Сокол. Пылающий туман

— Вестейн! Как я рад тебя видеть! — Мавор, опираясь на костыль, поднялся с кровати и широко улыбнулся. — Я здесь кисну, а ты совсем про меня забыл. Как тебе не стыдно! Вестейн неловко потоптался на месте, не решаясь подойти к другу, когда все взгляды были обращены на них. Он одарил Мавора ответной сдержанной улыбкой, чего тому хватило сполна, и он прекратил по-дружески сердиться и несерьёзно супиться. — Господин Адъяр, пожалуйста!.. — Сестра, появившись тут как тут, подбежала к Мавору, собираясь то ли помочь ему с тем, чтобы дойти до советника, то ли пытаясь вновь уложить его в кровать. — Почему вы такой непослушный? Вы же взрослый человек! — Вот именно! — кивнул Адъяр и показушно нахмурился. — Я взрослый человек! Зачем вы нянчитесь со мной? — Лекарь вам всё объяснил, господин Адъяр! Ваш организм ещё слишком слаб. — Я чувствую себя прекрасно, — возразил Мавор, не намереваясь сдаваться и планируя победить в этой маленькой битве. — Передайте мои слова этому вашему лекарю! Или я лично передам… Вестейн, ну же! Не стой как изваяние! — Ваша Милость, вы единственный здравомыслящий человек. — Сестра прижала руки к груди и с мольбой обратилась к советнику: — Пожалуйста, скажите, как важно соблюдать постельный режим! Уважаемый пациент никак не хочет слушаться! — Уважаемый пациент уже сыт по горло вашей заботой! — по-новому запротестовал Мавор. — Он требует капельку свободы! Вестейн не сомневался: эти перепалки продолжались так каждый день — ровно с того момента, как Мавор очнулся. А зная его характер, повышенное чувство справедливости, неумение принимать помощь и яростное желание сделать всё по-своему, советник отлично представлял, как Адъяр со всей убеждённой серьёзностью активно пренебрегал наставлениями лекаря и склонял бедного человека так, как тому даже и не снилось. Всё же Мавор, этот самоотверженный дурак, пренебрегающий собственным здоровьем, не любил лекарские пункты. И ненавидел быть слабым, даже если держался на последнем издыхании. Разумеется, дружба обязывала Вестейна поддержать его, ведь только он мог понять, как плохо Адъяру тут, на незнакомой территории, где каждый следил за передвижением, где все считали важным упрекнуть его в невыполнении чьих-то указаний. А ещё, в этом страшном логове, Мавору давали мерзкие настойки, от которых в горле или всё пересыхало, или оставался на долгое время невыносимо горький привкус. Однако на другой чаше весов находился разум, твердящий о безопасности друга, его самочувствии. Ему нужен покой, как бы тот не ругался и не отрицал обычную правду. — Мавор, — произнёс Вестейн, — если ты хочешь отсюда выбраться, то тебе не стоит игнорировать рекомендации сестры и лекаря. Мавор, изобразив на лице смесь боли и удивления, кажется, пытался недовольным и расстроенным видом в полной мере показать, как Вестейн ошибся, выбрав не его, а сторону злодеев, мешающих ему жить. Конечно, это не подействовало, и его друг остался при своём мнении. — А я доверял тебе… Защищал тебя... А ты променял меня на... них... — с придыханием проговорил Мавор, схватившийся за сердце и отлично отыгрывавший роль человека, получившего нож в спину от самого близкого. — Ты предал нашу дружбу! Предал меня! — Господин Адъяр, прекратите преувеличивать! — приказала сестра, наблюдая за ребячеством главнокомандующего. — Его Милость абсолютно прав: чем быстрее вы начнёте пить настойки, а не выливать их в горшки с растениями, тем быстрее вам станет легче. — Дорогуша, я ничего не выливал! Если вы что-то видели, то советую вам настоятельно самим попить ваши чудесные травы. Полезно будет для зрения! Сестра с недовольством скрестила руки на груди, а Вестейн только усмехнулся. Это слишком походило на Мавора: тот всячески выкручивался, отшучивался и придумывал множество махинаций — и всё ради того, чтобы избежать рутинной работы или лечения. Это было так по-детски, что иногда ему хотелось зачитать целую нравоучительную лекцию. Чисто для профилактики, не иначе. — Приношу свои искренние извинения, сестра, — Вестейн наконец-то соизволил подойти поближе к ним, — но я должен временно забрать у вас этого уважаемого пациента. — Вы же знаете, Ваша Милость, я не могу вам перечить. Только я не одобряю ваше решение. — Я понимаю. — Он обворожительно улыбнулся и виновато опустил голову. — И всё же того требуют дела. Мне жаль. — Пф-ф… Моё мнение покажется вам никчёмным, — с напором твердила сестра, глядя на спокойного советника, — однако дела должны отходить на второй план, когда есть угроза здоровью. — Конечно. Вы абсолютно правы. Именно поэтому я не задержу его надолго. Клянусь. Сестра разрывалась между приказом лекаря следить за Мавором и между советником, констатирующим факт, что он должен уйти вместе с пациентом, пускай и временно. Конечно, она осознавала, на что ей придётся в итоге согласиться, но это гадкое чувство, будто она перечила чьей-то воле и нарушала все видимые и невидимые правила, не покидало её ни на секунду. — Он на вашей совести, Ваша Милость. И если что-то случится, вам придётся, несмотря на статус, отчитываться перед лекарем. Вымолвив это, сестра чуть не вырвала себе язык: никто не разрешал ей так бестактно разговаривать с советником, занимающим, в отличие от неё, простой помощницы лекаря, существенное место в Королевстве. Ожидая от него гневную тираду, женщина приятно удивилась, когда Вестейн, не изменившись в своём добродушном выражении, равнодушно встретил её укор. — Думаю, до этого не дойдёт. Благодарю вас за вашу работу. Вы выполняете её прекрасно. Сестра кинула на Мавора предупреждающий взгляд, низко поклонилась обоим и поспешила отойти на расстояние, на котором она бы никому не мешала. Адъяр, оставшись наконец-то без надоедливого надзора, постарался обнять Вестейна, неудачно наклонился и зашипел от резкой боли, пронзившей тело. — Ай, проклятье… — Он осторожно взялся за бок. — Ловко ты её… Одобряю. Настоящий друг! — Ты уверен, что в порядке? — Да. Всё шикарно. — Мавор подмигнул сощурившемуся Вестейну, ищущему подвох. — Правда, понёс боевое ранение, но это так, мелочи жизни. Я выкарабкаюсь. Как обычно это бывает. Ты планировал поговорить со мной? — Не здесь. Вестейн показал на выход, и Мавор сразу его понял. Болтать на личные темы в лекарском пункте, в палате, где есть посторонние уши и глаза, — дело гиблое для людей их положения. Поэтому самый лучший вариант — где-нибудь уединиться. Не обмениваясь больше любезностями, Адъяр заковылял в коридор, упорно игнорируя любые попытки Вестейна как-то ему помочь. В конце концов, второй, видя свои тщетные старания, просто решился держаться рядом, чтобы в любой миг поддержать друга, если тому станет тяжело, и, того гляди, спасти от возможного падения. Сад, больше похожий на непримечательную маленькую озеленённую территорию, окружённую стенами лекарского пункта, являлся единственным местом, где пациенты могли отдохнуть от духоты помещения. Тут стояли лавочки, росли цветы и кусты, которые специально подстригали в ровные прямоугольники, играющие роль ограждения. В самом центре находился памятник: девушка с умиротворённым выражением и в одежде сестры держала корзину с растениями. — Как хорошо дышать свежим воздухом, ты себе просто не представляешь… — Мавор, добравшись до первой близлежащей лавочки, с облегчением упал на неё и подставил непривычно заросшее лицо под ветерок, нежно треплющий тёмные волосы. — Немой восторг. Хочу сидеть и никогда не вставать. Можно? — Тебе можно всё, мой друг, — тепло улыбнулся Вестейн и сел рядом, — но в меру. Без тебя творится кошмар. — Я слышал, вы казнили Родена Бриара, — неожиданно холодно произнёс Адъяр, изучая свою обувь. — А ещё Святого. — Святой устроил на тебя покушение, а Роден, как и другие, ему подсобил. Они все нарушили закон. — Да ну? Неужели Совет одобрил казнь Святого? — с сомнением уточнил Мавор, наклонив голову набок. — Он же, Сущий дери меня за ногу, Святой! Важная шишка, все дела. Пристанищем управляе... управлял, в конце концов! Вестейн одарил друга негодующим взглядом. Он, как никто другой, должен понимать всю сложность ситуации и то, что Святой не создание, посланное Сущим, а самый обычный человек, совершающий ошибки. И ничто не освобождает его от казни, если тот действительно провинился. Ни для кого не существовало поблажек, даже для членов Совета. И для Короля в том числе. — Все равны перед законом, — заключил Вестейн, не требуя возражений. — Если они решили прикончить тебя, то они знали о последствиях. — Ладно Святой, но Роден… — Адъяр, вспоминая этого человека — довольно ответственного, стоит заметить, — никогда бы не подумал, что он мог так гадко и подло поступить. — Бриар действительно виноват или неудачно подвернулся тебе под руку? — Он виноват, Мавор. Эта мелкая сошка Святого тебя оклеветала, говорила гадости и утверждала, что ты замешан в тайных делах. Он метил на твой пост и всячески унижал тебя. — Вестен презрительно фыркнул, от одного упоминания Бриара непривычно раздражаясь. — Неудивительно, что Роден так легко сдался перед сладкими речами Его бывшего Преосвященства. — А доказательства? Они были? Он же… не до такой степени мелочный. Да ведь? Вестейн невзначай зациклился на статуе, видя в лице девушки какие-то смутно знакомые очертания. Он закрыл глаза, несколько раз вздохнул, и снова посмотрел на памятник. Теперь в нём не прослеживалось ничего особенного. — Вестейн? — позвал его Адъяр, когда ему так и не ответили. — Ты что-то сделал? Ты… подставил его? — Какая разница, Мавор? Его казнили как приспешника. Всех казнили. — Я не пытаюсь тебя обвинить. — Мавор примирительно поднял руки и неловко растянул потрескавшиеся губы в улыбке, желая показать: он не враг. — Я знаю. Лучше забудь обо всём. Это бездарная информация. — Эй, дружище, ты хоть сам в порядке? — Адъяр, вникая в чужую речь, положил на плечо Вестейна ладонь, выражая искреннюю обеспокоенность. — Ты как будто не здесь. А ещё выглядишь паршивее, чем я, хотя меня ранили, а тебя нет. Понимаешь разницу, да? — Я не могу сказать, в порядке я или нет. Всё слишком… неоднозначно. Я теряю смысл. Жизни. Действий. Всего. Мавор тяжело вздохнул. Он лицезрел его таким подавленным во второй раз за все года, и ему совсем это не нравилось. Вестейн измывался над собой вместо того, чтобы отдыхать, работал до потери пульса и отказывался делать перерывы на еду. Может, Адъяр и являлся человеком, не любящим помощь и лекарские пункты, однако и Вестейн, по сути, ничем не отличался от него в этом плане. — Дружище, тебе бы по-хорошему полежать в кровати. Пусть всеми делами займутся другие. Ты заслуживаешь денёк свободы. Хотя бы денёк. — Я попробую. — Вестейн устало потёр переносицу. — Тебе тоже надо подумать о собственном здоровье. — Я иду на поправку, — весело поделился Мавор и более тихо добавил: — А вот у тебя наблюдается полный регресс. Поэтому правильно расставляй приоритеты. — Спасибо на добром слове. Мавор усмехнулся. Он похлопал себя по бёдрам, вспомнил, что на нём не его любимая одежда, и разочарованно переставил костыль. — Эти гады запрещают мне курить трубку. Отобрали её и не отдают. Представляешь? Ироды. — И правильно делают. — Не поддерживай их! — нарочито серьёзно повысил голос Адъяр, рассчитывающий достучаться до Вестейна. — Они не знают, на какие мучения меня обрекают. Варвары! — Не будь дураком. Тут никто не курит. Это запрещено правилами. — Вертел я эти правила... — Мавор фыркнул и моментально помрачнел. — По крайней мере, мог бы. Но, вероятно, не судьба. — Не судьба. Вестейн хрустнул костяшками пальцев. Диалог с Мавором временно отвлёк его от проблем в Королевстве, только, невзирая на передышку, он не мог полностью избавиться от нависшего над головой неприятного ощущения, не дающего ему покоя. Возможно, Адъяр был в чём-то прав. Ему надо расслабиться и тщательно над всем подумать. Но кто тогда займёт его место? Таких людей в Королевстве не существовало, хотя каждый метил на эту откровенно неблагодарную должность. Поэтому, как бы Вестейну ни хотелось, он обязан терпеть. В конце концов, такова была его роль, и он её прилежно придерживался.

***

Цирцея позволила Медее лечь ей на колени. Она видела в данном жесте особенные доверительные отношения, установившиеся между ними в кратчайшие сроки, и эта простая истина согревала её и давала надежду, что всё будет действительно хорошо. По крайней мере, они — вместе, и вместе они могли преодолеть любые беды. Даже будучи далеко от племянницы, Цирцея старалась приглядывать за Медеей. К сожалению, это получалось неидеально, ситуация со Святым прекрасно позволила углядеть недочёты, но именно после неё она зареклась никогда в своей жизни больше не подвергать опасности жизнь Медеи. Вига считала себя обязанной перед Сильвией, которая определённо, окажись она вместо Цирцеи, позаботилась бы о дорогом её сердцу ребёнке, ставшем так быстро слишком взрослым. Они были не чужими друг другу людьми, и именно поэтому ответственность за Медею стала основополагающей. К тому же ей не хотелось новых потерь в своей семье. Всё это причиняло сильную боль, а время, обязанное лечить, только притупляло эмоции, не избавляя полностью от невыносимого чувства потери. — Я боюсь, что будет дальше, тётя. Мне так страшно... Медея открыла карие, как у матери и отца, глаза, и в них не наблюдалось ничего, кроме вселенской усталости и печали. Цирцея не знала подробностей произошедшего в Пристанище, но Святой смел трогать Медею, даже если не специально, и он не заслуживал ничего, кроме смерти. Вигу мало интересовали её друзья или ниврийский советник, ставший ещё одним предлогом для казни. Её даже не особо печалила смерть оуви. Правда, последнее сильно расстраивало Лиднер, как, впрочем, и состояние её товарищей, и Цирцее волей-неволей также приходилось из-за этого волноваться. Она не имела ни малейшего понятия, как помочь племяннице пережить эту утрату, потому что сама, когда погибла Сильвия, погрузилась во мрак, из которого долго не могла выбраться. А Малис ей в этом только помогал: ограждал от свободы, от счастья, от простого общения. Загонял ещё глубже в черноту, чтобы она лишилась всякой воли и беспрекословно слушалась исключительно его. Мерзость. — Тебе нужно попытаться поговорить с ними, огонёк. — Сокол, он… он ничего не захочет слушать. Для него Стриго был… как ребёнок, понимаешь? Не питомец, тётя. Он постоянно с ним нянчился, переживал. Мы все переживали, но он... Он первым спас его. И я-я… — Медея отвела взгляд в сторону, надеясь избавиться от раздражающих слёз, каждый раз показывающих её слабость. — Я не хочу, чтобы он снова уничтожал себя. — Снова? — переспросила Цирцея, с любопытством глядя на племянницу. — С вами путешествовал кто-то ещё? — Нет. Нет. Просто… у Сокола была не очень приятная жизнь, и при этом он всё равно такой простодушный. Не похож на Делеана. — Лиднер невольно улыбнулась, когда задумалась, чем отличались друг от друга её друзья. — Стриго научил нас всех относиться добрее к ближним. Делеан тоже… стал иным. Он не любил оуви, а спас Стриго. Мне… мне так не хватает его. Если бы его не... убили, то Соколу не пришлось бы так страдать. Медея зло вытерла глаза, отказываясь признавать, что ей досадно от этих мыслей, хотя втайне она не считала своё состояние позорным. Чувствовать боль — нормально. Так ведь? Цирцея ласково провела по её щеке, и Лиднер, справившись с подступающей истерикой, с невыносимой тоской обратила внимание на тётю. Она хотела верить, что взрослый человек перед ней, имеющий многолетний опыт, разрешит навалившиеся внезапно проблемы и избавит от терзаний. Только ирония заключалась в том, что и взрослый нуждался в какой-то опоре, чтобы не оставаться один на один с жизнью, извечно подкидывающей тернистые препятствия. — Медея, моё яркое солнце. Пожалуйста, не скрывай от меня своих слёз. То, что ты испытываешь, это не слабость. — Простите, тётя, — прошептала Медея. — Я привыкла полагаться на себя, но как всегда забываю, что я самая обычная девушка, не способная постоять за себя. Я вообще… никчёмна. — Медея, посмотри на меня. Лиднер сжала губы и виновато взглянула на совершенно спокойную Цирцею. Возможно, ей не стоило говорить вслух столько грубого и неуместного, однако она честно больше не могла справляться со всем в одиночестве. Оно её медленно разъедало и делало несчастной. Медея нуждалась в капельке материнской заботы, только как её получить, если матери давно нет в живых? Руки Цирцеи отличались нежностью, они возвращали в детство, когда Сильвия, утешая, также гладила ещё маленькую Медею по голове. А голос Виги, тихий и проникновенный, Медея могла бы слушать часами. Может, Цирцея и являлась её тётей, но она, подобно матери, давала то, чего катастрофически не хватало как в детстве, так и сейчас. — Хочешь я расскажу тебе историю про одну женщину, которая спасла нас от Воздаяния? Медея нашла в себе силы только кивнуть. — Это случилось ещё до твоего рождения. Мы были младше вас. Правда, возраст — последнее, о чём мы думали, когда люди вымирали, как животные на убой, из-за неизвестной болезни. В народе её прозвали Воздаяние. — Цирцея горько усмехнулась, считая это название абсурдным. — Эллиса… она первая, кто озаботился нашей безопасностью. Она обратилась к ниврам, и те ей помогли. Я не знаю, почему человеку дали шанс, но она всегда была уникальной. Она спасла нас, а я… я даже не успела попрощаться с ней. Цирцея поникла. Эти воспоминания, со временем утихнувшие в сознании, приносили боль, будто она опять переживала тот эпизод и вновь ничего не могла предпринять. Вига отмахнулась от них и осторожно провела пальцами по кудряшкам Медеи. — Вы… вы дорожили её дружбой, тётя? — Конечно, — без радости в голосе согласилась Цирцея. — Я, Эллиса и Фели́ция… мы первые, кто озаботился не завоеванием территории, не чем-то... низменным. Мы не стремились избавляться от бедняков, которые якобы мешали Королевству процветать. Мы никого не трогали, не убивали. — Её плечи дёрнулись. — Мы не воющие мужчины. Мы — обычные женщины, и мы мечтали, чтобы наши люди, страдающие из-за распрей, получали необходимую помощь. Мы создали приют для нуждающихся. Эллиса и Фелиция часто пропадали там. Фелиция, она… Ей, как и мне, не повезло с мужем, но у неё нашлись силы жить от него отдельно. Наверное, ради ребёнка. Ребёнок никогда не должен страдать из-за ошибок родителей или из-за того, что отцы не знают ничего о банальной поддержке. — Моему отцу… — Медея замерла на полуслове и потом решила продолжить: — Моему отцу стоило бы это помнить. Всегда. Возможно, Вемунду всего лишь не повезло. Обернись оно всё иначе, то его дочкам — точнее, только Медее, ведь её сестру заточили в медальон — не пришлось бы мучиться всю оставшуюся жизнь, чтобы избавиться от его деяний, не принёсших ничего, кроме раздора. Цирцея слабо кивнула. Она представляла эмоции племянницы, ведь сама очень скучала по заботливой Сильвии, по целеустремлённой Эллисе и по отверженной Фелиции. Иногда их очень не хватало. — На самом деле, Медея, я рассказала это для того, чтобы ты никогда не называла себя никчёмной, тем более из-за невозможности постоять за себя. — Цирцея жалела, что никто ей не сказал подобного раньше. — Это нормально для любых людей. То, что ты девушка, не делает тебя хуже мужчины. И если ты доверяешь своим друзьям, то держись за них. Я не знаю их, но я вижу вашу связь. Они действительно дорожат тобой. Наступила долгая пауза. Медея раздумывала над словами Виги и пыталась придумать повод для разговора и с Делеаном, и с Соколом. Пожалуй, им и правда нужно срочно обсудить волнующие моменты, вернуть прежние тёплые отношения и опять стать неразлучными. При этом сделать это необходимо так аккуратно, чтобы Сокол ничего не надумал, не нашёл в её словах укора или издевательства над их общим горем. Сейчас он был особенно ранимым и неконтролируемым, поэтому наёмник остро, даже чересчур, реагировал на всё, что связано со смертью и Стриго. Медея заглянула в отстранённые глаза Цирцеи. Обычно серьёзный, теперь её взгляд казался подавленным. Они затронули не самую приятную тему, и она не могла не расстраивать, даже если прошло предостаточно времени. — А как ваш друг, тётя? Медея лукаво подмигнула Цирцее, и та неожиданно выдохнула, будто её ударили прямо в живот. — Огонёк! — Прошу прощения, тётя. — Лиднер хитро, как лисица, улыбнулась. — Я абсолютно намеренно об этом спрашиваю! Цирцея нарочито серьёзно помотала головой, создавая ложное впечатление, словно она не одобряет такое поведение. Хотя на деле, в глубине души, Вига радовалась, что они сменили тему. — Он в порядке. Я действительно рада, что он идёт на поправку, — размеренно произнесла Цирцея, смотря куда-то вбок и печально улыбаясь. — Его сумасшествия мне не хватало. — Поделитесь секретами, тётя! Вы у меня выпытывали, а теперь моя очередь. Вам он нравится? Вижу же, что да! Давайте посплетничаем! — Медея! Лиднер заразительно засмеялась, и Цирцея, не удержавшись, тоже начала хохотать. Это была максимально странная ситуация — две обезумевшие без причины веселились, словно не они совсем недавно обсуждали смерти. Наверное, это семейная черта. А, может, просто стресс, который они обе пытались снять. — А вы пригласите меня на вашу свадьбу? — вновь полюбопытствовала Медея. — Ну, если она будет, конечно. — Медея, ты… — Ладно-ладно, тётя. Я перегибаю палку. Молчу. Признаться честно, молчать Лиднер совершенно не желала, однако по изменившемуся выражению Цирцеи она поняла, что действительно перестаралась. Уже в который раз. И как ей говорить с Соколом, если она не следила за своим языком? — Я не знаю, что чувствую к нему, огонёк. Он… другой. И я боялась за его жизнь. Но мне тяжело доверять. — Цирцея поправила волосы, что с потрохами выдало её нервозность. — Вдруг это глупая шутка? И другие над ней посмеются, а я снова останусь ни с чем. — Вы мне никогда не рассказывали, тётя… — Медея ни за что бы не догадалась, что Цирцея, вечно заботящаяся о других, скрывала такую боль. — Это связано с вашим бывшим мужем? Цирцея очнулась как ото сна. Она общалась с Медеей, с племянницей, которая моложе неё почти вдвое. Как Вига могла взваливать на её хрупкие плечи свои проблемы? Тем более такого характера. Лиднер никогда не даст ей совета из-за закономерной неопытности: родители всегда её опекали, не отдали в шестнадцать лет, как Цирцею, за богатого мужчину, потому что тот того захотел. Медея невинна и чиста и не заслуживала того, чтобы созданный маленький мирок, где нет насилия, рушили о суровые камни реальности. — Давай не будем. Тебе не нужно забивать таким голову. — Тётя? Я могу… — Нет, Медея, — оборвала Цирцея. — Не надо. Я попрошу Кэ́мели сделать нам чай. Ты же не против? — Я... — Лиднер, не в силах противиться, боясь любым неверным действием подорвать доверие тёти, сдалась. — Нет. — Отлично. Я рада. Медея поменяла позу и села на диван, а Цирцея поспешно поднялась и пошла за служанкой. Их диалог продолжился в просторном обеденном зале, где они практически молча пили чай и ели сладкие, с вязким кремом, булочки. Ела, по крайней мере, Медея, пока Вига задумчиво мешала ложкой воду в небольшой белой чашке. Если они и заговаривали, то на абстрактные темы, не стоящие никакого внимания. Спросить про медальон и Розалию у Лиднер, к сожалению, так и не вышло. Но навряд ли бы она получила положительный ответ. В столице творились сущие беспорядки, и у Цирцеи имелись свои заботы, с которыми она должна была как можно скорее разобраться.

***

Делеан резко увернулся и ударил мужчину по рёбрам. Тот отшатнулся, не удержался на ногах, повалился на спину и позволил нивру чудесным образом возвыситься над собой. Делеан приставил к горлу человека тренировочный меч, а через секунды, когда победа стала очевидной, отошёл от него и небрежно начал разминать шею. — Вы выиграли. — Мужчина криво улыбнулся, не особо радуясь позорному поражению. — Неудивительно, — равнодушно бросил нивр. — Ты никогда не умел драться, Ми́нлес! — подначивал соратник, поставивший на проигрыш Минлеса и получивший за свою победу глеты. — Как тебя вообще взяли в стражу? — Больно вы умеете, офицер Гесме́д! Мне напомнить, кто недавно споткнулся о, мать её, швабру и в хламину раздолбал себе весь нос? В зале послышался одобрительный гул. Але́рис Гесмед, коренастый мужчина лет тридцати, запрыгнул на импровизированную арену, где стражники предпочитали выпускать пар и мутузить друг друга, и погнал недовольного Минлеса прочь. — Моя очередь! — Он театрально низко поклонился Делеану. — Ваша ниврийская Милость, прошу прощения за того недотёпу. И за предыдущих тоже. Уж я-то, при всём моём уважении, надеру вам задницу. Его знакомые, уверенные в неоспоримой победе офицера, сделавшие ставки в его пользу, засвистели, поддерживая Алериса. Нивр, высокомерно осмотрев человека, затянул растрепавшиеся волосы в более тугой хвост, благодаря чему открыл вид на чешуйки на шее и скулах, и поправил бинты на ладонях. Он встал в стойку, и мужчина, хоть и не так изящно, последовал его примеру. — Хватит этих высокопарных речей, — огрызнулся Делеан, изрядно уставший, что почти каждый пытался его задеть. — Согласен! Алерис рванул на Делеана, однако второй, ожидавший подобного выпада, вовремя отскочил и зашёл за спину соперника. Не успев направить на него меч, нивр вынужденно отстранился, чтобы иметь достаточное пространство для отбивания шквала ударов, наносимых человеком со стремительной скоростью. Среди немногочисленных стражников снова прокатился довольный гул. Они с интересом наблюдали за схваткой и за тем, как нивр только отступал, пока его противник вполне успешно пытался пробить защиту. Алерис среди них славился самым агрессивным нравом, а ещё жестокостью, часто сказывавшейся на обычных гражданских, особенно на попрошайках, которых тот искренне не переваривал. Вероятно, ему впору быть каким-нибудь наёмником, а не стражником, или вовсе принимать участие в незаконной борьбе без правил. В любом случае его уважали. И в него верили, в отличие от нивра, даже выглядевшего хрупко и слишком изящно — по-бабски, как бы они выразились, находись вечерком в таверне. Мечи сражающихся скрестились, и Алерис, противно ухмыльнувшись, напирал так сильно, что Делеану пришлось отстранить от него голову, чтобы не почувствовать вонючего дыхания изо рта и не увидеть сальные капельки пота на лице. — Ну что, малыш, сдаёшься? — с оскалом поинтересовался Алерис, открывая вид на пожелтевшие от, видимо, постоянной попойки зубы. — Вам следует поучиться манерам, — с нескрываемым презрением заметил Делеан. — Мне? Ха! Следи за своим язычком, принцесска! Мужчина толкнул нивра, но тот устоял на ногах и зло посмотрел на него. Алерис опустил меч и обошёл замершего на месте противника, не отрывавшего внимательного взгляда от оппонента. — Что, ищешь слабые места? Их нет! Ха-ха-ха! Алерис, намереваясь закончить затянувшееся представление, побежал на Делеана, однако нивр, виртуозно обманув и ускользнув от него за считанные секунды до столкновения, сделал молниеносную подсечку. Человек, не ожидавший такого исхода, проехался лицом по каменному полу и сильно разодрал себе кожу на подбородке. — У всех есть слабые места. — Делеан нахмурился, наблюдая, как Алерис кряхтя вставал. — Ваши — тупость и самоуверенность. — Ах ты кусок дерьма… — Офицер, кривясь от резкой боли, с шипением и ругательствами вытирал пачкавшую одежду кровь. — Срань! — Советую не забываться. — Да кто ты вообще такой? — Мужчина схватил выроненный меч и направил его на Делеана. — Ты… ты просто ничтожество! — Я тот, кто одолел вас в честном поединке. — Нивр, не проявляя ни капли страха, улыбнулся кончиками губ. — К несчастью, людская стража не славится умом. Как жаль. — Ты чё, нарываешься, чешуйчатая мразь? Я тебя сейчас… — Алерис Гесмед! Какое нахальство ты себе позволяешь по отношению к советнику Майги? Все стражники развернулись на новый голос и удивлённо замерли. На них, опираясь на костыль и в гражданской одежде, осуждающе взирал Мавор Адъяр. По его строгому виду всем стало очевидно, что он не одобрял настолько бестактных и несвоевременных оскорблений в сторону уважаемого лица, решившего их почтить своим присутствием. — Главнокомандующий! — разом закричали подчинённые и отдали честь Мавору. — Главнокомандующий! — пискнул Алерис и учтиво поклонился — не так, как Делеану. — Что вы… что вы здесь делаете? Разве… вы не в палате? — Я бы, Гесмед, отдыхал, если бы мог положиться на вашу компетентность. Но что я вижу? — Адъяр, используя костыль, подобрался поближе к стражникам. — Полный беспорядок. Где ваш командор? Теовит Адзел? На улице беспорядки, а вы что тут устраиваете? Экзотики захотелось? — Никак нет, главнокомандующий! — отозвался Минлес, не так обескураженный появлением Адъяра, как другие. — А ты, Гесмед, чего замолчал? — спросил Мавор, хитро глядя на подчинённого. — Что, больше не получается извергать из своего рта всякую оскорбительную ерунду? Взгляд Алериса беспокойно забегал по всему пространству. Мужчина искал поддержку, но находил со всех сторон внезапное порицание, в том числе и от своих товарищей, подбадривающих его ранее. Как жаль. Он обязательно припомнит названным друзьям, как те его предали. — Главнокомандующий! Я был на эмоциях. Я приношу искренние извинения! — Не передо мной надо извиняться. А перед Его Милостью, гений. — Мавор указал на нивра, спокойно наблюдавшего за позором офицера. Алерис, скрипя зубами, чувствуя невероятный позор и, кажется, слыша даже смешки за спиной, повернулся к невозмутимому Делеану и чересчур низко поклонился. — Приношу извинения за неподобающие речи! — Ну же, Гесмед, эмоциональнее, — подбодрил офицера главнокомандующий. — Где твоя прежняя экспрессия? Бодрее! — Ваша Милость, я прошу простить меня за неподобающие речи в ваш адрес! — Мужчина ударил себя в грудь. — Вечный позор мне! — За меня не надо заступаться человеку. — Вместо того, чтобы замять конфликт, Делеан показательно отвернулся от Алериса, в сердцах наверняка покрывшего матом нивра, и свысока посмотрел на улыбающегося Мавора. — Поэтому в вашем разыгранном шоу нет никакого смысла. И я не «Ваша Милость». Так вы можете обращаться только к своему советнику. — Милорд? Ваша Светлость? — задумчиво перебрал варианты Мавор. — Я не смел даже думать защищать вас. Вы прекрасно, как погляжу, справлялись сами. Но некоторым моим людям стоит следить за поведением. Здесь уж, простите от всей души, вступает в роль моя обязанность хранить порядок. — Главнокомандующий! — затараторил Минлес. — Мы ж всё по доброй воле! Никого не принуждали! Сэр Адзел не поручал нам никаких заданий! Офицеры тоже не звали нас! А офицер Гесмед разрешил нам расслабиться. Его Мил… Его Светл… Его уважаемый ниврийский советник был не против! — Это правда? — Да, — ответил Мавору Делеан. — Я думал, ваши люди — куда более способные. А по факту они слабее наёмников. Вам пора осознать, каких бездарей вы берёте на должности, и исправить это. Мавор, прищурив глаза, улыбнулся ещё шире. Теперь он жаждал защитить не честь Делеана, на которого наехали его невоспитанные стражники, а честь своих людей, заслуживающих определённо более высокой оценки, чем им дали. — Я бы хотел попробовать с вами спарринг, — сказал Адъяр, не изменяя выражения лица и выглядя как умалишённый, не понимающий последствий проигрыша. — Что? — одновременно задали вопрос подчинённые и с недоумением переглянулись между собой. — А ну-ка, что за взгляды? — Мавор, резко став серьёзным, подбоченился свободной рукой, готовясь каждому доказывать силу, кипевшую в нём с момента, когда он очнулся. — Главнокомандующий, вы… вы ведь не в форме?.. — Ты думаешь, какой-то костыль меня уже уделал, Гесмед? — Адъяр усмехнулся. — Я на тебя обижусь. — Не надо, главнокомандующий! — запротестовал Алерис, замахав руками, когда представил, как его понижают в должности. — Я беру свои слова назад! — Я против, — бросил Делеан, разделявший мнение людей. — Это как биться с калекой. Мне это не нужно. — Хорошо. — Мавор кинул Алерису костыль, который тот с горем пополам поймал, и практически без проблем поднялся на импровизированный ринг. — Теперь у вас нет выбора. — Я не буду. — Делеан скрестил руки на груди. — Я настаиваю. — Адъяр подобрал тренировочный меч. — Давайте, разве вы рискуете? Если побьёте меня, ваша репутация не испортится. Я сам нарывался. Мои люди подтвердят. Не так ли? — Да! — Я сказал: я не буду. — Делеан, сохраняя неприступную позу, с неодобрением глядел на человека, вздумавшего с ним сражаться. Мавор понимающе закивал. Он медленно, слегка прихрамывая, подошёл к нивру и направил кончик лезвия на его шею. — В таком случае вы проиграли. — Это бред, — огрызнулся Делеан, считая всё происходящее чушью, не стоящей его бесценного времени. — Нет, всё по-честному. Вас устраивает? Нивр грубо оттолкнул от себя чужой меч и раздражённо уставился на Адъяра, расслабленно ожидавшего следующего действия потенциального противника. Разумеется, это разозлило Делеана ещё больше. Мавор был такой же, как и эти люди: до глупости самоуверенный и грубый, умеющий только дерзить и восхвалять себя. Гордость настолько затуманила людской разум, что они, будучи без единого шанса, рвались в самое пекло, чтобы покрасоваться собственной мощью, не стоящей и ноготка с пальца нивра. — Вы будете жалеть об этом, главнокомандующий, — процедил Делеан. — Разумеется, советник, — со смешком ответил Адъяр. Делеан напал первым, однако Мавор с лёгкостью отбил удар. Его безмятежная улыбка, так и не исчезнувшая с заросшего и болезненного лица с ярко выделявшимися мешками под глазами, невыносимо раздражала нивра, снова попытавшегося выбить меч из рук человека. Безуспешно. Не имея альтернатив лучше, Делеан отскочил назад, создавая между собой и противником расстояние. Он ходил вокруг Мавора как хищник, готовый в любой момент к атаке, но при этом как будто специально дразнил и отвлекал его, проверял бдительность, искал слабые места, чтобы одной атакой победить. Делеан перешёл в нападение, и Мавор, внимательно следя за движениями нивра, ловко отразил меч, появился сбоку и неожиданным рубящим ударом в кисть обезоружил Делеана. Он наставил лезвие на шею противника, который, замерев в неверии, не сразу осознал, что проиграл. В зале зааплодировали. Адъяр, скривившись на секунду от пронзившей тело боли, коснулся бока. Натянув маску беспечности, он осторожно спустился к подчинённым за оставленным костылём. — Главнокомандующий! — крикнул один из стражников, громче всех скандируя звание Мавора. — А мы верили в вас! — заверил Минлес. — Браво! Браво! — Надо было сразу вас впустить! — завопил Алерис, ненароком привлекая к себе всё внимание. — Наш главнокомандующий самый лучший! — Как вы это сделали? — спросил Делеан, не оклемавшийся от неожиданного поражения. — Вы же… вы же… Мавор, повернувшись к Делеану, скромно пожал плечами. Адъяр, этот изрядно потрёпанный жизнью мужчина, не выглядел как человек, мастерски владеющий своим оружием. Впрочем, нет. Он вообще не походил на того, кто знал боевое дело. Даже эти непутёвые люди — и то больше являлись стражниками, чем этот человек — главнокомандующим. Но при этом только Мавор смог выбить из рук нивра меч. Невзирая на то, что это позор — проиграть, Делеан почувствовал к нему внезапное уважение. — Вы слишком торопитесь, советник, — поделился наблюдениями главнокомандующий. — Уверен, вы думаете, что мы — самоуверенные, только, на самом деле, вы такой же. Поверьте, люди могут вас ещё удивить. Никогда не недооценивайте нас. Мавор подмигнул Делеану и оставил того в полной растерянности. Нивр, пребывая в какой-то прострации, освободил ограждённое тренировочное поле боя и пустил на него других стражников, воодушевлённых победой главнокомандующего и почувствовавших себя всесильными. Снимая бинты с ладоней, Делеан вновь и вновь прокручивал фрагмент, когда остался безоружным. И он, по-новому испытывая позор, всё никак не мог осмыслить, как человек, переживший не самым удачным образом покушение, победил абсолютно здорового нивра, до этого с лёгкостью одолевшего других стражников.

***

Сокол повёл пальцем вниз, рисуя в воображении непонятный рисунок с такими же нечёткими очертаниями. Это были сплошные линии, оборванные, не соединяющиеся между собой, и при этом формирующиеся в какой-то геометрический странный знак. Сокол отрешённо наклонил голову, хмыкнул и опустил руку. Изображение исчезло, будто его никогда и не существовало — недалеко от правды. Он сидел в совершенно пустынном ночном саду, на лавочке, и дышал свежим воздухом. Сокол наивно рассчитывал, что такая атмосфера одиночества избавит от внутреннего беспокойства, преследующего его со вчерашнего вечера, но оно не пропадало, а только заглушалось, становясь привычным. Естественным. Нормальным. Сокол кашлянул в кулак. В горле сильно першило, и ему очень не нравилось это ощущение. Оно не сулило ничего хорошего. — Действительно ли драконы так ужасны, как ты говоришь?

Учитывая, что они уничтожили нашего Праотца и заточили меня, моих великодушных братьев Вальтега́рда и Ти́циуса и всех других духов в Тюрьме, то у меня нет никаких тёплых чувств к этим созданиям.

— Навряд ли бы они уничтожали вас просто так, — возразил Сокол, представляя, как Ахерон намеренно что-то утаивал, дабы казаться непричастным. Невинным. Как смешно.

Понятие «просто так» весьма растяжимо. Для нас — просто так. А для них — нет. Какой вариант тебе по душе?

— Правдивый.

Ха-ха! Они все правдивы. Ты не понимаешь.

— У тебя есть шанс просветить меня, — продолжил напирать наёмник, особо не заинтересованный в чьём-либо общении, даже с духом.

С какой целью ты любопытствуешь? Тебе так хочется узнать мою родословную? Лучше узнай свою, прежде чем совать нос в чужие.

Сокол покрутил рукой, рассматривая пальцы. Ему чудилось, что они стали непривычно костлявыми. Наверное, из-за стресса он сильно похудел, поскольку даже не помнил, когда в последний раз ел. — Хочу узнать тебя, — прошептал наёмник, прикрывая глаза.

Мы уже и так прекрасно друг друга знаем. Куда дальше?

— Всегда есть к чему стремиться.

Какой у тебя поразительно острый ум. Что будет потом? Какая-то особо умная цитата? Или нет, постой. Уникальное зашифрованное послание, которое уразумеют только особенные?

Сокол уже успел много раз пожалеть, что попытался разговорить Ахерона. Вместо прямого ответа дух начал задавать кучу риторических вопросов, насмехающихся над человеком, и терпеть это обилие слов всегда было откровенно тяжко, однако в нынешнем состоянии — просто невыносимо. Наёмник выдохнул. — Да.

Что ж, жаль. Сказки на ночь сегодня не будет. Придётся тебе бодрствовать, пока не подохнешь.

— Значит, я буду сидеть здесь, — заключил Сокол. — И, возможно, когда-нибудь наконец-то умру. — Ты любишь вести монологи? Сокол резво развернулся и увидел советника, с полуулыбкой глядящего на него в ответ. С одной стороны, эта встреча намного лучше, чем с каким-то другим непонятным и излишне навязчивым человеком. Однако с другой, наёмник не нуждался в компании, особенно когда пришёл сюда в надежде, что его никто — и, желательно, никогда — не достанет. Хотя признаваться в этом Вестейну, точно не хотевшему побеспокоить Сокола, было как-то чересчур грубо.

О-о-о, какая прелесть. У тебя новый ночной компаньон. Пообщаемся втроём? Посплетничаем. Люблю сплетни!

— Не сочтите меня неблагодарным, — наёмник прокашлялся в кулак, — только что вы тут делаете, Ваша Милость? — Стражник сообщил мне, что ты в саду. И я, — Вестейн поднял бутылку вина и два бокала, — подумал, тебе не помешает немного расслабиться.

Я помню, когда ты напился. Нет, я отказываюсь снова переживать этот кошмар. Твоей придурковатой интонации мне хватило надолго.

Сокол мысленно согласился с Ахероном хотя бы потому, что действительно после выпитого становился невменяемым и не следил за языком. Он бы не простил себя, если бы сказал что-то непочтительное в сторону Вестейна, определённо не заслуживавшего к себе скотского отношения. — Я… С алкоголем у меня связаны не самые лучшие воспоминания. Простите. Советника не задел отказ, как предполагал Сокол. Он кивнул, и наёмнику немного полегчало. Пожалуй, Вестейн и правда был из тех людей, которые принимали во внимание постороннее мнение и считались с ним. — Всё в порядке. Я не настаиваю, — дружелюбно сказал советник. — Позволишь к тебе присоединиться? Сокол подвинулся, и Вестейн, плавно опустив на траву бутылку и бокалы, позволил себе сесть рядом. Закинув ногу на ногу, он вопросительно покосился на чужое лицо и ужаснулся тому, каким изменившимся оно было по сравнению с их последней встречи: впалые щёки, жутко безжизненный взгляд, практически как у мертвеца, и эти выделяющиеся мешки под глазами, словно от недельного недосыпа. Что же происходило внутри этого парня, раз он выглядел так плохо? — Как ты, приятель? Ты очень бледный. Тебе приносят еду? — Да, — просто ответил Сокол. — Нет повода для беспокойства.

Будь предельно честен. Зачем храбриться? Вы, люди, такие тупые. Я с вас просто в культурном шоке.

Сокол взялся за виски. Ему оказалось очень трудно сконцентрироваться на двух голосах одновременно: они путались между собой, и это значительно усложняло задачу распознать, какой кому принадлежал. Соответственно, повышался риск, что он мог неправильно ответить Вестейну и, не дай Сущий, задеть его. — Мне очень жаль, что так вышло, Сокол. — Вестейн, изучая наёмника, не осмелился положить ему ладонь на подрагивающее плечо. — Я представляю, какую пустоту ты чувствуешь. — Вы тоже теряли близких людей? — Да. — Тогда вы и правда понимаете, — заключил Сокол.

Ты думаешь, он виноват в чём-то? Он мне не нравится, есть в нём что-то необъяснимое, но зачем ты срываешься?

Сокол сомневался, что срывался на этом человеке так, как утверждал Ахерон. Он не злился, не раздражался, не старался спровоцировать на ответные негативные эмоции. Наёмник чувствовал лишь потребность узнать: поддерживают его клишированными словами, чтобы просто помочь поскорее справиться с утратой, или действительно осознают, насколько это паршиво — расставаться с кем-то навсегда. Впрочем, Сокол, к своему одновременно ужасу и вселенскому равнодушию, уже забывал, как хоронил Стриго, как опускал вместе с Делеаном гроб и смотрел, как нивр закапывал его. Но он отлично запомнил ощущения на кладбище, которые никогда и ни с чем не спутает. Сокол обнял себя, когда почувствовал промозглый ветер, пробиравшийся сквозь тонкую одежду. Он закутался в короткую куртку и быстро поправил волосы, настойчиво лезущие в глаза. Ему стоило задуматься над тем, чтобы наконец-то укоротить эти непослушные прядки. Вестейн, с минуту понаблюдав за наёмником, поднялся, развязал пояс на тёмно-голубом, с синей вставкой сбоку, плаще, носимом всегда, и накрыл им Сокола. Советник остался в тёмных брюках и в тонком светло-сером жакете, под ним — практически такого же оттенка рубашка. На шее у него был красиво повязан чёрный платок, который он мигом поправил. — Не хватало ещё, чтобы ты заболел, — сказал Вестейн, глядя на ночное небо. — В такую пору можно быстро простыть. Сокол, благодарно укутавшись в чужую одежду, впервые видел Вестейна таким: тот не изменился внешне, однако его фигура, не скрытая плащом с пышным воротом, почему-то визуально уменьшилась. — А вы? — Мне не холодно. — Советник улыбнулся. — Ты здесь долго сидишь, не так ли? Совсем весь красный. — Я... не уверен. — Сокол неловко пожевал нижнюю губу. — Наверное? Вестейн потянулся за заранее открытой бутылкой и за бокалами. Он быстро налил в один красное вино и осторожно отдал его Соколу, с подозрением посмотревшим на мужчину. Да, советник не собирался заставлять, и всё же ему было больно воображать, как паршиво чувствовал себя этот бедный человек. Вестейн считал важным дать Соколу хотя бы ненадолго спокойствие, в котором тот так отчаянно нуждался. — Я проконтролирую тебя, поэтому не волнуйся, что перейдёшь границу, — заверил советник. Сокол принял бокал, недолго изучил, как плещется в нём жидкость, и провёл подушечкой пальца по ободку. Не зная никаких правил этикета, он просто сделал несколько маленьких глотков и остановился. Сладковатое вино отличалось насыщенностью и оставляло приятное мягкое послевкусие. Очевидно, это лучший алкогольный напиток за всю жизнь Сокола: не грязное, не дешёвое, не раздирающее горло. Идеальное. Вестейн последовал за наёмником и тоже налил себе. Ночью, на улице, смаковать его вкус оказалось приятнее, чем дома за камином или в кабинете за приевшимися отчётами. — Мне уже двадцать один, а я не знаю, чего хочу. — Сокол грустно хмыкнул, порицая себя за неопределённость и неумение строить планы. — Ваша Милость, это нормально? Нормально, что я так глупо трачу свою жизнь? Может… мне надо быть как все? — Это плохая идея. — Но почему? Разве это не здорово не отличаться? Есть минимальная уверенность в завтрашнем дне, а сейчас же всё размыто. Я чувствую себя ограниченным человеком. Отбросом. Неправильным. Как будто всё, что я делаю, не имеет смысла. Сокол поднял глаза. Он невольно проецировал на Вестейна образ мудрого наставника, может быть, образ Орла, с которым всегда ассоциировалась теплота. Ему хотелось верить, что советник похож на его командира, хотя, разумеется, они являлись совершенно разными людьми. Вестейн, зациклившись на яркой голубой радужке, вызывавшей почему-то смешанные эмоции, аккуратно опустил на плечо Сокола ладонь, отчего у того пробежали по спине мурашки. — Не всем дано быть как все, — спокойно произнёс советник. — Если кто-то в твоём возрасте уже воспитывал или воспитывает детей, это не значит, что такая жизнь подходит и тебе. Всё индивидуально. Тебе нравится свобода? — По крайней мере, это единственное, что у меня есть. — Ты неправильно формулируешь мысль, Сокол. У тебя есть предостаточно возможностей, но именно свобода тебя цепляет. И ты не должен жертвовать ею ради обычной жизни, чтобы просто быть угодным другим. — Вестейн коснулся указательным пальцем груди наёмника. — Как бы слащаво это не звучало, но слушайся своё сердце. — А вы? Вы знали, что хотели? Советник не сразу нашёлся с ответом. По правде говоря, этот вопрос поставил его в тупик, словно до этого он никогда над этим не задумывался. Однако Вестейн всегда думал над смыслом жизни. — Я не знаю, чего желаю теперь, — признался советник. — Но… тогда я находился в другой ситуации, Сокол. У меня не было выбора. — Вдруг и у меня тоже нет выбора? Вдруг всё это, — наёмник прочертил свободной ладонью полукруг, — просто неудачная история одного человека, который и пишет наши судьбы? И он направляет меня, чтобы в итоге забрать самое сокровенное? Возможно, я — всего лишь марионетка, попавшая не в самый лучший момент в руки кукловода. Сокол залпом допил вино и поставил бокал на траву. Он вытер рот и откинулся на спинку скамейки. Сейчас его точно посчитают сумасшедшим и куда-нибудь упекут под предлогом угрозы населению. Ему стоило всё же следить за тем, что он болтал. Сокол напоминал себе об этом каждый раз и всё равно постоянно забывал. Или предпочитал намеренно игнорировать. В конце концов, следить за собственными словами — сложно. Очень сложно. Вестейн, сделав маленький глоток, покрутил кольцо на пальце и уловил странное ощущение — слишком непонятное, запутанное. Какое-то знакомое и вместе с этим — чужое. Как нелепо. — Тебе нужно отдохнуть, Сокол. — Вы считаете, я брежу? — со смешком уточнил наёмник, с вызовом глядя на советника. — Нет. Но ты определённо вымотан. — Ха. Я не вымотан. — Ты собираешься спорить со мной? — с неясной интонацией поинтересовался Вестейн, и Сокол усмехнулся. Его это забавляло. Наёмник внезапно — скорее всего, необдуманно — положил голову на плечо советника и зевнул. Вестейн, поколебавшись, не осмелился сказать что-то против. Он не знал, почему позволял этому человеку столько вольностей, однако вместе с тем советник не испытывал к нему неприязнь или недоверие, как к другим людям. Наоборот, постоянно появлялось какое-то желание помочь. Сокол был крайне прост и, наверное, именно это простодушие создало его таким, какой он есть — немного наивным парнем, не умеющим скрывать эмоции. Раскрытая книга — вот какое описание ему подходило. — Нет, Ваша Милость. Я не буду с вами спорить. — Отлично. Иначе бы мне пришлось воспользоваться своим статусом, — шуточно пригрозил Вестейн, никогда не планируя так поступать. Сокол что-то невнятно промычал. Вино ударило ему в голову, как и слабость от голода, и он совсем скоро задремал. Вестейн, ненароком засмотревшись на расслабленное, абсолютно беззащитное лицо наёмника, вспомнил слова Святого, предупреждавшего его быть осторожным рядом с ним. Пожалуй, этот парень и правда таил в себе много секретов. Только навряд ли он представлял такую угрозу, о которой посмертно упоминал Святой. Вероятно, всё обстояло иначе — глубже, запутаннее и не так однозначно, как ему пытались навязать. А ещё эти голубые глаза, глядящие с доверием и с какой-то искренней привязанностью. Вестейн видел точно такой же взгляд раньше. Впрочем, наверное, ночь и вино сказались на нём, и ему просто показалось. Надо бы разбудить Сокола и провести его в комнату, а затем и самому лечь спать. Это был хороший вариант. Превосходный. Только… совсем не хотелось нарушать эту удивительную тишину и уходить отсюда, прощаться с ночью и ждать беспокойного утра, которое подкинет новых хлопот. Дворец давно спал. И только Вестейн, как обычно это происходило, бодрствовал, пока различные мысли быстро сменяли друг друга.