёзных ингредиентов. Иначе никак. — Это сумасшествие. — Я... Да, без сомнений, так и есть. Но вам вовсе необязательно всерьёз воспринимать написанное в книге. Вы можете отказаться и… — Нет! Ни за что! — несдержанно прикрикнул он и уставился на неё сквозь прорези маски, моментально успокоившись. — Госпожа Эридан… благодарю вас за вашу работу. Вы внесли неоценимый вклад. — Господин Лидер… — тихо позвала его Элодия, и её губы скривились в жалкой пародии на улыбку. — Оставьте книгу и расшифровку здесь. — Вы уверены? Я бы могла… — Как ваша супруга? Ама́лия? — невзначай спросил ровной интонацией Лидер и усмехнулся. — Будет лучше, если вы уделите свободное время ей. К сожалению, жизни любимых бывают слишком скоротечны. А вы наверняка не хотите жалеть, что объятия с дорогим человеком вы никчёмно обменяли на бездарную мёртвую книжку. Она, на секунду замерев от шока, подавилась воздухом и закашлялась. Когда ей удалось вернуть себе самообладание, когда эмоции, вспыхнувшие в груди, поутихли, а страх перестал скрести когтями сердце, женщина пробормотала: — Я... вас поняла... господин Лидер. Пожалуйста, позаботьтесь хоть раз в жизни о своём здоровье. Вы слишком изводите себя. Элодия, притормозив, низко поклонилась ему, чего Лидер даже не увидел. Внезапное известие огорошило его, выбило почву из-под ног и оставило с противным чувством опустошённости, разрастающимся в огромных масштабах где-то внутри. Он не ведал, как ему теперь быть. Однако зарождающиеся идеи одновременно пугали его и вдохновляли как можно быстрее действовать.

***

Под вечер пошёл дождь, и Сокол, проводимый стражниками от кладбища до дворца, весь промок. Он, утонув полностью в своей печали, нарастающей так же, как боль человека, в чью плоть медленно вонзали иглы, не обращал внимания ни на что творившееся на улице. Сокол даже не задался вопросом, почему ему выделили персональное сопровождение, если всё, по идее, уже закончилось и ему ничего не угрожало. Когда он оказался в комнате, то в первую очередь откинул опостылевшую сумку на пол и завалился в влажной одежде на чистую, должно быть, с новым постельным бельём, кровать. К великому огорчению убиравшихся тут, у него не имелось никакого желания, чтобы сушить штаны или куртку и тем более подыскивать себе что-то новое. Умные идеи, не отличающиеся прежде постоянностью, окончательно перестали посещать воспалённые от скорби мозги.

Что с тобой не так, Сокол? Рыдаешь и ненавидишь себя. Думаешь, это исправит ситуацию? Или полагаешь, что если ты изящно себя оскорбишь, то оуви оживёт?

Сокол, закрыв глаза, настойчиво уткнулся лицом в намокшее одеяло. Сейчас ему для счастья не хватало только нравоучительных речей от духа, совершенно не понимавшего чувств человека, совсем недавно похоронившего своего друга. А если это — такая особая поддержка, то она, будучи самой убогой, глупой и бездарной за всю жизнь наёмника, совершенно не помогала.

О, серьёзно? Ты меня намеренно избегаешь?

Сокол закрыл уши, показывая духу: он не в настроении выяснять с ним отношения. Ахерона же, видимо, подобный расклад не устраивал, и он решил продолжить напирать. В конце концов, он и правда пытался поднять человека с колен и заставить его снова поверить в себя. Ему было невыносимо находиться в Соколе и слышать его ужасные мысли, наводящие шум в голове. Для Ахерона душевная боль, пускай и чужая, — необъяснимый феномен, и он планировал от неё избавиться навсегда.

Хватит ребячиться!

— Отстань от меня.

Ты хочешь повторить ситуацию с Орлом? Хочешь снова быть нестабильным и напиваться в дешманском баре? Ты сам жалел о том эпизоде, зачем ты вновь занимаешься самобичеванием?

— Тогда был виноват ты! — завопил Сокол, не заботясь о соблюдении тишины. — Ты и сейчас виноват, что я ничего не мог сделать!

Хватит истерить и обвинять всех. Веди себя как взрослый человек, а не как жалкий сопляк в пубертатном периоде!

— Пошёл ты, Ахерон. Пошёл ты!

Прислушайся ко мне, идиот! Почему ты считаешь меня своим врагом? Я стараюсь помочь тебе! Мне нет выгоды доводить тебя. Я твой голос разума. Единственный! Так очнись, полоумный ты кретин, и задумайся наконец над тем, на какие жертвы я ради тебя иду.

Сокол, озлобленный и на духа, и на собственное тело, и на весь злополучный мир, окунувший его чан с дерьмом, сполз с кровати и обхватил себя в немыслимом порыве защититься от всего окружающего пространства. Он принимал правоту Ахерона, но не мог согласиться с ней вслух. В нынешнем состоянии наёмник нуждался лишь в одиночестве и спокойствии, а не в наездах и правильных речах, которые он знал прекрасно и без духа, неожиданно вознамерившегося великодушно стать спасителем. Сокол не понимал, как вообще после убогого приюта и уличной жизни ещё оставался таким мягкотелым, ранимым к любым непредвиденным событиям судьбы. Он ощущал себя ребёнком в теле взрослого; истошно кричащим младенцем, брошенным родителями просто потому, что он оказался им неугоден. — Я не буду повторять прошлое, — прошептал наёмник, скривившись. — Мне нужно время. Я должен… привыкнуть, что Стриго больше... нет.

Сокол.

— Я всё сказал! Пожалуйста, хватит на меня напирать! — взмолился он, замотав головой в слабой надежде избавиться от духа. — Я не могу принимать никакие решения. Хватит!

Сокол, не нужно…

— Уйди!

Выслушай…

— Я сказал: нет! Если я тебе важен, почему ты просто не можешь хоть раз в жизни учесть мои желания? Мои потребности?! — толком не соображая, о чём речь, уточнил Сокол, вытерев слезящиеся глаза. — Отвали от меня! Ты мне не сдался!

Хорошо. Пусть будет по-твоему.

Больше Ахерон ничего не произнёс. Он оставил Сокола в одиночестве, которое тот принял ещё более болезненно. Наёмник обнял себя за ноги и положил на колени подбородок, как малое дитя рассчитывая, что всё пройдёт само по себе и ему не придётся больше мучиться со всеми последствиями. Не придётся принимать взрослые решения. Думать как взрослый. Быть взрослым. И... Стук оборвал его мысли и возвратил в унылую, в мгновение ока посеревшую реальность. — Г-господин? П-поздний уж-жин. Я в-вас не з-застал, п-поэтому… Тоненький, заикающийся голосок принадлежал оуви. Сокол, как в припадке уловивший знакомую интонацию, встрепенулся, быстро подскочил и помчался к двери. Он, с широко открытыми глазами и дрожащими руками, напоминал поехавшего безумца, не только верящего, а ещё видящего призраков. Сокол бы испугал любого растрёпанным и помятым видом, что уж говорить про маленькое птицеподобное создание, всё же не являвшее Стриго, принимавшим своего спасителя в любом состоянии — даже в самом плачевном. На самом деле, этот оуви, с чёрным оперением, ни капельки не походил на Стриго, и Сокола, как ведро с холодной водой, окатило разочарование. — Г-госп-подин, м-мне надо… д-дать вам п-поднос… с-с ед-дой. Сокол, создав напускное равнодушие, сжал губы в тонкую бледную линию и открыл дверь ещё шире, впуская существо внутрь. — Проходи. Оуви, чувствуя себя совершенно неуверенно и крайне уязвимо, боязливо вошёл в комнату. Он огляделся, убеждаясь: ничего не представляло для него опасности, а потом перевёл взгляд на взлохмаченного человека с безумным блеском в глазах и опешил. Оуви ещё никогда не доводилось встречаться с настолько болезненным созданием, внушавшим лишь страх, хотя за свою жизнь он повидал немало ужасных людей. — Я м-м-могу… к-куда-нибудь... — Да, туда, — перебил лепет Сокол и вяло указал в нужном направлении.

Мне не нравится твой настрой. Что ты задумал?

— Х-хорошо, г-господин… Оуви, испуганно задержав дыхание, добрался на практически негнущихся ногах до стола и, чуть приподнявшись из-за своего маленького роста — меньше, чем у его сородичей, — поставил еду. Теперь осталось только уйти отсюда и забыть пережитые события как самый жуткий сон. — В-всё. Я-я… мог-гу уйт-ти? — Да. Конечно, пернатый, — усмехнулся Сокол, — ты отлично справился. Молодец. Раздался облегчённый вздох. Оуви быстро засеменил, царапая пол когтями, но не успел он добраться до выхода, как человеческая рука грубо его схватила. Дверь тихо закрылась, отделяя птицеподобное существо от заветной свободы. — Г-гос-спод-дин? — непонимающе позвал Сокола оуви, подавившийся собственными слюнями. Наёмник взирал на собрата Стриго, недоумевая, как такое слабое ничтожество могло жить, пока его друг лежал в земле и кормил червей. Почему не убили другого оуви? Почему досталось именно Стриго, который по смелости и самоотверженности способен переплюнуть любого обитавшего в этом скверном мире? Почему умер именно он?.. И всё же, задаваясь множеством вопросов, изучая перед собой птицеподобное недоразумение, Сокол не переставал подмечать в нём черты, свойственные его другу. Такие же большие янтарные глаза, такой же формы клюв... Почему он, такой никчёмный, так напоминал его? — Ты знаешь Стриго? — О ч-чём в-вы, г-господин? — Стриго. Тоже оуви. Его убили, — безэмоционально поделился наёмник. — Ты знаешь?

Сокол.

— Я-я н-не з-зн-наю, г-господин… — заикаясь сильнее обычного, проговорил оуви, брыкаясь. — П-п-пожалуйста, от-тпустите меня! Ум-моляю! Я нич-чего н-не знаю! Я н-ничего не с-скажу! Было забавно наблюдать за его бессмысленными трепыханиями, за жалкими попытками выбраться. Точно также надеялся спастись Стриго, пока Святой не свернул ему шею. — А что ты собирался сказать? — нарочито мягкой интонацией полюбопытствовал наёмник, свободной рукой похлопав создание по макушке.

Прекрати, Сокол. Не переходи границы.

— Н-ничего! Н-ничег-го, г-господин! — Ничего? — наигранно изумился Сокол, схватив чужие ушки. — Прямо уж ничего? — М-мне бол-льно, г-господин! Б-больно! Б-б-больно! Левая рука вспыхнула фиолетовыми сгустками, оплетающими идеальными кругами всю конечность и сходившимися практически на пальцах. Лицезрев странности, несвойственные человеку, оуви начал махать не только ногами, но и подрезанными крыльями. Он захныкал, моля о спасении, пощаде, извиняясь за плохое поведение и обещая больше никогда не перечить — и всё это сопровождалось завываниями, портящими и без того жутко неразборчивую речь.

Сокол!

— Не мешай!

Ты будешь жалеть об этом!

— Ты сам утверждал — это полезно! Так позволь мне принести хоть какую-то пользу! — Г-г-госп-п-под-дин!

Нет!

Магия охватила голову оуви, медленно, как в тиски, завлекая и оставшуюся часть тела. Оуви закричал, но крик сразу же застрял в горле, когда фиолетовые круги начали стремительно сдавливать его. Сокол лицезрел большие испуганные глаза оуви, где отражалась фиолетовая магия, и вспомнил Стриго, который также смотрел на Святого, не испытывающего никакого сострадания перед тем, как убить маленькое создание, восставшее против пленителя. Этот монстр, использовавший ненавистное Солнце, наслаждался процессом, когда Пристанище охватывало бушующее и неподвластное никому пламя, и сейчас Сокол намеренно шёл по его стопам, забыв про простую человечность. Нечестивая сила поглощала оуви, разрывала изнутри, стремительно убивала. Он превращался в ничто, а его воспоминания, мечты и планы переходили к человеку, не нуждавшемуся в них. Сокол одёрнул руку, и к этому моменту от оуви не осталось ничего, кроме серого пепла. Наёмник поймал его светящуюся душу, воспарившую в воздухе, и безжалостно поглотил. Только это не принесло никакого удовольствия.

Зачем ты это сделал?

В голове замелькали чужие образы, счастливые эпизоды, доводящие до неясной паники. Сокол взялся за волосы, оттягивая их в стороны и стараясь избавиться от надоедливых воспоминаний, сливавшихся с его, и совсем скоро перестал соображать и понимать, кто он на самом деле: человек или оуви. — Убери!

Зачем ты это сделал, Сокол?

— Убери это! — требовательно повторил наёмник, издавая стоны, полные боли, и внутренне погибая от страха, ненависти и радости, не принадлежащей ему. — Убери! Всё исчезло. Наступила оглушающая тишина, разом навалившаяся на Сокола, ощутившего теплоту слёз, стекавших по щекам. Сила опять вспыхнула в нём, и он увидел, как от руки исходила магия, пару секунд назад изничтожившая бедного оуви.

Зачем, Сокол?

— Я… не... Я понятия не имею.

Никогда больше не смей так поступать.

— Но ты же позволял себе поглощать! — воспротивился Сокол. — И ты становился сильнее!

Я — исключение. Я дух. Я осознаю, что хочу. Ты же человек! Прекрати думать, что ты всесильный!

Наёмник сощурился и скривился, в тысячный раз проклиная Ахерона и его речи, вновь и вновь возвращавшие с небес на землю. — Я не... виноват!

Ты убил оуви!

— Нет!

Посмотри на пепел, Сокол! Это сотворил ты. Не я. Ты!

Сокол закашлялся. Подсознательно он соглашался с духом, признавал оплошность — в который раз, — однако сказать об этом не мог, особенно когда наёмник не имел ни малейшего представления, почему сорвался, почему позволил перейти себе границу дозволенного. Так рвался встать на место умершего мерзавца, заправлявшего Пристанищем? Или отказывался верить, что Стриго умер, а этот несчастный оуви — нет? Что, духи дери, с ним не так? — Такова судьба низших созданий. Твои слова.

Ты не палач.

— Святой тоже не палач, и всё же он убил Стриго.

Ты желаешь стать вторым Святым? Такова теперь твоя логика?

Сокол сел на кровать, сгорбился и опустил руки между ног. Он ни к чему не стремился, ему было сложно объяснить даже свою жестокость по отношению к бедному оуви, пришедшему к нему, чтобы просто отдать еду, что уж говорить про что-то серьёзное. Существовала ли вообще логика? Точно не в его случае. Но что действительно существовало, так это свобода от терзаний. Смерть для оуви не самый худший исход. Теперь тому не придётся страдать. Разве не прекрасно? Сокол сделал ему огромное одолжение. — Я сам разберусь, кем хочу стать.

Мне не нравится твоё мышление.

— Мне тоже многое не нравится, Ахерон, — Сокол акцентировал внимание на имени духа, произнеся его твёрдо, предупреждающе. — Пора привыкать: все меняются. Ты тоже меняешься, и мне не всегда это по вкусу. Но я молчу. Молчи и ты. Грубость ущемила духа, и он замолчал. Вскоре оклемавшись от поглощения, Сокол взял с подноса спелый плод и откусил от него сладкую мякоть. Он не пойдёт по стопам Святого. Никогда в жизни. Сокол не будет никого трогать, ибо в смерти, если так посудить, не было ничего манящего и приятного. Всё же он не являлся монстром, убивающим ради наслаждения. Только этому оуви… Ему не повезло. Его жаль. Но больше всего жаль Стриго. Ахерон прав. Стриго не оживёт, если Сокол продолжит ненавидеть себя и презирать. Никто не оживёт, потому что смерть забирает с концами и не возвращает обратно, даже если долгие года просить и умолять. Она лишает мир самых лучших, и против неё не нужно сражаться. С ней не нужно пререкаться. Её нет надобности проклинать. Необходимо просто смириться, надеть счастливую маску и двигаться дальше, даже если на душе — зияющая дыра, расширяющаяся с каждым отвратительно унылым днём.