Сокол. Пылающий туман

Ненависть — ужасная эмоция, с лёгкостью затуманивавшая разум любого человека, даже того, кто отличается расчётливостью и спокойствием. Такие люди, становившиеся смертоносными созданиями, монстрами, стремящимися погубить того, кто их когда-то прогневал, страшны. Они не отдают себе отчёта и совершают поступки, а потом долго за них отдуваются. Некоторые начинают и вовсе презирать себя, свою неуместную вспыльчивость и агрессию, эмоциональность, которую не получилось сдержать. Для Сокола это — замкнутый круг ненависти, бесконечный из-за невозможности его разорвать. Он подпитывал свой разрушительный огонь, не делал ничего, чтобы его затушить и выбраться из ловушки, где заперт по собственной воле. Сокол не думал, он действовал, — и это его главная ошибка, которую он так и не исправил за все прожитые года. Он добровольно топтался на месте, и когда казалось, что удавалось сдвинуться, что-то толкало его обратно, и Сокол начинал всё заново. Вновь и вновь. Как насмешка над глупостью. Помимо ненависти существовала месть. А ещё жажда справедливости и скорбь, почему-то не утихающая и мучающая и по сей день. По праву, это сумасшедший коктейль, хуже всякой дешёвой дряни в тавернах. С каждым глотком он нагнетал и давил до тех пор, пока человек не падал замертво от невыносимой тяжести. Но всякая тяжесть в столице, после похорон и принятия произошедшего, наконец-то отошла на задний план. Утихли скорбь и ненависть, не преследовали остро жажда справедливости и месть всем, кто виноват. Сокол смирился: с мерзопакостным Пристанищем, со Святым, будь он трижды проклят, со смертью Стриго. Это оставалось больной темой, и он был не готов об этом говорить в открытую, и всё же Сокол искренне думал, что повзрослел и сумел закалить силу воли. По крайней мере, так должно случиться, ведь в чём тогда смысл? Разве смерти, пережитые им, не должны помочь ему переосмыслить всё своё дальнейшее существование? Помочь проще относиться к потерям? Как оказалось, нет, и Сокол по-прежнему являлся, даже не будь с ним духа, нестабильным человеком, не умеющим управлять собой. И если раньше Орёл останавливал его от необдуманных действий, то с его гибелью Сокол пустил всё на самотёк. Он не знал, чем заслужил его ненависть конкретно этот человек, даже не подходивший под описание среднестатистического праведника Пристанища. Его странная униформа, его идеальная внешность без единого изъяна, его проклятая ухоженность, от которой Сокола коробило. Он видел на повязке Солнце — и здравое мышление терялось под неожиданным всплеском эмоций, зарытых с тщательностью и надеждой глубоко внутри. Был ли данный праведник по-настоящему плохим? Это не играло значения. Служил ли он предыдущему Святому или отказался от него и перешёл на сторону нынешнего? Неважно. Он — праведник. Он связан с Пристанищем. И кто бы сейчас не занимал роль Святого, одно это слово и один его вид выводили Сокола из себя. Святой стал его личным проклятием, преследующим не только в ночных кошмарах, а ещё наяву. Даже после своей смерти этот человек, полный небывалого самомнения, умудрялся держать Сокола на поводке. Когда он впервые ударил праведника и лицезрел его кровь, удивление от столь внезапного и подлого нападения, моральное состояние улучшилось. Казалось, это правильно — вот так наказывать тех, кто ему не нравился. Разве приносил этот человек хоть какую-то пользу их миру? Маловероятно. Управляемый ложными мыслями, он сеял только хаос, с которым не сравнятся даже духи, чья стихия связана именно с разрушениями. Поэтому приговор очевиден. Он должен исчезнуть. Все они должны умереть. Сокол не палач, однако в эту отчаянную секунду, когда он не отвечал за свои действия, он хотел взять на себя эту неблагодарную должность, презираемую другими. Это правильно. Так бы требовал Стриго, который, на самом-то деле, навряд ли бы задумался о гибели человека из Пристанища, совершенно непричастного ко всему беспределу, затеянному исключительно Святым. Остальные — его жертвы, пешки, необходимые для достижения целей. Здесь — ничего личного. Лишь манипуляция, красивые речи и выверенная до совершенства добрая улыбка — вот что представлял из себя Святой, которого все принимали за лик Сущего. Мерзкое ничтожество. Сокол, отойдя от праведника, тряхнул разболевшимся от удара кулаком. — Ты умрёшь так же, как и твой хозяин. Я сверну тебе твою сраную шею! Мужчина перед ним, не успев выпрямиться после шока и оценить обстановку, не сумел сориентироваться и осмыслить сказанное. Он выглядел потерянно, не собранно, словно внезапно пересмотрел свои взгляды на жизнь и теперь не знал, что с этим делать. Он — слишком дурной и непонятный, и Сокол не собирался в нём разбираться. Он нашёл в этом состоянии неожиданную для себя выгоду, и Делеан с Медеей навряд ли погладят его за это по голове. Не разбрасываясь больше лишними словами, Сокол вытащил маленький кинжал и вновь кинулся на человека, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Он не хотел быть убийцей или чудовищем, страшилкой для детей, которую родители обычно рассказывали по вечерам. Он воспринимал свой поступок как что-то благородное — и кто способен его разубедить? — Сокол, нет! Медея, осознавая, что может выйти, если разбушевавшийся наёмник совершит ужасное, врезалась в него на бегу, и оба кубарем покатились по пыльной дороге и оставили за собой неровный след. Теперь Лиднер для Сокола — предатель и враг, спасавший виновника во всех его проблемах. Он начал ожесточённо с ней бороться, надеясь одержать победу, прижать к земле и заставить её несколько раз подумать, прежде чем снова мешать вершить правосудие. А если она не оклемается, то ей же будет хуже. В данную секунду он ненавидел не только праведника, но и бедную Медею, точно не заслуживающую такую участь. Кинжал, удачно упавший и отлетевший при столкновении, не мог поранить ни Медею, ни самого Сокола. Для второго это неприятная новость, когда как для первой — удачное стечение обстоятельств. Если Сокол поранит её или, не дай Сущий, проткнёт, то он первым же, когда наконец-то успокоится, будет от этого страдать. Медея, хоть и была физически слабее наёмника, смогла заломить ему руки и грубо оттянуть их, пока сама, опираясь одним коленом о землю, прижимала другое к его пояснице и не позволяла встать. — Что ты творишь, придурок?! — требовательно вопросила Лиднер. — Он не виноват! — Отпусти меня! Живо! — Нет! Ты ведёшь себя ненормально! — Она сильнее надавила на спину. — Стриго бы не хотел этого! — Заткнись! На долю секунды Соколу удалось выбраться из захвата Медеи, однако та быстро взяла его за волосы и, не ожидая такого от себя, приложила головой о землю, поднимая клубы пыли. Наёмник закашлялся, выплюнул песок и неожиданно утих, отчего Лиднер стало ещё больше не по себе. — Сущий, ты… ты сам заставляешь меня причинять тебе боль… Она не желала, чтобы так вышло, только у неё нет иного выбора. Медея отчасти понимала эту вспышку агрессии к незнакомцу с неприятным для глазу знаком Пристанища, но это не объясняло потребность навредить ему. Сокола ничему не научила жизнь, и это — воистину досадное зрелище. Пожалуй, его следовало просто изолировать от общества. Делеан, подойдя к праведнику, рассматривавшему себя в небольшом зеркале, решил взять на себя роль переговорщика. Он прижал ладонь к груди и легонько поклонился человеку, выражая таким образом уважение. — Приношу извинения. Вышло недопонимание. — Что за кипишь вы устроили, ребятки? — Мужчина, как ни в чём не бывало, будто не его пытались прикончить, оторвался от зеркала, положил одну руку на своё бедро и теперь с непонятной улыбкой смотрел на разношёрстную команду. — Это новый вид приветствия столь красивых людей, как я? Он хохотнул, и этот обычный смешок, прозвучавший как насмешка, разозлил, казалось бы, уже пришедшего в чувства Сокола. — Убейте его! Пусть этот выродок умрёт так же, как и… Медея зажала Соколу рот и виновато обернулась к Делеану, неловко наблюдавшему за тем, как они вдвоём снова исправляли косяки наёмника. И опять, хоть и косвенно, из-за оуви. — Пожалуйста, не обращайте на нашего спутника внимания, — продолжил Делеан. — Мы бы не хотели с вами проблем. — А о какой смерти вы говорите? Делеан с вопросом уставился на праведника, пребывавшего в явном недоумении. Он опустил взгляд и увидел с одной стороны на бедре небольшую и достаточно вместительную сумку, а с другой — внушительный меч. Прежде ему доводилось видеть людей Пристанища, всё благодаря Соколу, и он точно мог сказать, что кроме расцветки одежды и соответствующих знаков этот человек больше никак не походил на праведников. Это уловка, чтобы обманывать обычных жителей? Или он просто занимался иными делами в Пристанище и потому был облачён не в полноценные доспехи, а в более походный вариант? — Вы не из столицы? — уточнил Делеан. — Я? Пф-ф, к несчастью, я как раз из столицы! Думал вот, как мне быть… Бр-р, никогда не любил этот столичный шум! О, а вы знали, что спёртый и грязный воздух плохо влияет на кожу? Кошмар! — буднично рассказал праведник и пожал плечами, словно он общался с другом. — Так что, намечаются чьи-то похороны? Делеан не имел ни малейшего понятия, как более мягко сообщить о новости. Да и есть в этом смысл? Как только праведник попадёт в Куллар и доберётся до Пристанища, то ему сразу же станет известно о произошедшем. То, что скажет нивр, вероятно, не воспримут всерьёз. Правда, если бы не вполне реальные угрозы от Сокола, то Делеану вообще не пришлось бы сейчас отчитываться и вести диалог с целью загладить конфликт. Было, на самом деле, удивительно, как на них не напали в ответ за ущемлённое достоинство. — Ваш Святой умер. Праведник замер с улыбкой на долгие секунды. Он смотрел на Делеана почти не моргая и, возможно, изучал его или, по крайней мере, пытался понять, шутка это или нет. Постепенно кончики губ опустились, и мужчина, к удивлению нивра, рассмеялся. — О-о, поверьте моему горькому опыту, он бы погиб только в том случае, если бы Сущий лично спустился с Небес и сожрал его с потрохами! При иных обстоятельствах это даже звучит бредово! Делеан скрестил руки на груди. Он старался разобраться, что не так с этим человеком, и всё сходилось на том, что он просто из Пристанища. Там все люди неадекватны. — Что ж, Сущий не успел, — бросил нивр. — Если вы окажетесь в столице, то вы сразу услышите разговоры касательно казни многих, кто связан с Пристанищем. Подобную информацию, поданную в достаточно грубой форме, праведник расценил как очередную шутку. Он засмеялся ещё громче, согнулся пополам, опёрся руками о свои колени и продолжил хохотать над абсолютно ужасающей ситуацией. Делеан, проглотив ещё более беспардонный вопрос, предпочёл тактику наблюдения и выжидания. Когда мужчина отсмеялся, он выпрямился, вытер слёзы с глаз и по-доброму растянул губы в новой улыбке. — Смешные вы! Нивр и люди — вот компашка! Тянет на второсортный анекдот! — Он пригладил и без того отлично уложенные волосы. — Нет, ну вы точно с юморком, ха-ха! Чтобы его казнили, да ещё и прилюдно. Какая отличная шутка! Было видно, как дрожали его пальцы, когда он заворачивал зеркало в белоснежную ткань и убирал всё в поясную сумку. Мужчина, ничего не сказав, только молча глядел на носки обуви, а затем, будто обжëгшись, подобрал мешок, лежавший на земле, и как-то чересчур быстро засеменил по дороге по направлению к воротам Куллара. Медея поднялась и подошла к Делеану, следом за собой таща разозлённого Сокола, который, впрочем, больше не рвался убить праведника, сбежавшего от них. — Он… — начала Медея. — Он не опасен для нас, — перебил нивр, всматриваясь в фигуру праведника задумчивым взглядом. — Его реакция необычная. И в нём не было по отношению к нам никакой злости. Очевидно, он действительно не знал ничего о делах бывшего Святого. Возможно, он один их тех, кому повезло быть не приближённым. — Сущий, какой кошмар… — Медея зло посмотрела на Сокола, сощуренно глядевшего на неё в ответ. — У меня нет адекватных слов, чтобы описать сейчас то, что я к тебе чувствую. — Лучше вообще ничего не говорить, — буркнул наёмник. — Его следовало прикончить, когда была ещё возможность. Но вместо этого вы его спасли. Ещё и рассказали, что его любимый хозяин гниёт сейчас рядом с себе подобными. Думаете, за это он нас полюбит? Да прямо уж. — Их смерть ничего не исправит, балбес! Один, два, три, десять — можно убивать их до бесконечности, они всё равно будут прибавляться и прибавляться, а тебя, возможно, вычислят и станут считать преступником. Разве оно тебе надо? Ты хочешь вечно жить в крови и в тени? Сокол, возьми себя, февул дери, в руки! Медея обхватила лицо Сокола, недовольно нахмурилась и тут же смягчилась, когда заметила потускневшие голубые глаза, не раскаивающиеся и не злорадствующие. Это — глаза уставшего человека, хотевшего где-нибудь спрятаться, дабы его никто не трогал и не беспокоил. Она осторожно провела пальцем по побледневшему клейму, больше не выделявшемуся так сильно, как раньше. Оно зажило и по-прежнему напоминало о том, как плохо Пристанище с ним обошлось. — Таких нивров или, если угодно, людей мы называем «аконитами» — ядовитыми существами, представляющими опасность и для себя, и для окружающих, — тоном, сочащимся нескрываемым раздражением, поделился Делеан, внимательно следящий за тем, что делала Медея. — От них следует избавляться. — Делеан, сейчас мы совсем не об этом. Никто не будет ни от кого избавляться. — Конечно, ирис. Я всё понимаю. — Делеан кивнул. — Только именно из-за Сокола мы могли опять вляпаться в неприятности. Мы возвращались назад каждый раз, когда что-то происходило со Стриго и Сокола тянуло его спасти. Теперь возвращаемся назад, когда Сокол видит знак Пристанища и не может совладать с собой. Ты понимаешь, к чему я клоню? Медея отстранилась от Сокола и укоризненно обратилась к Делеану, размышлявшему, бесспорно, крайне здраво и при этом довольно обидно. Если бы он рассуждал так о ней, то Лиднер бы почувствовала себя лишней в команде. Она не позволит Соколу переживать по этому поводу. — Ты больше не будешь так высказываться. — Чешуйчатый прав, — согласился наёмник. — Я не знаю, что должно произойти, чтобы я перестал действовать настолько необдуманно. — Я рад, что ты наконец-то научился признавать свои ошибки, — более нейтрально произнёс Делеан. — Я не хочу тебя обидеть, Сокол. Я ценю тебя как искреннего и отважного человека, которому всё равно на препятствия, когда на кону стоит жизнь важного для сердца существа. Но ты забываешься. Представь, что бы произошло, если бы ты не сдержался и воспользовался силой духа? Для тебя — это минутная слабость, а для нас — потенциальная угроза. — Да. Да, разумеется. Я… я подверг вас опасности. Но мне показалось, что… я увидел… я увидел на долю секунды в нём этого… этого урода и… мне стало так больно, словно я опять… был там и… — Сокол отвёл глаза и обнял себя. — Мне очень стыдно. — Сокол… — позвала Медея. Делеан его отчитывал, а наёмник — оправдывался и защищался. Это по праву гадкая и неприятная сцена, и Медее почему-то стало очень больно и досадно, будто она сама во всём виновата. Она потянулась к Соколу, и нивр опустил ладонь ей на плечо в каком-то неясном жесте то ли специально отдалить её от человека и тем самым наказать его, то ли переживая и защищая её от друга, способного на многие глупости. — Я могу уйти, если вы того потребуете, — фыркнул Сокол. Медея попыталась возразить, однако Делеан первым взял слово. — Я бы сказал, что это было бы разумным решением для всех нас, но нет. Это самый простой способ избавиться от проблемы и наименее эффективный. Ты должен пойти с нами. — Он услышал, как Лиднер, задержавшая от напряжения дыхание, с облегчением выдохнула. — Просто будь более собранным. Не забывай, что мы сейчас работаем в команде, а не по одиночке. Подведёт один — потонут все. Сокол кивнул, согласный абсолютно на любые условия, которые ему только поставят. Ветер взъерошил ему обросшие волосы, и несколько прядей упало на лицо. Он не убрал их, а проигнорировал, даже не шелохнулся, словно за любое движение его могли побить. — Пожалуйста, Сокол, — добавила Медея, чтобы сказанное Делеаном не звучало как срочный приказ для сиюминутного исполнения. — Давайте собираться. Нам ещё идти и идти. — Поддерживаю, — хмыкнул нивр. — Пообщаться можно и в дороге. Делеан первым добрался до оставленной лошади. Он погладил её по морде и с лёгкостью запрыгнул в седло. Медея держалась близко к Соколу, как бы провожая его и одновременно с этим следя за тем, чтобы он случайно, в настолько расстроенном состоянии, не споткнулся и не упал. Она позволила себе зачесать его волосы назад — они очень мешали ей, что уж говорить про самого наёмника, не видевшего ровным счётом ничего. Медея помогла Соколу забраться на коня, затем и сама оседлала лошадь. Они двинулись в путь, и Делеан молился Создательнице в смутной надежде, что та даст им своё благословение и наконец-то позволит без ненужных приключений добраться до драконов.

***

Он не предполагал, насколько могла измениться столица за время его отсутствия. Разумеется, дома по-прежнему стояли на своих местах, люди до сих пор ходили по улицам, торговцы зазывали покупателей, и всё же было во всём этом нечто парадоксальное, не вписывающееся в то, что он помнил, когда уходил отсюда. Атмосфера отличалась каким-то мраком, хоть население не грустило и не печалилось и продолжало жить дальше. Везде патрулировали стражники. Их насчитывалось слишком много на одну небольшую территорию, и это ещё сильнее волновало того, кто понятия не имел, что здесь стряслось. А ещё на него смотрели. Не так, как раньше. Люди — со страхом и недоверием, а стражники — с подозрением. Они ожидали от него какой-то нелепый трюк, чтобы зацепиться за него и посадить в тюрьму, и это, оказывается, не самая приятная новость за утро, начавшееся и без того отвратительно. Санда́льф Го́йен, по правде говоря, не жаловал свою форму праведника, даже упрощённую в несколько раз и созданную специально под него. Она, будучи безвкусной, сковывала движения и принадлежала Пристанищу. Единственное, что в данной одежде хорошо — это множество завязочек, шикарная, по его мнению, поясная сумка и синий плащ, обожаемый им. Он был сделан из уникального материала, по нежной текстуре почему-то напоминавшего объятия матери. В общем, одежду Пристанища Сандальф не любил ни в прошлом, ни в настоящем и навряд ли полюбит в будущем. А сегодня, в столице, когда он у всех на виду, как какой-то редкий и интересный экспонат, он особенно её возненавидел. Не сказать, что ему не нравилось находиться в центре внимания. Это его отдельная страсть, мало кем понимаемая. Однако всеобщая заинтересованность неплохо ему мешала, из-за чего он мог спокойно только дышать. И то не факт. Стараясь сохранять максимальную непринуждённость, Сандальф добрался до Пристанища, огромные ворота которого были приглашающе открыты. Впрочем, учитывая враждебность людей, навряд ли сюда кто-то сунется, если только не под жуткими пытками. Наконец-то появился повод хоть для какой-то радости. Нетронутый сад являлся самым главным украшением Пристанища — именно за него получалось любить это место. Аккуратные дорожки, вымощенные красивым камнем, подстриженные кусты и деревья, растущие словно под магией в идеальные ряды — вот что западало в душу. Сандальфу нравилось теряться среди них, забегать в самую глушь сада, подальше от жилых зданий для насельниц, чтящих, вестников и некоторых праведников, но особенно — от жуткого Пристанища, остроконечные башенки которого прорезали небо, как клинок кожу. Скудное детство, прожитое здесь, увы, крайне скупо на более глобальные впечатления, свойственные нормальным детям. Шествуя гордо по дорожке, он ощущал себя так, как если бы пришёл на нелюбимую работу с жуткого похмелья, с раскалывающейся головой и с невыносимым желанием кого-то прибить. Собственно, недалеко от правды. Работа нелюбимая, только пить он себе не позволял, оттого и убивать не хотел, да и голова не болела. С другой стороны, даже без этого его самочувствие сложно назвать хорошим или хотя бы приемлемым: мало того, что ему зарядили по бедному лицу, не заслуживающему к себе настолько неуважительного обращения, чуть не изуродовали без причины, огорошили непонятными новостями, так ещё и люди смотрели на него, как на врага народа. Вот что сегодня за ужасный день, а? Следовало тщательнее закручивать усы, а нет же. Он поленился, сослался на их шикарность и теперь отдувался за свою непоправимую ошибку. Правильно говорят: если начинаешь, надо доделывать, иначе всё пойдёт насмарку. Странная, изменённая форма Пристанища виднелась уже издалека, но только возле лестницы Сандальф остановился и скептически рассмотрел здание с проломленной крышей и без башенки с Солнцем. Пристанище, по всей видимости, чинили и возвращали ему прежнее великолепие, и делали это так долго, что Гойен равнодушно отмахнулся. — Обвалилась крыша от его самомнения? Ха, неужели потому затеяли перестройку? — Сандальф чихнул, достал платок из сумки и вытер нос. — Давно пора! Не здание для мольбы, а логово монстра, ха-ха! Он обратил внимание на статуи полулюдей-полудраконов по бокам от лестницы и закатил глаза. Они всегда вызывали в нём непонятную бурю эмоций, из-за чего он однажды, в том же детстве, их сломал. Жаль, что их быстро вернули. — Всё здесь красиво, за исключением Пристанища, конечно, и этих уродов! Они так и кричат о том, чтобы их снесли! — Сандальф! Гойен повернулся к лысому мужчине, шедшему к нему с распростёртыми объятиями. Его объёмная броня с каждым шагом шумела, и Сандальф признался себе, что навряд ли, даже не будь здесь прихожан, в Пристанище когда-нибудь наступит тишина. — А́гнос! Какая сомнительная встреча… Шучу! Ну что, удалось впарить чудо-средство от залысин? Агнос остановился, замер от неожиданного и завуалированного оскорбления, сощурился и поджал губы. — Всё ты издеваешься! — Ни в коем разе! — Сандальф положил на грудь руку. — Чистосердечное признание: я, простой смертный, готов стать первым вашим покупателем, ха-ха! — Ты точно издеваешься, — обиженно пролепетал Агнос. — А лучше бы спустился с небес на землю и поинтересовался, что стряслось. Небось, в отдалении от столицы, совсем новостей никаких не получал. — Дык очевиднее же некуда! — Сандальф развёл руки. — Глобальная перестройка! Агнос подошёл ближе к Сандальфу, и тот, заметив грубое нарушение своих личных границ, тут же восстановил допустимое расстояние. Агнос никогда не следил за собой. А ещё от него невыносимо сильно пахло. Жаль, что никто, кроме Гойена, этого больше не чувствовал. — Если бы… Совет решил казнить Его бывшее Преосвященство и всех наших, кто был наиболее приближён к нему. Его обвинили в покушении на главнокомандующего и на нивра. Теперь у нас… новый Святой. — Он? Совершил покушение? — Сандальфа, не ожидавшего услышать одновременно столько глупостей, прорвало на смех. — Таки вижу, как он совершает покушение! Он задницу не поднимет со своего трона, о чём ты, Агнос? — Ты мне не веришь? Давай, иди! Проверь! Пристанище сейчас выглядит не самым лучшим образом, но оно продолжает действовать. И там новый Святой! — Мужчина ударил себя по груди, будто отдавая честь. — Клянусь перед Сущим! — Оно и без того было так себе, теперь стало ещё более гадким, ха-ха! — А что ты хочешь от пожара? — спросил Агнос. — Те, кто там был и не попал под топор, сказали, что какой-то оуви поджёг шторы. — Кто вообще держит свечки возле штор? Ах, да. — Сандальф рассмеялся. — Это прямо в его стиле! — Ты не понял! Свечки были не возле штор. Это оуви их взял и поднёс к ним! — Картина вырисовывается прекраснейшая! — Да вообще. — Агнос активно закивал, соглашаясь. — Его Преосвященство, по слухам, гонялся за каким-то парнем, мол, якобы в нём дух и его кровь чуть ли не спасительная… Сущий, не знаю, насколько это правда. Может, если парень был один, то пронесло бы. Кому он вообще нужен? Но нет же, с ним нивр затесался… И кто-то ещё, не уверен точно. — Может быть, девушка? — Да Сущий их всех дери… — Агнос скривился. — Возможно, я не в курсе всех подробностей. — Славненько! — захихикал Сандальф. — Славно? О чём ты думаешь! После всего лично Его Милость пожаловал, зачитал приговор и затем… Эй, ты куда? — Куда? А я не сказал? Помолюсь! — Поднимаясь по лестнице, Сандальф показал Агносу язык на прощание. — О Сущий, услышь меня, даруй Агносу прекраснейшую шевелюру! — Хватит напоминать мне об этом! — Что ты говоришь? Не перебивай меня! — Сандальф! Гойен добежал до дверей Пристанища и оставил другого праведника далеко внизу. Без его общества и запашка, витающего в воздухе, дышать стало куда легче. — Будешь всегда таким, пока не займёшься собой. Смотреть грустно. Стыд и срам так себя запустить! Звучавшая из полуоткрытой двери тихая мелодия завораживала. Кто-то пел Сущему, и этот голос — незнакомый, немного неуверенный и дрожащий на высоких нотах — очаровывал. Он обладал некоторой магией, и при всех достоинства он был несравним с его голосом, творившим с сознанием прихожан настоящие чудеса. Сердце Сандальфа застучало быстрее. Он хотел войти внутрь и одновременно с этим боялся столкнуться лицом к лицу с суровой реальностью, к которой все его подталкивали. Гойен с трудом нашёл в себе силы, протиснулся внутрь Пристанища и оказался в знакомом зале с высокими потолками. Если бы не дыра в крыше и не почерневшие стены, то складывалось впечатление, что никакого пожара тут не случалось и в помине. Фигура впереди, стоявшая перед огромным витражом с драконом и напевавшая мелодию, хоть и облачена в привычную одежду, сильно отличалась. Даже со спины Сандальф понял, что это не тот Святой, которого он знал. Этот более хрупкий, менее внушительный и довольно низкий. Полная противоположность. — Так и есть… Святой, услышав чужой голос, резко замолчал и развернулся. Он смущённо, будто его застали за чем-то непристойным, попытался сложить перед собой руки, поспешно бросил эту затею и просто опустил их вдоль тела. — Кто вы? — спросил он. — К сожалению, я не всех ещё изучил. Вы новенький? Как ваше имя? — Нет… нет, я не… — Вы праведник? — Нет… — Сандальф, неприкрыто пялясь на Святого, на ощупь коснулся двери. — Прошу меня простить. — Вы в порядке? Он, не заботясь о том, как выглядел в чужих глаза, стремительно выбежал из Пристанища. Гойен в считанные секунды преодолел лестницу, к своему облегчению не увидел Агноса и рванул в сад. Сандальф не понимал, какие эмоции испытывал от данной новости. Он не осознавал: печаль это или воодушевление от долгожданной возможности освободиться. Гойен иногда думал, как здорово от всего избавиться и насладиться в полной мере приключенческой жизнью без обязательств перед кем-нибудь, но он никогда бы не помыслил, что такая свобода ему дастся только после смерти того Святого. Сандальф никогда не питал к такой жизни тёплых чувств, только существовали определённые моменты, из-за которых он не мог просто от всего абстрагироваться, вернуться в Пристанище и согласиться служить новому Святому. Для него это нонсенс, немыслимое предательство и просто неправильный поступок. Конечно, он был потерянным, а радость сменялась то грустью, то снова радостью. И даже так Сандальф чётко осознавал: он не рвался отдавать всего себя этому месту и видеть на постоянной основе других праведников, не отличающихся особым интеллектом. Взять хотя бы Агноса. Не застрянь он здесь, то кем бы он стал? Определённо попрошайкой. Гойен добрался по полуразрушенной беседки, построенной в отдалении от всех объектов в саду. На короткий миг ему показалось, к ней бегут, взявшись за руки, два человека. Он услышал чей-то звонкий смех, растворившийся сразу же в воздухе, и его пальцы предательски задрожали. — Это всего лишь воображение. Успокойся, Сандальф! Всего лишь воображение! Он приметил, как беседка восстановилась, стала такой же красивой, какой она должна оставаться и по сей день. В неверии отступив на пару шагов, Сандальф коснулся сумки, и мираж пропал, когда одна фигура, будто в замедленной съёмке, намеренно сломала рядом со входом сначала балясину, а затем столб. Гойен протёр глаза. Эти галлюцинации, возникшие ни с того ни с сего, сильно отвлекали его и мешали сосредоточиться. — Пора снова пить по вечерам настойку. Только появляется причина для волнений — и всё начинается по кругу! Опустившись рядом с разрушенными ступеньками и не касаясь коленями земли, он схватил треснутую пополам дощечку, повертел задумчиво в руках и положил её рядом с собой. — Ты бы никогда не позволила, чтобы беседку запустили! — поделился в пустоту Сандальф. — Жаль, что твоё мнение уже ничего не стоит… ха… Он достал из мешка перчатки, надел их и принялся копать землю. Несмотря на защиту в виде ткани, Сандальф всё равно кривился почти каждый раз, когда подбирал и бросал сухие комки в сторону, в которых изредка и очень мерзко болтались черви. Когда в поле зрения попалась коричневая немаленькая коробочка, он ускорился, пока не достал целиком находку и не положил еë на дощечку. — Вот если бы похоронили мешок с глетами, то сюда бы выстроилась целая очередь! Сандальф открыл коробку, где в свёртках хранились особые предметы. В одном — кольца. В другом — различные сложенные в несколько раз записи, зарисовки мест и карта, имевшая особое значение. В третьем — крупная игрушка рыжего, с тёмными полосками на спине, февула; на его морде был подобран более светлый мех, из-за чего складывалось ощущение, что у животного — усы. Чтобы его взять, Гойен снял перчатки. — Странный человек, за которым гонялся лично он, нивр и предположительно девушка. Где-то я уже видел эту картину! — Сандальф посмотрел на февула. — Как думаешь, стоит с ними поговорить? Он осторожно взял пальцами длинную морду зверя, опустил её, а затем снова поднял, изображая кивок. Он изменил голос до писклявого: — Конечно! Они нарушили покой Куллара и всё изменили! А ещё один ударил тебя! — Сандальф погладил февула по шёрстке, остававшейся спустя столько лет до сих пор мягкой и приятной, и ответил себе обычным будничным голосом: — Насчёт первого ты прав. Мало кто на это способен! А вот второе? Обидненько, но терпимо! Переживу! Февул скривил мордочку и замахал негодующе хвостом, правда, на деле, в реальности, он оставался самой непримечательной неодушевлённой игрушкой, которую Сандальфу сделал когда-то родной для него человек. — Но твоё идеальное лицо! — возразил февул. — Да, здесь уже проблемы. Но мне повезло! Как видишь, — он покрутил головой перед зверем, — я почти блистаю! — Как знаешь! Как знаешь! — Ладно. Решено. Уйдём с этого гадюшника! — Давно пора! — воскликнула игрушка. — И меня забери! — Не волнуйся, я всё заберу! Она бы определённо именно так и сделала! Февул издал довольный звук, и Сандальф, протерев все вещи, завернул их в новые и чистые свёртки и положил в сумку. Пристанищу, долгое время бывшему его домом, пора уйти на покой. Теперь, без власти Святого, это место отныне его не держало. И Сандальф, будучи праведником, не исполнявшим как подобает свои обязанности, этому всё же несказанно радовался.

***

Догорал лес. Раньше он отличался от человеческого — каждую веточку пронизывала особая сила, наделяющая деревья магией, и проходила импульсом через тела, пусть даже не чувствительные к ней. Насекомые, растения — всё тут являлось каким-то особенным, чарующе волшебным. Не обыденным, как в Королевстве людей. Нивры всегда славились магией, с которой не повезло человечеству. И последним не дано понять многих вещей — мир их любезно ограничивал в познании. К несчастью, люди горды, и они не всегда знали, когда надо остановиться. С их приходом в Королевство Майга — в самое сердце любого нивра, когда огонь вспыхнул и поглотил всё живое, — магия ощутимо ослабла. Больше растения не пронизывало волшебство, они были не защищены от посторонней силы, уничтожающей всё на своём пути. Хвалённая ниврами магия угасала вместе с потухающим пожаром, и человеческая армия, одержавшая победу, ходила между трупами нивров, не успевших даже сплотиться и защититься от угрозы. Это — война, однако лишь для людей, видевших в желании другого народа корыстные цели по завоеванию их Королевства. И поэтому они напали первыми. Король так приказал. Вестейн всматривался в мёртвые тела нивров. Некоторые обгорели, другие — продырявленные мечами людей лежали на земле. У него никогда не имелось неприязни к этому народу, только вот оспаривать приказ Короля, когда он только-только укрепил свою позицию в качестве советника Королевства, казалось ему нерациональным способом втереться в чужое доверие. — Ваша Милость! Вестейн медленно отступил от жутко изуродованного тела и глянул на спешащего к нему со всех ног человека, обмундированного в внушительные доспехи. Сам он — тоже в соответствующей одежде для обеспечения своей защиты, правда, Вестейн не воин, чтобы принимать непосредственное участие в битвах. Он наблюдатель, иногда — стратег. Его роль здесь — проконтролировать, чтобы всё прошло гладко. — Ваша Милость, выжившие нивры убиты. Многим удалось сбежать. Возможно, вместе с ними и Королеве. Их дворец в руинах. Видимо, несколько снарядов попало прямо в цель. Сейчас мы не осведомлены, где другие нивры. Нам необходимо устроить за ними погоню? — Это предупреждение, — сказал Вестейн. — Король ничего не говорил о массовом истреблении. — Как прикажете, Ваша Милость! — Воин отдал советнику честь. — Также мы обнаружили одно место. Я не знаю, что это, но вам, должно быть, будет интересно изучить его? — Верно. — Тогда идите за мной, Ваша Милость. И смотрите под ноги: трупов предостаточно. Человек перед ним, невзирая на тяжёлую броню, отличался ловкостью и быстротой. А мёртвых тел, как он и заявил, оказалось действительно немало. Среди них Вестейн лицезрел людей, неудачно вступивших в сражение с ниврами. Тем не менее, потерь на их стороне куда меньше, чем у нивров. Впрочем, оно и понятно: они напали как крысы, у другого народа не имелось никаких шансов. Его привели к огромному дереву, стоявшему обособленно от других. Его крона закрывала почти всё небо, будто обнимая и защищая от мира того, кто очутился под ней. Ствол давно почернел и потрескался, отчего дерево сильно накренилось вбок и готово было в любой момент упасть на землю. Листва, приобретя странный тёмный цвет, тускло светящийся днём, догорала и опадала. — Я смею предположить, что это то самое Хисо, Ваша Милость. Вестейн сделал несколько шагов в сторону дерева в неожиданном желании к нему прикоснуться. Его резко остановили. — Ваша Милость? — позвал человек в форме. — Это небезопасно! — Я полностью отвечаю за свои действия. Нет повода для беспокойства. Вестейн убрал чужую ладонь и добрался до Хисо, которое из-за своих размеров невозможно обхватить руками за раз. Он слышал, какое существенное значение дерево несло для нивров, и не мог представить, насколько на самом деле оно величественно. Вестейн дотронулся до почерневшего ствола, и Хисо, ещё живое, взревело от боли. Сотни тысяч голосов пронеслись по лесу и заставили животных кричать в унисон, а птиц взлетать высоко в небо. — Ваша Милость! Вестейн выставил руку и приказал не приближаться к нему. При соприкосновении с человеческой кожей по дереву поползла новая трещина, страшнее всех предыдущих. Она кровоточила и открывала вид на внутренности Хисо, на слабо бьющееся сердце, остановившееся, когда листва, закрывавшая всё вокруг себя, осыпалась, как песок. Вестейн отошёл от дерева, поражённый этим жутким зрелищем. То, что ему удалось сейчас наблюдать, — невероятно для людского сознания, не привыкшего к таким причудам. Однако почему оно так отреагировало? Вестейн не располагал ответом на данный вопрос и хотел это исследовать, понять. Что нивры ещё от них скрывали? — Сэр, Ваша Милость! — прокричал новый голос, в котором отчётливо проскальзывал страх. — Мы нашли… Мы кого-то нашли неподалёку отсюда. Мы не можем разобрать, нивр это или человек, но одежда… точнее, то, что от неё осталось, очень подходит человеку. Гражданскому! Вестейн, оторвавшись от дерева, обратил внимание на запыхавшегося рядового, выглядевшего так, словно он застал, как большой хищник пожирал ещё дышащее создание, хрипло молящее о спасении. Это напрягло советника. — Вы не ошиблись? — Я-я не знаю, Ваша Милость! — крикнул рядовой. — Я могу сказать… предположить, что это женщина… — Ж… женщина?.. — изумился советник. — Наверное. Человек в платье! — Отведи меня, — приказал Вестейн. — Д-да… Да, конечно! Вся дорога прошла как в тумане. Вестейн бездумно следовал за рядовым, пока мысли в голове со скоростью света сменялись друг за другом — одна страшнее предыдущей. Он не должен так волноваться, ведь он даже не видел, кого на самом деле нашли. Вдруг это вовсе не человек? Вдруг это обычная ниврийка, которая, как и другие, всего лишь неосторожно попала под руку жестоким людям? В конце концов, это не могла быть она. Вестейн не говорил ей ничего о приказе Короля, ведь прекрасно осознавал, как она воспримет эту новость: из-за нивров у них уже произошла серьёзная ссора, и он не намеревался повторять данную ситуацию вновь. Он молился Сущему, чтобы она хоть раз в жизни послушалась его, чтобы не упрямилась, чтобы… — В-вот, Ваша Милость… Но когда он увидел до боли знакомое, пускай и изрядно помятое, платье, её самое любимое, подаренное лично им, в грязной канаве, и её — всю окровавленную, с неестественно вывернутой шеей, то весь его мир рухнул. — Ваша Милость. — К нему подошли другие люди, сохранявшие удивительное спокойствие. — Каков будет приказ? Воспоминания пронеслись в голове: их первое знакомство, свадьба, счастливые моменты, её удивительная улыбка, веснушчатый нос — она всегда его так забавно кривила, когда пыталась злиться, и так мило в итоге сдавалась под щекоткой, так очаровательно и задорно смеялась. А ещё их совместная радость, когда он узнал, что она носит под сердцем его ребёнка. Он молчал. Горло сдавили спазмы, язык онемел. Его бил мелкий озноб, тело одеревенело, а на лице застыл ужас. Вестейн не мог совладать со своими эмоциями, обрушившимися на него волной. В ушах стоял гул, и он не понимал, звал ли его кто-то или всё было неразборчивой галлюцинацией, в которую он попал из-за прокля́того Хисо. — Нет… — еле слышно выдавил он из себя. Вестейн оттолкнул от себя приблизившихся военных, когда им стало ясно, что он собирался сделать. Он бросился вниз, к ней, ведомый лишь одним желанием — спасти, не дать позволить этой бесчувственной реальности забрать её и их ребёнка. — Элли́са! Его руки дрожали как в припадке, а перед глазами всё двоилось и расплывалось. Вблизи её тело ещё ужаснее, чем издалека. Почерневшее, разодранное и окровавленное во многих местах платье, бледное, перепачканное в грязи лицо и стеклянный взгляд — вот что осталось от когда-то жизнерадостной и отважной женщины, никогда не сдающейся перед опасностями на своём пути. Не оставалось никаких сомнений, что она умерла. Мучительно. Вместе с ребёнком. Его мир рухнул дважды. Вестейн беспомощно упал на колени и бережно, как самое ценное сокровище в своей жизни, схватил её и отчаянно прижал к себе. Голова Эллисы безжизненно упала назад, и он мягко обхватил её затылок, не веря, что происходящее — правда, а он в этих событиях — главный участник. — Эллиса, пожалуйста… Он чувствовал, как по щекам текут обжигающие слёзы, как внутри что-то обрывается, как что-то режет его и мучает, доводит до необъяснимой истерики. — Умоляю… умоляю, любовь моя, не покидай меня… Не покидай! Её сердце не билось, и все мольбы, все слёзы были пустым звуком для равнодушной смерти, не собиравшейся возвращать её к жизни. Отныне голос Эллисы больше никогда не прозвучит рядом с ним, он больше никогда не сможет почувствовать теплоту её тела и обнять. Ему не удастся побыть отцом для собственного ребёнка. С её смертью его будущее стёрлось, и Вестейн мечтал себя убить прямо здесь, чтобы навсегда покончить с этим затянувшимся кошмаром. Он переплёл пальцы с её холодными, и это стало для него последней каплей.

***

Он проснулся в большой, даже чересчур для одного человека, кровати с истошным криком. Он судорожно раскрылся и на негнущихся ногах попытался подняться, но упал на пол. На улице стояла глубокая ночь, и крик вкупе с глухим неожиданным шумом определённо заинтересовали тех, кто находился в доме. Впрочем, его совсем это не заботило. Вестейн, с трудом ориентируясь в пространстве и не ощущая своих конечностей, схватился за пульсирующие виски. События почти двадцатилетней давности преследовали его каждую ночь, напоминали о том, в чём он всегда будет виноват, и это сильно его утомляло. Ухудшался сон, терялась концентрация, появлялись проблемы со здоровьем — в общем, всё то, что навряд ли являлось нормальным. — Господин! Раздался стук, и дверь открылась. Вестейн разрешил входить слуге ночью, если тот услышит что-то странное. Позволял пичкать себя всякой дрянью, призванной успокоить, а по факту не приносящей никакой пользы. Свет от свечки раздражал, он ощущался резко, неприятно. Слуга осел рядом с хозяином и протянул ему открытый бутылёк. — Пожалуйста, выпейте, господин… Вестейн жадно приложился губами к стеклу и тремя большими глотками выпил весь порядком остывший отвар. Он вытер лицо и почувствовал, что его щёки и борода влажные. Снова. — Совсем скоро вам станет лучше, господин. Это новый рецепт, более сильный. Вы и уснёте быстро. — Спасибо, — без всякой эмоции прошептал Вестейн. — Вам помочь подняться? — Да. Пожалуйста. Вестейн опёрся на слугу и благодаря стараниям второго оказался заново на кровати. Он протёр глаза, чуть наклонился и устало сгорбился. Ныне Вестейн выглядел очень жалко. — Можешь идти, — отмахнулся советник. — Если вам что-то понадобится, господин, то, прошу вас, зовите меня сразу же. Слуга покинул покои Вестейна, унёс с собой свечу и оставил его совершенно одного в тёмной, зашторенной комнате без всякого источника света. Несмотря на полный мрак, он всё равно отлично помнил, где висел её портрет, и потому тут же к нему обратился. Она — единственное для него спасение. Никакой отвар не сравнится с её целительными руками и прекрасной улыбкой, по которой он невообразимо скучал. — Что же я делаю… Ответом ему послужило молчание. И он понимал, что Эллиса навряд ли была бы им довольна. И навряд ли она вообще хотела, чтобы он так страдал после её смерти.