Сокол. Пылающий туман

Глаза Цирцеи — сужены. Она смотрела недоверчиво и зло, будто перед ней не союзник, спасавший её неоднократно от бывшего мужа и прочих горестей в жизни, а враг, которого она давно мечтала прикончить. Конечно, Вига не собиралась злоупотреблять чужим терпением, и всё же то, что он сделал — было возмутительным для неё. И, несмотря на его прошлые достижения, терпеть нынешний беспредел и смиряться с абсурдными решениями она совершенно не хотела. По крайней мере, до тех пор, пока Цирцея не поймёт, ради чего это всё задумано и стоит ли оно того. — Я знаю, какой ты человек. Мы все это знаем! Но зачем ты приплёл к переговорам драконов? Ради чего? — спросила она. — У нас наконец-то появился шанс на мир с ниврами, мы бы процветали! А ты сыграл на людской жажде славы — и что теперь мы имеем? — Цирцея, сейчас не самое подходящее... — Не вмешивайся, Мавор, — жёстко отрезала Цирцея, заставляя рядом стоящего Адъяра замереть на месте, словно он провинившийся ребёнок, которого отчитывали за пакости. — Зачем ты приговорил Родена к смерти? А Арейна?! Он творил немало гадостей, да, согласна! Но он никогда не вмешивался в политику и Совет. Зачем ему вдруг понадобился нивр? — Цирцея, ты правда не вовремя, — попытался вновь образумить Адъяр. — Он... — Мавор, я хочу знать правду. — Я одобряю твоё желание, — неловко посмеялся Мавор, — просто ты же видишь... Вестейн прикрыл рот платком, откашливаясь. На белоснежной ткани остались пугающие красные пятна крови, не значащие ничего хорошего. Не располагай он правдой, то решил бы, что скоро умрёт. Правда, к его радости, или всё же печали, обстоятельства не так ужасны, и смерть не следовала за ним по пятам. Особая контролирующая магия, изучаемая так яростно и долго, оказалась для его человеческого тела неожиданно могущественной. То, к чему он прибегнул, было по праву смертоносным заклятием, способным отнять жизнь любого существа. В том числе и его, если бы он допустил хотя бы малюсенькую ошибку. Однако ему повезло, и Вестейн отделался сильной слабостью и полуобморочным состоянием. Пожалуй, не так паршиво, как погибнуть из-за глупости. — Неуправляемое Пристанище — пятно на власти. Арейн не просто творил бесчинства, он подрывал своими действиями власть Короля, — проговорил Вестейн. — Я уважаю веру народа, но человек, носящий титул Святого, должен в первую очередь преследовать интересы людей и Короля, а уже после свои. В случае с Вилардом всё ровно наоборот. Сейчас с нами новый Святой, и он точно осознаёт, какая на него возложена роль. Цирцея не отреагировала, и Вестейн не мог понять, какие эмоции она переживала. Ему не хотелось терять доверие Виги, и вместе с тем нельзя рассказывать ей всю правду. Собственно, как и Мавору, который и без того знал куда больше, чем Цирцея. — Ты ответил не на все мои вопросы, — фыркнула Вига. Иногда она напоминала Эллису. Чудесную женщину, заботящуюся обо всех на свете, только не о себе. Её стремления поражали искренностью, а желание защитить бедный народ и добиться для них справедливости вызывало лишь уважение. Цирцея дружила с ней, и Вестейн не сомневался, что Эллиса первой заразила своими идеями Вигу. Она всегда была такой: бодрой, весёлой, умеющей разговорить и поддержать. Ей не приходилось даже прикладывать усилия — она излучала особенную ауру, притягивающую к себе внимание. Рядом с ней хотелось быть самим собой. Вестейн никогда не забудет их первую встречу, ставшую для него судьбоносной. Эллиса выглядела такой невинной, доброй и задорной. Она проходила мимо него и Мавора, когда оба, убегая от всех забот, помогали старушке чинить крышу. И яблоко, упавшее с еë корзины, Вестейн поймал с открытым ртом. Он тосковал по Эллисе. Так сильно, что расцарапать себе всю грудь и вырвать сердце — недостаточно, чтобы заглушить это необъятное горе. Он скучал по её бархатистой коже, по прикосновениям, по улыбкам — от них внутри всегда разливалось тепло. Он так много не сказал ей, так много не успел. Он желал поцеловать её, обнять, признаться, как сильно её любил, как жаждал никогда не отпускать. Однако Эллиса умерла, и теперь он совсем один. Вестейн покрутил кольцо на пальце — привычка, уже не замечаемая и не контролируемая, и опустил голову. Случай с Роденом оказался для него вопиющим. Личным позором, от которого ему до сих пор не по себе. Если бы он проявил интерес, если бы более внимательно подходил к защите, то сразу бы понял, что этот человек нечист. В конце концов, Вестейн привык прислушиваться к себе. И ситуация с Соколом, когда он почувствовал в нём силу, несвойственную обычному человеку, доказывала правильность его интуиции, ведь этот парень и правда преподнёс сюрприз. — Роден и есть тот самый предатель, посмевший из-за своих амбиций предать нас и тайно работать со Святым, — произнёс чётко Вестейн. — К сожалению, у Пристанища имелись свои трюки. Они и ослабили обет молчания. Лицо Цирцеи резко изменилось. Эта информация повергла её в шок. — Это не обычная догадка, да? — требовательно уточнила Вига. — У тебя есть доказательства? Скажи, что они у тебя есть! — Да, верно. Я бы не доходил до таких крайностей, если бы не веская причина. — Вестейн выпрямил спину, заведя руки за спину. — За каждым человеком, связанным с нами, следили чёрные птицы. — Чёрные... птицы? — охнула Цирцея. — Ты... ты сумел создать их? Это и был твой план? Вестейн кивнул. — Вся загвоздка в том, чтобы использовать реальных птиц, а не пытаться породить их с нуля. Наша магия не такая, как у драконов, духов или нивров. Первые создают, вторые разрушают, а третьи — поддерживают жизнь и управляют природой. Мы же не ограничены в своих возможностях, — пояснил Вестейн, опять горбясь из-за усталости в организме. — Да, мы не можем создавать, как драконы, но мы можем делать иллюзии. Мы не можем поддерживать жизнь, как нивры, зато у нас есть возможность развивать магию в том направлении, в котором мы хотим: будь то физическая сила или особое ощущение материи. Как у тебя, Цирцея. Ведь благодаря тебе мы поняли, что произошло у Вемунда. — Сущий... — прошептала Вига. — А письмо... И осуждённые, давшие против него показания... Это всё представление ради Совета? — Письмо написано лично мной, — признался Вестейн. — Оно стало толчком для Совета. Показания липовые, верно. Людям, находящимся на грани жизни и смерти, нечего терять. Правда, если на свободе у них есть семья, которая будет голодать, то ситуация в корне меняется. — Только не говори, что ты шантажировал их! — Я обещал дать их родным пропитание. — Это неправильно. — В глазах Цирцеи читалось разочарование. — Я согласна: Роден поступил непростительно по отношению к нам, но твои действия не менее ужасны. Ради этого создавалась Цинния? Ты вообще помнишь, какие цели мы должны преследовать? Мы изменились! Думаешь, Эллиса была бы довольна тем, кем мы стали? Он дрогнул. Вестейн, не ожидавший настолько подлого приёма, к своему удивлению растерялся с ответом. Он опять коснулся кольца, внезапно его обжёгшего. Мавор, ставший на защиту друга, положил на плечо Цирцеи ладонь, и та моментально к нему повернулась. — Не надо, — попросил Адъяр. Она его не послушалась. — Мы хотели, чтобы Цинния стала оплотом надежды для всего Королевства. Мы мечтали помогать. Эллиса об этом мечтала! И почему мы убиваем? Почему мы подставляем? Почему разрушаем веру нашего народ? Мы должны были согласиться на мир с ниврами. Это удивительная новость после двадцати лет притеснения и ненависти! То, что Король сотворил, мы могли бы наконец-то исправить. — Цирцея откинула руку Адъяра и подошла к Вестейну. — Будь честен со мной: ради чего тебе понадобились драконы? — Я объяснил всё Совету. — Вестейн приложил все усилия, чтобы сохранить выражение невозмутимым. — Да, драконы давно перестали интересоваться земной жизнью. Однако если у нас получится добиться их расположения, перед нам откроются огромные возможности. А если у нивра не получится договориться с драконами, то мы всё равно подпишем мир. Очевидно, Цирцея была не очень довольна таким оправданием. Это заметно по тому, как она с каждым словом всё больше и больше хмурилась, готовая в любой момент распалиться сильнее. И Вестейн понимал её, только его это мало волновало. — Ты отправил мою племянницу с двумя взрослыми мужчинами прямиком к драконам. Без стражи. — Таково условие нивра. Она презрительно усмехнулась. — А ты бы пустил своего ребёнка к драконам, если таково было условие нивра? Это настоящая пощёчина. Новый выпад, чтобы задеть собеседника, ещё более унизительный, чем предыдущий. Вестейн не моргал, не двигался и не знал, куда себя деть, чтобы избавиться от невыносимого чувства сожаления, стрелой врезавшегося ему в сердце. Мавор, пришедший вовремя на помощь, протиснулся между Вестейном и Цирцеей и неловко улыбнулся последней. Сгладить возникшее между ними напряжение у него не получилось. Впрочем, его появление успокоило советника. — Цирцея, что на тебя нашло? — спросил Мавор. — Нет, — не дав ответить Виге, подал голос Вестейн. — Я бы не позволил. — Почему ты тогда подверг мою племянницу риску? — беззлобно поинтересовалась Цирцея. — Ну прекратите вы наконец, а! — взмолился Мавор. — В этом споре нет смысла. — Потому что мне необходимо угодить нивру, — пояснил Вестейн. — Я что, со стеной разговариваю? — Адъяр жалел, что не взял с собой курительную трубку — нервы сейчас успокоить ему бы не помешало. — Потому что тебе плевать на чужие смерти. — Цирцея с вызовом посмотрела на Вестейна. — Ты зациклен на себе и на смерти Эллисы, а её детище, которое я позволила тебе изуродовать, кануло в небытие. — Сущий! — крикнул Мавор. — Это не так, — попытался оправдаться советник. — Жизнь одного ради сотни или жизнь сотни ради одного? — задала излюбленный вопрос Цирцея. — Ты бы убил свой народ, если бы появилась возможность её вернуть? Мавор помахал ладонью перед лицом Цирцеи, и та проигнорировала его, чем несказанно раздосадовала Адъяра. Тогда он повернулся к Вестейну, предпочитавшему и вовсе на него не смотреть. Мавор, видимо, и правда стал невидимым для них. — Я не буду отвечать, — твёрдо заявил советник. — Ясно. — Цирцея нервно пригладила складку на рукаве. — Если Сущий принимает наши тела на Небесах, то я надеюсь, сейчас Эллиса наблюдает за нами и понимает: ты больше не тот человек. И хоть я благодарна тебе за всё, что ты сделал, с меня хватит. Цирцея крепко сжала в руке медальон, отданный ей Медеей, и поспешно вышла из комнаты, обуреваемая эмоциями. Она, чувствуя стыд, одёргивала себя, считая правой во всём. Вестейн, уважаемый ею, канул в небытие. Остался только его призрак, хрупкая оболочка, бесцельно бродящая по миру. Ей было жалко это признавать, но он умер тогда, когда погибла Эллиса. Вся дальнейшая его жизнь, вплоть до сегодняшнего дня, это просто существование, на которое она закрывала глаза из-за желания поверить, что ничего, на самом деле, не поменялось. Мавор, сопроводив грустным взглядом Цирцею, похлопал Вестейна по спине. — Дружище, когда она успокоится, то пожалеет о своих словах. Поверь, она отойдёт. Вестейн помедлил с ответом, выждал паузу, собираясь с мыслями. А потом уточнил: — Ты ещё не разрушил свою комнату для тренировок? — Э, нет? — Мавор почесал затылок. — Ну... только я думаю, во дворце в этом плане получше будет. Она больше и… — Подготовь её. — Ты предлагаешь… — Да. У нас будет спарринг, — договорил за друга Вестейн. Мавор присвистнул. Его об этом не просили — ему приказывали. Адъяр не хотел быть отдушиной после Цирцеи, почему-то решившей сорваться на Вестейне, однако он бы не простил себя, если бы бросил его сейчас одного. В конце концов, он его друг. И ради его спасения Мавор отдаст собственную голову, если такова будет воля Сущего. — Ты давно не брал в руки оружие, — выразил сомнение Адъяр. — И выглядишь ещё не совсем здорово. — Ты тоже недавно оклемался. Мы будем на равных. Мавор вздохнул и вяло улыбнулся. — Хорошо. Я всё подготовлю. Вестейн взял Адъяра за затылок, и их лбы соприкоснулись. Это — давнее движение, ставшее для них знаком, что они могли всегда, как бы тяжело не было, положиться друг на друга. — Ты единственный, кому я могу доверять. — Так будет постоянно, — сказал Мавор. — Спасибо, мой друг. Я это ценю. И в этих словах — ни капли лжи.

***

Лошадь Сандальфа, прежде принадлежавшая Медее, поравнялась с лошадью Сокола. — Я знаю, я тебе очень нравлюсь. И я не осуждаю, ха! Только своим пристальным безжизненным взглядом ты смущаешь даже меня! Наёмник, подавившись, быстро выпрямился. Его щёки покраснели, и он стыдливо отвёл глаза, чтобы потом с ненавистью посмотреть на Сандальфа. — Ты мне даром не сдался, проклятый праведник. Иди к духам! — Идти к духам? — Гойен рассмеялся. — А будет считаться, если я пойду к тебе? — Я тебя испепелю, — огрызнулся Сокол. — Ничего не имею против смерти, но духи убивают скверно! Нет в этом красоты. — Какая разница, как ты умираешь, — фыркнул Сокол, — если по итогу тебя всё равно будут пожирать черви? — Ой. Ой-ой-ой. — Сандальф отрицательно замотал головой. — Какой ты противный! А где же чувство прекрасного? — Ты нарываешься? — А поведай-ка мне свою историю! — внезапно выпалил Сандальф с широченной улыбкой. Сокол негодующе открыл рот. На языке вертелось много гадостей, которые он был не прочь озвучить, дабы окончательно покончить с праведником, не дающим ему нормально жить. Но всё его недовольство спокойно уместилось в один вопрос: — Что, Сущий тебя дери, ты несёшь? Сандальф прижал палец к своему виску, затем положил ладонь на грудь и ухмыльнулся. Сокол, наблюдавший за Гойеном, находился в полном недоумении. — Эх-х, ну неужели так сложно! — разочарованно простонал Сандальф. — Я спрашиваю, как твой компаньон?

Он обо мне.

— Ты действительно думаешь, я прямо сейчас начну тебе всё рассказывать? Праведнику? — Наёмник зло оскалился. — Ага, размечтался. Можешь и дальше надеяться, что я… Твою ж, какого..! Прилетевший кусок ткани, пойманный Соколом буквально ценой собственной жизни, он сразу же скомкал и сжал, когда увидел противный знак Пристанища. — Ты что, хочешь меня убить? — презрительно выплюнул Сокол. Сандальф, отпустивший поводья, поднял руки вверх, как бы намекая, что он собирался ловить собственность обратно. Однако Сокол, не обладавший, по мнению Гойена, особым интеллектом, ожидаемо не додумался исполнить просьбу. — Верни мне её, — хмуро приказал праведник. Сокол замахнулся, и повязка прилетела в лицо Сандальфу. Тот, взяв её равнодушно пальцами, замотал ею обратно ладонь и подмигнул наёмнику, чем взбесил его ещё больше. — А что хочет нивр? — спросил Сандальф. — Ты слишком любопытный, — бросил Сокол. — Мозги не соображают, что нужно знать меру? За короткое время знакомства улыбка с лица Сандальфа почти не пропадала. И всегда она поражала какой-то натянутостью, неискренностью, а порой и вовсе — вымученностью. Если он не улыбался, то уголки его губ были приподняты то ли специально, то ли уже сами по себе. Гойен, будучи совершенно неразгаданным, вызывал много противоречий в сознании Сокола, и наёмник не имел ни малейшего понятия, как перестать видеть в нём праведника, подосланного уже мёртвым Святым прямо к нему. — Так что, уважаемый нивр, что вы хотите! — Помахал Сандальф, удивительно мастерски удерживая равновесие на лошади. — Ответьте! Э-эй! Делеан, обративший внимание на Сандальфа, размышлял над тем, чтобы тут же отвернуться от него и продолжить следить за дорогой. — Какое это имеет значение? — не удержался нивр. — Значение имеет всё! Мы тесно познакомимся и будем много болтать! Люблю болтать. А кто не любит? Все любят! О-о! — Сандальф звонко рассмеялся. — Матушка в детстве мне рассказывала историю про человечка, которого приютил огромный дракон и стал его отцом! А дальше он вырос и влюбился, и у них родился другой человечек. Но этот другой человечек оказался, на самом деле, не простым созданием, он произошёл от магии дракона и вырос в смертном теле! Его необычного цвета глаза, волосы, а ещё чешуйки на лице и узоры — интересно, кого это напоминает? Делен фыркнул. Ему было неприятно слушать настолько оскорбительную историю, явно выдуманную в полном бреду. Может, Сандальф и не пытался задеть, однако его следовало поздравить — именно такого эффекта он и достиг. Праведник невольно провоцировал конфликт. — Нелепость. — Всегда хотел посмотреть на нивра вживую! — Сандальф присвистнул. — Жаль, что моё тяжкое бремя под его гнётом так печально сказывалось на моей жизни. — Он захныкал. — Зато теперь я посмотрел, ха! Мне нравится! Пускай я и рассчитывал на большее... — Печально, что наши ожидания не оправдались, — съязвил Делеан. Медея, из-за узкого седла прижимаясь к Делеану почти вплотную, не следила за праведником так, как делал это Сокол. Она вела себя более тактично и менее приметно, и именно осторожность позволяла ей более тщательно изучать Сандальфа. Впрочем, все наблюдения, которые ей удалось структурировать, не приносили никакой практической пользы. Медея никогда не считала, что умела видеть людей насквозь. Пожалуй, она была слишком неопытна, дабы реально понимать мотивы человека или его истинную сущность, скрываемую за доброй улыбкой. Поэтому Медея не знала, кем на деле являлся Гойен и говорил ли он правду. Несомненно, он от них что-то утаивал — люди всегда имели особенность не делиться всей правдой. А с другой стороны, разве уместно рассказывать обо всех своих проблемах незнакомцам? Конечно, Сандальф интересовал. И в первую очередь по той причине, что Медее никогда не приходилось прежде общаться с праведником, не подчинявшимся Святому. Он был вполне здравомыслящей личностью, хоть его поведение иногда смущало Лиднер, не ожидавшей настолько непривычной реакции от человека. Возможно, Сандальф просто не умел правильно выражать эмоции? И это же не делало его убийцей, да? Медея очень хотела верить, что Гойен не предатель, сначала втиравшийся в доверие, а потом убивавший. Данная теория звучала безумно, и всё же если существовали люди, совершавшие жертвоприношения в честь духов, то в Солфасе жили и те, кто любил смотреть на разочарование бывших друзей? Ха-ха. Какая глупость. Медея поёжилась. Все её мысли — всего лишь предположения, не подкреплённые никакими доказательствами. Их не убили, не связали. На них не напали. Человек рядом спокойно отреагировал на одержимого духом человека, даже не ужаснулся, словно для него это обыденное явление. Сандальф не агрессировал, как половина Пристанища, значит, он действительно не такой, как другие? Медея с тоской глянула на Сокола. Она пыталась оправдать праведника, хотя вовсе не собиралась этим заниматься. После неприятных и неоднократных столкновений с незнакомцами, не увенчавшимися успехом, было тяжело доверять кому-то ещё. В ней поддерживал надежду только слабый аргумент, что их не убили ещё во сне. Другие люди, пересекавшиеся с ними, прикончили бы сразу. — Сандальф, — позвала Медея, — как ты стал праведником? — Какой смешной вопрос! После смерти матушки, конечно же! А что, я не говорил? Слышали когда-нибудь о болезни в столице? — Сандальф с прищуром оглядел всех троих. — Да-а, вы ещё малыши, а один и вовсе нивр, ха! Как малыши и нивр могут слышать о болезни двадцатилетней давности? Небось, вы ещё не родились к тому времени! А вот я был. И моя матушка тоже была. И скончалась она в муках! Медея, пожалев, что решила взять процесс знакомства в свои руки, пристыженно прикусила нижнюю губу. Это не самый её удачный опыт. — Прости, — тихо вымолвила она. — Мне жаль… Сандальф вместо сочувственного кивка громко рассмеялся. — А чего жалеть? Нечего! Со смертью уходят страдания, ха-ха! Медея задумчиво почесала шею. Если он попал в Пристанище после смерти матери, то, значит, был молодым? Насколько она знала, праведниками и чтящими — теми, кто помогал Святому с различными делами, становились те, кто не достиг осознанного возраста. В детей проще внедрять идеи, угодные Пристанищу, а если ребёнок пережил смерть одного из родителей — ему ничего не остаётся, как начать отчаянно молиться Сущему, чтобы тот вернул покой. Это тоже выгодно Пристанищу, стремящемуся под маской помощи заполучить верного подданного. Именно поэтому взрослым редко удавалось заполучить у Святого должность. — Тебе… нравилось служить Пристанищу? — полюбопытствовала Медея. — Хм-м, нет, — бодро ответил Сандальф. — Определённо сие времяпровождение — гиблое занятие, которое очень пагубно на мне сказывалось! Меня чуть не заставили избавиться от моих дорогих усов, а это, между прочим, прямое объявление войны! — Тогда почему ты не ушёл? — не понимала Медея. — Если тебя притесняли, то тебя не жаловали, разве нет? — Такого придурка не выгнать, даже если постараться… — прошептал Сокол. — Ха-ха, меня ценили! Иначе! Я был любимчиком! Как меня можно не любить, м? Я прекрасен! О, что это? — Сандальф потянулся к листку, упавшему на гриву лошади, и с неприязнью смахнул его на дорогу. — На мне нет ничего? Я бы покрутился, но, боюсь, мне придётся… Стоп! Гойен резко остановил своё животное, в мгновение ока спрыгнул с него и отобрал поводья у удивлённого Сокола. — Слезай! — приказал праведник. — Какого ты хочешь от меня?! — Сокол с трудом удержался от желания пнуть раздражающего человека. — Тебе надо слезть! — Сандальф? — вмешалась Медея, когда Делеан тоже остановил лошадь. — Что тебе нужно? — Я хочу, чтобы он слез! — потребовал Гойен. — Пошёл ты к Сущему, — отреагировал Сокол, не планируя потакать желаниям какого-то отброса из Пристанища. — Я не собираюсь слезать! — Слезь! — Я сказал тебе: нет! — Сокол, может, тебе правда стоит его послушаться? — неуверенно предложила Медея, надеясь поскорее со всем разобраться. — А что мне ещё сделать?! — огрызнулся наёмник. — Выкопать себе могилу? Обойдётесь! Чтобы я когда-нибудь подчинился поганому праведнику? Да я быстрее… Эй! Эй, кусок ты февульского дерьма, что ты делаешь! Сандальф вытащил из стремени ногу Сокола и потянул на себя, пытаясь его скинуть с седла. — Слезай, кому говорят! — Праведник уже не шутил, он был настроен очень серьёзно. — Я сейчас из-за тебя свалюсь! — Сущий, дай мне терпения… — взмолилась Медея. — Может, нам стоит что-то предпринять? — уточнил Делеан. — Он и правда сейчас упадёт. — К духам это всё, — махнула Медея. Понадобился ещё один рывок, чтобы лошадь заржала, и Сокол, не удержавшись, повалился на пыльную дорогу. Благо, Сандальф вовремя отскочил, и его не задели ни наёмник, ни песок, взлетевший вверх после падения человеческого тела. Гойен, изящно наклонившись и выхватив из запутавшихся прядей Сокола зелёный, с тёмными прожилками листок, поднёс его к солнцу. — Упс, смотри, какой красивый, — охнул Сандальф. — Ему совсем не место в твоих сальных волосах! — Сущий, Сокол, ты в порядке? — выразила беспокойство Медея. — Нельзя скидывать с седла человека, Сандальф! — А кто кого скинул? Здесь есть такие люди? — Сандальф приложил ладонь ко рту и выпучил удивлённо глаза. — Какой кошмар! Среди белого дня! Непростительное преступление! — Это не шутки! — выкрикнула Медея, спрыгнула на песок и подошла к наёмнику и праведнику. — А если бы лошадь встала на дыбы? Если бы она повалилась на спину и придавила его? Сущий, у меня нет слов! Сокол, кряхтя, перевернулся на спину. Если так можно выразиться, ему повезло не напороться на камни, иначе бы он точно получил серьёзные увечья, после которых остались бы неприятные синяки. Избавиться от них Ахерон поможет, если тот, конечно, соблаговолит, но сам факт их возможного существования совершенно не радовал. Как и боль, донимавшая его настрадавшийся организм. — Я ненавижу Пристанище… — прошептал Сокол, глядя на небо. — Не... на... ви... жу... — Сокол, ты в порядке? — Медея дотронулась до лба друга. — Насколько всё критично? — Срочно сообщи нам, кто тебя обидел! — Сандальф героически встал рядом с Лиднер. — Мы найдём преступника и накажем! Наёмник, по-прежнему валяясь на земле, с обидой обратил внимание на праведника, который, подбоченившись, делал вид, будто не он зачинщик. С поразительной невозмутимостью вздохнув, Сокол зажмурился, чтобы не видеть перед собой этого гада с закрученными усами. — Сокол?.. — Медея боялась потревожить друга и при этом не могла просто так наблюдать за его мучениями. — Я в порядке. — Слава Сущему… Очень больно? — Нет, я просто отдыхаю здесь от нечего делать, — ядовито ответил Сокол. — Конечно мне больно! Очень! Я свалился, дух её дери, с лошади! Сандальф, достав из сумки небольшую коробку, вытащил из неё склянку с полупрозрачной жидкостью и нещадно вылил всё содержимое на Сокола, не успевшего толком сориентироваться. Он, заторможено вытерев лицо ладонью, а её — об одежду, с опаской открыл глаза и с ярой ненавистью уставился на Гойена. — Отлично! Замечательно! Превосходно! — рявкнул Сокол. — Всегда мечтал быть облитым какой-то липкой бурдой! Ещё нассыте на меня до кучи! Сандальф, помахав по воздуху рукой, вдохнул и с облегчением выдохнул. — Теперь от тебя пахнет более-менее цивильно. Мой любимый аромат. Цветочный! — Я тебя сейчас прикончу, ненормальный ты идиот! — пригрозил наёмник, лёжа на земле. — Жаль, что вонь совсем скоро вернётся... — удручённо заключил Сандальф. Сокол, посчитав в голове до пяти, резко кинулся на ноги праведнику, намереваясь его если не испепелить, то хотя бы уронить. Увы, попытка напасть не возымела никакого эффекта: Гойен не планировал даже падать. — Да как ты меня бесишь! — в сердцах процедил Сокол. — Какая же ты мразь! — Ты же сейчас окончательно испачкаешься! — зацокал Сандальф. — Хотя куда больше? Бедные мои духи́. Всё ради тебя потратил! — Я запихну проклятущие духи́ в твою задницу и буду это делать достаточно медленно, чтобы ты помер от потери крови! — пустился во все тяжкие Сокол. — Гад! — Это нерациональная идея, — начал причитать Сандальф. — Как я тогда буду избавляться от твоего запаха? — Завали свой рот! — Я рехнусь с вами. — Медея массировала переносицу, пока её глаз нервно дёргался. — Давайте мы закончим вести себя настолько неадекватно и наконец-то успокоимся! Лиднер схватила Сокола за шкирку и буквально заставила его, с криком возмущения, подняться на ноги. — Большей не скидывай людей с лошадей. Пожалуйста, Сандальф! — последние слова Медея постаралась озвучить более мягко. — Это был ветер! — посмеялся праведник. — Почему мы не можем его убить! — завопил Сокол. — Потому что я слишком красив, конечно же! — откликнулся Сандальф. Сокол с мольбой поднял голову к небу. Откровенно говоря, ему очень хотелось повалить Сандальфа на землю, схватить его шею руками и сдавить так, чтобы он испустил последний вздох и помер в самых ужасных муках. Это — его заветная мечта, и навряд ли сострадающий Сущий её исполнит. — Чтобы это Пристанище полыхало ярким пламенем! — Сокол нервно почесал руку. — Пусть оно навсегда пропадёт! — Оно уже полыхало. — Заткнись, праведник! — Теперь наёмник очень удачно грыз ногти. — Тебя никто не спрашивал. — Я — Сандальф. Приятно познакомиться! — Ненавижу! Медея переглянулась с Далеаном, намеренно не принимавшим никакого участия в перепалке между Соколом и Сандальфом. Одного его взгляда оказалось достаточно, чтобы Медея прекратила тратить нервы на этот балаган, полный ненависти и специальной провокации, и вернулась к нивру. — Ты же поняла, что в этом нет смысла, ирис? — Кончики губ Делеана немного приподнялись, когда Медея приблизилась к нему. — Их нужно запереть. — Так себе тактика, — признался нивр. — Я уже не могу их слушать. — Соколу надо закрыть рот. — А праведнику? — вторила Медея. — Глаза? — Лучше сразу всё. Медея представила, как две человека с перевязанными лицами едут на лошади, и засмеялась. — Если это поможет, то я согласна. Она обернулась назад, следя за тем, как Сокол, не прекращая разбрасываться проклятиями, усаживался в седло, а Сандальф, уже будучи на животном, объяснял наёмнику важность заботы о своей гигиене. Разумеется, Сокола это раздражало ещё сильнее, из-за чего шум из криков и восклицаний не прекращался ни на секунду. — Я точно не выдержу, — простонала Медея. — Скорее всего, у кого-то скоро охрипнет голос, — успокоил Делеан. — Надеюсь, у Сокола. — Как ты жестока. Медея пожала плечами. — Я хочу тишины. — Да, ты права. — Делеан заправил серебристые волосы за уши. — Ему следует немного помолчать. Ожидаемо, горло, после особого гневного выкрика, встрепенувшего весь лес и его живность, подвело Сокола, и из его рта посыпались только нечленораздельные звуки и пугающие хрипы. Сандальф, к радости Медеи и Делеана, тоже присмирел, когда наёмник прекратил подавать признаки жизни. Тем не менее, праведник всё равно, пускай и менее активно, продолжал болтать о всяком разном. Однако по сравнению с пережитым это было цветочками, и у Медеи, прижавшейся к спине Делеана, появилась возможность подремать после неудачной ночи. В конце концов, она определённо, в отличие от троих мужчин в команде, заслужила расслабиться и забыться хотя бы на короткое время в сновидениях.

***

— Ты опять куришь? Тебе запретили. Мавор отмахнулся от подошедшего Вестейна, как от назойливой мухи, и протянул ему свою трубку. — О-о, не будь так строг ко мне. — Адъяр поиграл бровями. — Лучше присоединяйся. — Ты же знаешь. — Да, но вдруг ты решил кардинально поменять свою жизнь и бла-бла, — закончил Мавор, не желая учить друга уму-разуму. — Если бы. Специально оборудованная комната для тренировок в доме Мавора была, пожалуй, его личной гордостью. Конечно, она не так масштабна, как во дворце, впрочем, и цели там преследовались серьёзнее, чем здесь. Тем не менее, Адъяр постарался на славу, и данное место по праву могло не только помогать поддерживать себя в тонусе, а ещё обучать новичков овладевать искусством боя. — А помнишь, как мы впервые тут оказались? — тихо посмеялся Мавор, предаваясь приятным воспоминаниям. — Прошло уже столько лет… — Да. Ты долго над ней работал. — Вестейн улыбнулся. — Твои амбиции восхищали меня. Был обычным рядовым, а уже гнался за чином повыше. — Пробиться в военной службе сложно. Раньше в городскую стражу и в армию шли все, кому не лень. Если бы не амбиции и не ты, я бы сейчас прозябал так же, как отец. — Ты бы справился и без меня. Вестейн снял верхнюю одежду и остался в чëрной рубашке, висевшей на нём непривычно свободно. Он подкатал рукава, чтобы они не мешали ему, и расстегнул несколько пуговиц на воротнике, который надоедливо врезался в горло и доставлял сильный дискомфорт. — Ты сильно исхудал, — заметил Мавор. — Ты вообще ешь? Или ждёшь момента, чтобы я тебя с ложечки кормил? — Это не поможет мне избавиться от кошмаров. — Они не прекращаются? — Нет, — с равнодушием ответил Вестейн, хотя внутри чувствовал невыносимую боль, не утихающую ни на секунду. — Каждую ночь я снова теряю её. И каждый раз я переживаю потерю как в первый. Увы, Адъяру неведомо, насколько это тяжело — вот так, уже на протяжении более двадцати лет, видеть кошмар, случившийся наяву. Он отлично помнил, как Вестейн не отходил от тела Эллисы, как надежда, зародившаяся в сердце, что их ребёнок, на самом деле, не погиб и появился на свет, пошла трещинами, когда люди прочесали огромную территорию и не нашли его ни живого, ни мёртвого. Мавор тогда держался рядом, но даже его общество со временем стало невыносимым для Вестейна. — Я не представляю, как тебе паршиво, — честно признался Мавор. И он до сих пор не знал, как помочь другу справиться с горем, камнем тянущим его на дно. — Лучше не пытаться, — оборвал советник. Вестейн взял первый меч и кинул второй Мавору. Они разместились друг напротив друга, на тренировочной арене, словно были противниками, решающими, кто прав в споре. — Если тебе станет плохо, сообщи мне сразу. Не хватало ещё, чтобы ты упал в обморок. Я потом репутацию не отмою, — отшутился Мавор. — Будут обвинять меня, что я напал на советника. Новость дня! — Я не настолько стар и немощен, чтобы падать на ровном месте в обмороки. — Вестейн выглядел недовольно, кажется, задетый комментарием Мавора. — Лучше задумайся о своей ране. Не пытайся делать приёмы, от которых твои швы разойдутся. Если лекарь узнает, то меня ничто не спасёт. — Никогда бы не подумал, что ты будешь бояться лекаря. — Они народ страшный, когда их пациент игнорирует лечение. — Твоя правда. Они на пробу скрестили мечи, и Мавор испытал от этого столкновения необычайно сильные эмоции, захлестнувшие его с головой. Это — ностальгия, когда они также, днями и ночами, ожесточённо бились за победу. Однако оба нуждались не в выигрыше, не в том, чтобы потешить своё самолюбие. Для Вестейна — это способ хотя бы на время забыться, а для Мавора — это адреналин, за которым он охотно тянулся. С тех пор ничего не поменялось. — Как в старые добрые, да? Скучал небось? — Скучал, — изрёк Вестейн. Мечи разъединились, и они отошли на минимальное расстояние, дабы клинки не соприкасались друг с другом. Мавор сделал ложный приём, стараясь запутать Вестейна, нацелился на левое плечо и тут же попытался нанести удар в правое, но вовремя поставленный блок свёл на нет все его усилия. — Не забыл! — рассмеялся Мавор, хлопая себя по груди. — Ай молодец! — Ты слишком любишь так делать. — Конечно! И всё равно ведь ведутся! Адъяр снова напал — и его заблокировали. Попробовал в ином направлении — и его атаку парировали. Тогда, сославшись на иную тактику, он, войдя в кураж, стал кружиться вокруг Вестейна и наносить множество рубящих ударов, которые для давно не практиковавшего человека доставляли ощутимые трудности. Конечно, оба были сосредоточены на моменте, однако Мавор воспринимал их поединок больше как игру, о которой он мечтал слишком долго, чем как реальный спарринг. Он не рвался победить, ведь тогда это будет значить, что всё закончится. А Адъяр стремился растянуть удовольствие до последнего. К несчастью, одного быстрого, отточенного до совершенства движения под другим ракурсом хватило, и его лезвие соприкоснулось с грудью Вестейна, не успевшим вовремя защитить себя. — Проклятье, — вырвалось у советника. Будь они в прошлом, то этого бы не случилось. По крайней мере, не так скоро после начала. Мавор знал, как Вестейн талантлив, пускай тот никогда не занимался военным делом, и он точно не ожидал, что ему не придётся даже придумывать новый приём, чтобы одолеть временного противника. Адъяр поднял глаза на друга, выглядевшего рассеянно, и почувствовал укол обиды. Очевидно, Вестейн находился не здесь; ему не до их боя. — Ты совсем потерял сноровку, — горько усмехнулся Мавор. — Я не держал меч очень давно. — Магия магией, но пропади она, то как будешь защищаться? — Не нагнетай, — попросил Вестейн. — Я беспокоюсь о тебе. Из задрожавшей руки, пальцы которой разомкнулись сами по себе, выпал меч. Вестейн, взявшись за голову, нахмурился, из-за чего возле бровей и на лбу образовались морщинки. Мавор, забыв про себя, подошёл к нему ближе. — А я говорил про переутомление! У тебя головокружение? Что-то болит? Можешь стоять? — Не начинай, Мавор. — Меня поражает твоя безответственность, когда дело касается собственного здоровья. — Кто бы говорил. Вестейн пошатнулся, и Адъяр тут же его подхватил и отвёл к лавочке, где аккуратно, в сложенном виде, лежала верхняя одежда советника. — Спасибо, — поблагодарил Вестейн. — Сочтёмся. — Мавор подсел рядом. — Двое калек, отвечающих за безопасность Королевства. Шутка, от которой можно только посмеяться по пьяни, а утром с похмелья ужаснуться с того, насколько это печально. — Не нужно преувеличивать... Ты скоро полностью оклемаешься — и всё будет по-старому. — А ты? Когда ты сам начнёшь жить как прежде? — Когда-нибудь у меня тоже будет всё по-старому. Клянусь, — бесстыдно соврал Вестейн. Мавор положил руку ему на плечо, и эта поддержка была для советника ценнее любых слов. — Надеюсь, это произойдёт как можно быстрее. Навряд ли Адъяр будет так рад, когда всё взаправду изменится. Для него, как и для многих других, это станет жутким известием — оно нарушит «старое» и создаст нечто другое — «новое». — Выпьем? — предложил Мавор. — Обещаю, в этот раз я тебя не буду спаивать. — Только посмей нарушить своё обещание. — Да-да, ты будешь очень раздосадован. — Именно. Адъяр посмеялся над серьёзным и непроницаемым лицом Вестейна, идеально подходящим для роли непоколебимого советника, но никак не для дружеской беседы. Мавор помог ему подняться, и они вдвоём, как типичные представители знати, принялись устраивать не спарринги, а обычные посиделки с душевными диалогами, полными воспоминаний о далёком и более приятном, чем настоящее, прошлом.