Сокол. Пылающий туман

Он перебрал её волосы, окутывая нежностью. Под его умелыми, знающими каждое чувствительное место прикосновениями она таяла, а её умилительно веснушчатый нос забавно кривился. Он обожал, когда она так делала. Когда была такой открытой. Он любил её больше своей жизни. Этот человек, казавшийся с первого взгляда самым хрупким созданием, являлся его миром, и он лелеял её, возносил до Небес так, как верующие — Сущего. Эллиса, перехватив ладонь Вестейна, трепетно её погладила. Она прижала к своей груди его руку и медленно вздохнула. — Вестейн, мне страшно. — Тебе нечего бояться, моя любовь. — Мне страшно не за себя. За тебя. Ты слишком часто общаешься с людьми, которые могут быть заразны. И если мы хотим ребёнка, то его жизни не должно ничего угрожать. Ни Воздаяние, ни любая другая опасность. — Болезнь когда-нибудь исчезнет. Она не будет длиться вечно. — Она исчезнет, если кто-то этому посодействует, — возразила Эллиса. — Фелиция поделилась со мной возможным местонахождением нивров! Ты представляешь, что это может значить для всех нас? Если мне удастся попросить у них помощи, то людям больше не придётся бояться Воздаяния! Вестейн переплёл с ней пальцы. Она повернулась к нему в надежде, что он понимал, насколько важную миссию она и Фелиция возложили на себя, но по его лицу, освещённому единственной догорающей свечкой, стало ясно: он — расстроен. Эллиса знала это выражение, кажущееся задумчивым, а на самом деле предвещающее только долгую нравоучительную речь, что ей не нужно подвергать себя опасности. Она ценила его заботу и волнение, появляющиеся не на пустом месте, и всё же это лишнее. Только благодаря риску можно добиться хоть чего-то, и она действительно готова поставить на кон свою жизнь, чтобы всех спасти. Чтобы обезопасить Вестейна. — Нет, Эллиса. Кто угодно, только не ты. Пытаться поговорить с ниврами? — нервно переспросил Вестейн. — Невозможно! Мы одни. И только мы можем помочь себе. — Разве вечно дрожать в страхе и надеяться, что всё исчезнет — это лучший для нас исход? Вестейн, я осознаю всю опасность, но так больше нельзя. Помнишь, я тебе говорила про Циннию? Цирцея считает, я слишком идеализирую, только приюты для бездомных и нищих по всему Королевству — это ведь поистине прекрасная идея! Недостаточно поддерживать людей лишь в столице. Ты как никто другой знаешь, что Королевство переживает не самые лучшие времена. — Эллиса… — Я хочу обеспечить нашему ребёнку лучшее будущее, мой мир. — Эллиса обхватила лицо Вестейна и тепло улыбнулась ему. — Я видела, как ты общаешься с сыном Фелиции. И я хочу видеть, как ты будешь играть с нашим. Я не переживу, если с тобой что-то случится. — Эллиса, всё будет хорошо. — Не будет, если мы не найдём общий язык с ниврами, — настояла Эллиса. — Я хочу воспользоваться картой Фелиции. Я должна. — Нет! Я понимаю, у Фелиции талант делать карты, однако она обычный человек. Она тоже может ошибаться. — Вестейн притянул Эллису и прижал к себе. — Ты боишься за меня и при этом не думаешь, как я переживаю о тебе. — Мой мир! Я думаю о тебе, и именно поэтому я хочу тебя спасти! Он тяжело вздохнул и оставил лёгкий поцелуй на её полуоткрытых губах, соприкоснулся своим лбом с её и замер. Всё вокруг них остановилось, были слышны только сердца, бьющиеся в унисон. Новость о возможном расположении нивров, прячущихся так умело от всех людей, взбодрила Эллису, надеющуюся исключительно на них. Воздаяние — ужасная болезнь, смертоносная и заразная, и спасение от неё не придумал ни один столичный лекарь. Существовали способы отсрочить её, да и они приносили только ненужные страдания заболевшему. Навряд ли кто-то в здравом уме вообще на это шёл. Увы, никто не знал, как появилось Воздаяние. Однажды слёг один, а следом за ним отправились и другие, с такими же симптомами: сначала невыносимая дрожь, из-за которой невозможно ходить, а затем высокая температура, кашель с кровью, красные пятна по всему телу, образующие кривые линии, и слепота, настигающая постепенно, как заключительный этап мук. Многие умирали раньше. Кто-то во сне, кто-то просил убить себя, кто-то просто не выдерживал и в один миг испускал последний вздох. — Пожалуйста, не запрещай мне, — попросила Эллиса. — Как я могу запрещать тебе? — Именно это ты сейчас и делаешь. — Ты просишь меня о невозможном. — Вестейн заправил выпавшие пряди тёмных волос за уши и посмотрел в её голубые глаза, в которых каждый раз утопал. — Я полностью поддерживаю тебя во всём: и в создании приютов, и в желании обезопасить каждую душу. Но я не позволю тебе отправиться неизвестно куда за неизвестно чем. Нивры опасны, и они могут навредить тебе. — В тебе говорит советник? — укорила Эллиса. — Во мне говорит человек, желающий защитить свою любовь. Эллиса знала, что так выйдет. Она бы не повела себя иначе. Впрочем, она не собиралась сдаваться. Не тогда, когда появился шанс спасти человечество. Возможно, это и правда глупо: довериться карте, дававшей не точный ориентир, а лишь предполагаемый. Однако Фелиция предупреждала её о об этом. Нивры чересчур боязливы, чтобы так просто кому-то довериться или показаться, и найти их крайне сложно. Даже Фелиция, уже с юного возраста одарённый картограф, отыскавшая предостаточно артефактов для Пристанища, имела трудности с тем, чтобы раскрыть их местонахождение. Тем не менее, Эллиса не считала данный нюанс препятствием. У неё была цель — и только она имела значение. Всё остальное — решаемые трудности. Незначительные проблемы. Да, Вестейн снова будет волноваться, но он должен понять, ради чего это всё делалось. — Если у нас будет девочка, — внезапно полюбопытствовала Эллиса, — то как её назовём? Вестейн, не ожидавший подобного вопроса, удивлённо обратился к девушке, внимательно глядящей на него в ответ. Как и она, он прекрасно читал её и осознавал, когда Эллисе хотелось сделать вид, что недавно затронутая тема, на которую она так и не получила однозначного ответа, больше ни капельки её не касается. — Вербе́на, — подыграл Вестейн, вздохнув. — М-м, может, как-то по-другому? — Эллиса игриво боднула его. — Как тебе «Эри́ка»? — Неплохо. — Он улыбнулся. — А если мальчик? — Ке́лиан. — Так сразу? Она, размышлявшая над этим не один день, активно кивнула. — Думаешь, не очень? — с беспокойством уточнила Эллиса. — Можем что-нибудь другое подобрать... — Я думаю, это интересно. Эрика и Келиан. Эллиса, хитро прищурив глаза, сразу дала ему понять: он сказал совсем не то, на что она надеялась. Эти имена, на её сугубый взгляд, не просто интересные, а отличные. Подходящие для их ребёнка, заслуживающего всего самого лучшего. — Опять ты включаешь своего неприступного и серьёзного советника, — с напускным недовольством проговорила она. — Где твой хвалёный словарный запас? Значит, пафосно изрекаться на скучные темы мы умеем, а похвалить поистине оригинальные имена нет? Как грустно! Вестейн искренне рассмеялся. Эта женщина меняла его, одомашнивала, растапливала сердце, знавшее раньше лишь строгое воспитание отца и вечное давление от его обязанностей, переданных по наследству. Её присутствие рядом дарило небывалую уверенность, её улыбка — успокаивала. Если бы Вестейн мог, он бы никогда её не отпускал. — Ты права. — Кивок. — Мне нравится. — Хм-м. — Эллиса нахмурила брови, стараясь выглядеть очень серьёзно и, видимо, вполне успешно копируя поведение унылого советника. — Ты ведь в курсе, как сильно я тебя люблю? — А я тебя обожаю. — Мы соревнуемся, кто сильнее кого любит? — Чуть-чуть. Я ведь уже выиграл. Эллиса, прикрывая себя одеялом, забралась на Вестейна и обхватила ногами его бёдра. Нагнувшись, она поцеловала его и, не отдаляясь, запустила руки в светлые волосы мужчины, которые ей особенно нравилось трогать. Каждый раз, когда она их касалась, Вестейна охватывали мурашки. Он ластился к ней, как маленький беззащитный зверёк, и Эллису трогала его нежность. Было сложно представить, как человек, заполучивший должность за свои достижения в раннем возрасте после смерти отца и замеченный самим Королём; человек, зарекомендовавший себя хладнокровным советником, не испытывающим лишний раз эмоции, — на самом деле ласковее домашнего ниврийского февула и нуждался в постоянной заботе. Эллиса тихо хихикнула. — Что-то не так? — У тебя вот тут, — она поцеловала его в уголок губ, — что-то было. Хотя нет, мне показалось. — Правда? — М-м, нет! — Она снова его чмокнула. — А может и да. Не определилась. Вестейн, усмехнувшись, забрался рукой под одеяло, где находилось горячее тело Эллисы, и медленно провёл вдоль позвоночника. Она резко выдохнула: контраст холодных пальцев и тёплой кожи всегда был её слабостью. — Ничего страшного, — сказал Вестейн. — Мне нравится, когда ты меня целуешь. — И правильно! — Очередной чмок. — Ты такой милый, мой мир. Тебя невозможно не целовать. — Как и тебя, моя любовь, — тихо поделился Вестейн. — Ради тебя я готов умереть. Он поймал её губы, обхватил за ягодицы, отчего она ахнула и с подозрением посмотрела на совершенно спокойного Вестейна. Если это их новая игра, то она в ней определённо выиграет. — Умирать не надо, — цокнула Эллиса. — Кто тогда будет помогать мне с маленьким Келианом или маленькой Эрикой? Без тебя я не справлюсь. Вестейн улыбнулся. Они по-новому переплели пальцы, и серебристые кольца в последний раз блеснули в беспокойном огне потухшей свечи. — Обещай, что никогда не будешь мне ничего запрещать, — почти взмолилась Эллиса. — Почему ты вдруг об этом спросила? Потому что ей необходимо это простое слово, чтобы решиться на отчаянный шаг. Ей нужно знать, что он не разочаруется в ней и будет всегда любить, даже если ему придётся в который раз тревожиться из-за неё. А он будет — Эллиса уверена. Если сначала у неё получится подговорить Фелицию и Цирцею, и те действительно прикроют, то потом, когда всё получится, скрываться больше не выйдет. Ей придётся рассказать правду — и как он отреагирует на её ложь? — Просто пообещай мне, — повторила она. Вестейн вздохнул. Он не понимал, для чего нужна вся скрытность, но если это важно, то он исполнит её просьбу. — Обещаю. — Спасибо… Спасибо, мой мир. И теперь ей оставалось всего лишь обмануть его, подгадать момент, когда он будет занят делами Королевства, тайно сбежать и отправиться вместе с Фелицией на поиски нивров — единственной надежды для спасения человечества от Воздаяния. В конце концов, она старалась не для себя. Она заботилась о Вестейне и будущем ребёнке, который должен родиться в Королевстве, где отсутствовали жестокость и смерть. А потом, когда всё наладится, она создаст Циннию — и у людей, заблудших душ, давно переставших верить в чудо, появится долгожданное и заслуженное счастье. Эллиса невольно коснулась щеки Вестейна, доверчиво прижавшегося к ней. Маленькая ложь ради спасения. Оно того стоило, не так ли?

***

— Цирцея права. Раскрасневшийся Мавор, откинувшись на перила, широко улыбался, небрежно махал стаканом с янтарной жидкостью, плескавшейся в разные стороны, и всё время норовил перевеситься через балконное ограждение и повалиться с высоты вниз. Благо, Вестейн, наблюдая за ним вполоборота, готов был в любую секунду сорваться и загнать его обратно в дом. — В чё-ём? — протянул Мавор. — В том, что Эллиса бы разочаровалась, если бы узнала, что я сотворил с Циннией. — Он поднял голову к чистому небу, будто собираясь молиться — Сущему или ещё кому-то — и просить прощения. — Она бы ужаснулась. — Не-е-ет, дружище. Ты делаешь то-о, что делал бы любой в память… э-э… о любимом человеке? Вестейн обвёл Мавора равнодушным взглядом. — Нет. Если бы я делал в память о ней, то не допустил, чтобы Цинния превратилась в… это. А если бы я был немного внимательнее, я бы не допустил, чтобы она общалась с ниврами. Я бы не допустил, чтобы работа управляла моей жизнью, когда она, беременная, врала мне и пыталась сделать наш мир чуточку лучше, — с каждым словом его срывавшийся голос становился громче. — Я бы не допустил её смерти. — Воу-во-оу, тебя чего так понесло? Вестейн вцепился в холодные перила, и Адъяр, до этого поддатый, вытянулся, а в его карих глазах промелькнула печаль. — Я просил её остаться тогда дома, Мавор, — поделился Вестейн, будто оправдываясь. — Я умолял её. Она не знала, что задумал Король, а я был слишком молод и глуп. Я воспользовался информацией, которой она со мной делилась, чтобы выслужиться перед этим кретином. Зачем я это сделал, Мавор? Зачем? Меня никогда не заботила война с ниврами. — Вестейн, э-эй, что на тебя нашло? — Она умерла из-за меня. Наш ребёнок умер из-за меня. — Это случайность, дружище, — попытался утешить Мавор. — Ты не всесилен. — Но я мог предугадать такой исход. Обязан. Мавор залпом допил алкоголь, скривился от жжения в горле и со звоном поставил стакан на перила. — Пока ты будешь винить себя, ты никогда не избавишься от кошмаров. — Винил бы ты себя, если бы с Цирцеей что-то случилось? Адъяр замер. Его голова, где одна мысль сумбурно перетекала в другую, ещё более несвязную, отказывалась как следует соображать и принимать тот факт, что Вестейн всё понял. Ибо сам Мавор ещё не до конца осознавал. — Что? — Не придуривайся, — по-доброму отозвался Вестейн. — Я вижу — между вами есть связь. Это хорошо. Тебе давно пора остепениться. Да и Цирцея хороший человек. Надеюсь, она не намучается с тобой. — Какой ты гад. Видел и не говорил? — Не хотел лезть без спроса в личные дела. Адъяр задумчиво почесал подбородок и шею, всю усеянную царапинами после неудачного бритья. Пожалуй, ему пора прекратить заниматься тем, в чём он плох, и обратиться наконец-то к цирюльнику. — Я буду вести себя так же, как и ты. Тоже страдать, — признался Мавор. — И всё же я не могу видеть, как ты зарываешься в работу и мучаешь себя. Твоё стремление исчезнуть из реальности не исправит прошлое. — В этом и проблема, Мавор. Иногда нам не хватает возможности вернуться назад и всё изменить. Цирцея права и в том, что Вестейн больше не являлся тем человеком, которого они все знали. Которого знал лично Мавор. Эта мысль, приходившая и прежде, сейчас закрепилась, обрела доказательства. Раньше Адъяр редко над этим задумывался. Может, пытался сделать вид, что это так — глупости, не стоящие никакого внимания. Его друг пережил потерю, его можно понять. Однако прошло больше двадцати долгих лет, а его состояние не улучшилось. Оно стало хуже — и с этим не поспорить. Мавор не считал глупым вот так убиваться. Он бы и сам корил себя — сложно смириться с тем, как твоё сердце, целиком отдававшее себя кому-то и получавшее в ответ тепло и заботу, в один прекрасный момент превращается в холодную пустоту, где нет ничего, кроме скорби и печали. Только существовало важное отличие между Вестейном и Мавором — это наличие силы воли. Адъяр бы справился с болью. Он бы преобразовал его в новую цель, стал бы сильнее ради того, кого любил. Впрочем, с другой стороны, Вестейн потерял не только любимого человека, а ещё и ребёнка. Двойная боль — её принять куда сложнее. Мавор до сих пор помнил, как Вестейн утверждал... нет, панически объяснял, что Эллиса родила, ведь это видно невооружённым глазом, и нельзя останавливаться, необходимо прошерстить всю территорию. Потратить кучу времени. Задействовать все доступные ресурсы. Как жаль, что всё оказалось напрасно. Надежды его друга вдребезги разрушились после долгих и безрезультатных поисков. — Пойдём отсюда, а? — Ты просто хочешь ещё себе налить, — скептически отметил Вестейн. — Всё-то ты знаешь. Вестейн пожал плечами. — Становится прохладно, — сухо отметил советник. — И это тоже отличный аргумент. — Да, — тихо проговорил Вестейн. — Он намного убедительнее предыдущего. Мавор усмехнулся, довольный собой. Они зашли обратно в дом, и Вестейн, будучи совсем недавно хмурым и угрюмым, ни с того ни с сего повеселел — это было чем-то новеньким для Адъяра. Он предложил ему хлебнуть чего-то покрепче вина — и тот даже согласился, по всей видимости, пустившись во все тяжкие. Не совсем хорошее решение, однако куда лучше, чем ходить трезвым и тоскливым. Вероятно, потом Вестейн быстро об этом пожалеет. Утром, например. Но какое дело Мавору до этого, когда он предпочитал жить здесь и сейчас? Это же он посоветовал и Вестейну, и тот быстро свёл на нет все усилия Адъяра превратить культурное времяпрепровождение в попойку. Не весело. Однако и заставлять Мавор никогда не любил. По крайней мере, не в случае с Вестейном, умеющим быстро ставить друга на место. Впрочем, именно за деловитость Мавор его и уважал. Кто ещё, как не советник, мог быть так прямолинеен и скуп на развлечения? Ах, да. Ещё Цирцея. Его окружали люди, не понимающие, что значит отрываться. Как он ещё не свихнулся и не стал таким же занудой? Мавору стоило серьёзно над этим задуматься. Как-нибудь потом.

***

Делеан потряс Медею. Была ночь. Безмятежное время, предназначенное для отдыха и никак не для бодрствования и поиска неприятностей себе на голову. Стоявшая в лесу тишина казалась умиротворённой, словно природа сама хотела, чтобы бедные путники, путешествующие так долго, наконец-то могли как следует отоспаться перед дальнейшей непростой дорогой. Конечно, это бы вышло, если бы одному такому путнику не приспичило проснуться. Медея, с трудом разлепив веки, увидела поначалу размыто золотистые глаза нивра, будто светящиеся, и его серебристые узоры на лице. Её густые кудрявые волосы, торчащие в разные стороны, смотрелись курьёзно, но ей, ещё сонной, не было до этого никакого дела. — Что… Делеан? Нивр прислонил указательный палец к губам, намекая говорить чуть потише. Сокол, предложивший свою кандидатуру для ночного дежурства, сейчас бессовестно дрых, полностью забыв и про опасности, и про праведника, по-прежнему не вселявшего никакого доверия. Сам праведник разместился в своём спальном мешке, который прежде таскал с собой, а затем и вовсе загрузил им лошадь. Делеан считал это довольно наглым — так распоряжаться животными, выделенными им Советом. Вообще, если честно, сама идея взять с собой этого человека, ведущего не совсем здраво, так себе и заслуживает осуждения. И всё же, невзирая на огромное количество минусов, Делеан мог понять Медею. Пристанище — их потенциальные враги, а их лучше держать при себе, нежели в отдалении. Навряд ли она действительно думала, что праведник может быть им полезен. — Пойдём, — сказал нивр. Медея приподнялась на локтях, попыталась пригладить волосы. До неё с опозданием дошло, чего добивался Делеан, и ей не понравилась перспектива вставать и идти с ним, когда так темно. — Ты… Давай поговорим утром? — Утром будет поздно. — Он протянул руку в приглашающем жесте. — Просто доверься мне, ирис. — Доверять ночью я никому не намерена. — Говори тише, — попросил Делеан. — Ты разбудишь остальных. — Сокола тоже? Так и знала, на него нельзя положиться. Делеан встал, услышал шорох и тут же на него обернулся. Всмотрелся во тьму, сквозь деревья и кусты, и не увидел ничего примечательного. Затем он оглядел спящих Сокола и Сандальфа и вздохнул с облегчением. Ему не хотелось, чтобы они просыпались и мешали ему. — Пожалуйста, Медея. — Можно я просто посплю?.. — Уверяю, после того, что я тебе покажу, сон отойдёт на второй план. Лиднер задумалась, и Делеана это немного обнадёжило. Если Медея над чем-то размышляла, значит, появлялся шанс на успех. Увы, это работало не всегда, но и нивр не готов был сдаваться. Он приготовит множество аргументов, постарается убедить, если понадобится, ведь зачем он тогда её разбудил? — Хорошо, — наконец, отозвалась она. Делеана обрадовало еë быстрое согласие. Он, как истинный джентльмен, предложил свою помощь, только Медея прекрасно справилась и без него. Она старалась действовать бесшумно, однако листва под её ногами сводила на нет все усилия. — Будь тише, ирис, — потребовал нивр. — Да ладно тебе. Нас не услышат. Делеан, не сдержавшись, улыбнулся от её самонадеянности. Он мягко взял ладонь Медеи, как бы помогая ориентироваться в пространстве, а на деле желая искренне почувствовать человеческую кожу, отличающуюся приятной теплотой. Его же, ниврийская, никогда не могла этим похвастаться. — Ты такой холодный, — охнула Медея. — Ты замерзаешь? — Нет. Это моя особенность. — Почему я раньше никогда не замечала? — Наверное, было не до этого, — пожал плечами Делеан. — Ты не обязана всё замечать. Он повёл Медею прочь от их импровизированного лагеря, сквозь ветви с листвой, иногда бьющие по лицу. Лиднер, уже пожалев, что не стала сопротивляться этой авантюре, держалась к нивру как можно ближе в надежде не отстать. Бесспорно, ей было страшно. Но она боялась не Делеана, она доверяла ему и знала — он никогда не обидит. Медею беспокоили ночные прогулки, никогда, сколько она себя помнила, не заканчивавшиеся хорошо. Впрочем, наравне со страхом её пробирало любопытство узнать, что вдохновило нивра разбудить и повести в известное только ему место. Навряд ли это что-то несущественное, верно? — Ты точно уверен, куда идёшь? — Да, — мигом отреагировал Делеан. — Надеюсь, ты говоришь правду. Лично я уже заблудилась. — Я так ненадёжен? Медея захотела дать Делеану подзатыльник за озвученный бред. — Не начинай. — Я уточняю. — Хмыкнул нивр. — Мне надо знать, что ты обо мне думаешь. — С каких пор тебя стало волновать чужое мнение? Делеан крепче сжал руку Лиднер, и она не оставила движение без внимания. В последнее время, ещё с дворца, нивр вёл себя непривычно странно. Не сказать, что до этого он был солнечным созданием, сеющим исключительно добро и процветание. Как и у Сокола, у Делеана проскальзывал скверный характер, может, даже хуже, чем у наёмника, ведь нивр постоянно всё в себе скрывал и многое не договаривал. Сокол на его фоне — куда более открытый, хоть и не всегда уместно. Тем не менее, и нивр, и наёмник — оба являлись личностями неординарными, и несмотря на всплески неадекватности, Медея всё равно их ценила и принимала со всеми недостатками. — Твоё мнение меня волнует, — ответил с паузой Делеан. Медее стало очень стыдно. Возможно, вопрос не подразумевал ничего провокационного, и всё же Делеан мог воспринять его в штыки. Тогда доверие между ними мигом разрушится. Лиднер не хотела как-то ограничивать себя, но с нивром, в отличие от Сокола, следовало всегда выбирать такие выражения, которые бы не звучали двусмысленно или обидно. — Прости, я… я понимаю, ты стараешься стать лучше. И это достойно уважения. То, что ты говоришь и делаешь — ты меняешься. Делеан… — Оставим эту тему, — резко оборвал нивр. Они вышли на небольшое поле, окружённое деревьями и заросшее травой, а также низкими кустарниками. Оно не представляло из себя что-то уникальное или необычное, однако невысокие цветы, растущие здесь, светились нежным голубоватым оттенком, действующим почему-то успокаивающе. Хотелось подойти, дотронуться, а затем и вовсе поваляться среди них и посмотреть на тёмное небо, где отсутствовали всякие звёзды. — Ночь для моего народа — особое время. И для нивров, родившихся ночью, тоже. — поделился Делеан, задумчиво глядя на растения. — Именно ночью Хисо обретало полную силу, и, если повезёт, можно было даже пообщаться с умершими. — Хисо? — Наше Древо, дарящее жизнь и принимающее нас после смерти. Таков ниврийский столетний порядок, разрушенный людьми. Делеан не моргал, и Медея могла поклясться: его глаза, смотревшие вперёд, неестественно блестели в голубом освещении. Нивр, не произнеся ничего, прошёлся вдоль травы, специально затрагивая её руками. Тут же, как по команде, в небо взлетели насекомые, чьи большие брюшка засветились таким же оттенком, что и цветы. — Ещё ночью появляются мерца́тели. Иногда их называют сия́телями. Утверждают, если встретить их в таком количестве, то любые признания возымеют успех, а счастье будет преследовать всю оставшуюся жизнь. Медея поймала одного мерцателя, который вблизи оказался не таким красивым, как вдалеке. Она поспешно отпустила его и, как Делеан, провела по траве, отчего в воздухе воспарило ещё больше насекомых. Это, без всяких сомнений, очень атмосферно. То, что она видела, являлось по праву волшебным зрелищем, созданным чем-то необъяснимым и могущественным. Например, магией. Медее прежде не приходилось видеть эту силу не как источник смерти, — у Сокола она несла лишь разруху, — но она не сомневалась: магия могла и творить. Не ужасы, а что-то по-настоящему чудесное и безобидное. — Я никогда о них не слышала. — Люди редко обращают внимание на природу и её красоту, — печально заключил Делеан. — Видимо, вы слишком заняты собой. Медея плюхнулась на траву, осторожно провела по нежным лепесткам цветка и легла. Она прикрыла глаза, а её губы сами растянулись в улыбке. — Что ты делаешь, ирис? — полюбопытствовал Делеан. Внутри — безмятежно. Никаких переживаний, никакого стресса. У Медеи возникло ощущение, что путешествие уже окончилось, и впереди их ожидает счастливая жизнь без ненужных приключений, от которых она откровенно устала. Медее нравилось так думать, пока ещё имелась возможность. Утром всё вернётся на круги своя: снова начнутся перепалки между Соколом и праведником, опять придётся их разнимать и утихомиривать. Опять злиться. Стрессовать. Ничего нового. — Присоединяйся, Делеан! — позвала Медея. — Давай расслабимся. — Ты хочешь, чтобы я лёг рядом? — Да! Делеан помедлил. Ему было понятно, что предлагала Медея, однако он почему-то посчитал это неправильным и вызывающим, словно он собирался нарушить её личные границы. Конечно, она просила его сама, но вдруг втайне надеялась на отказ? — Давай, Делеан, — улыбнулась Медея. — Раз ты привёл меня сюда, то предлагаю вместе насладиться тишиной. Её рыжие волосы в голубом освещении — ярче обычного, а карие глаза выглядели удивительно тёмными и бездонными. Она расслаблена и была такой, какой не могла быть днём, и Делеан внутренне порадовался, что сумел отвлечь её. Увы, он быстро сдался. Расположившись рядом, правда, на определённой дистанции, нивр не лёг, как она, а осторожно сел. Ему не хотелось быть слишком беззащитным. — Когда всё закончится, ты вернёшься к себе? — спросила Медея. Делеан на секунду замер. Он, к своему стыду, совсем забыл, ради чего всё делал и что на самом деле значила его миссия для ниврийского народа и Королевы. Совесть, которую запрятали глубоко внутри, неприятно кольнула его. Он сжал пальцы, выдававшие нервозность, и понизил голос до полушёпота. — Королева бы того хотела. Медея повернулась к нему. — А чего бы хотел ты, Делеан? Его растерянный взгляд вызывал сочувствие и жалость, и Лиднер не позволила окрепнуть этим чувствам. Делеан никогда в жизни не позволил бы себя жалеть, и она должна уважать его гордость. — Я… я хотел бы, чтобы подписание мирного договора продлилось как можно дольше. — Почему? — уточнила Медея. — Ты не скучаешь по родным местам? — Скучаю. Но я не скучаю по тому, что меня там ожидает, — правдиво ответил Делеан. — Это неправильно, ирис? — Абсолютно нормально не желать возвращаться домой, тем более если кроме боли и разочарования ты больше ничего там не встретишь. — Я привык, что рядом со мной ты, — признался Делеан. — Когда я вернусь, я совсем потеряю с тобой связь. Всё станет прежним. Я не готов. Медея, приподнявшись на локтях, удивилась откровению Делеана. Осознавая, насколько нивр бывал непредсказуемым, она всё равно каждый раз терялась, когда тот говорил так прямо. Это поражало её, хотя в его словах не было ничего, из-за чего стоило бы тревожиться. — О чём ты, Делеан? — Я... не знаю, — прошептал он. — Я просто боюсь, что мы снова станем друг другу чужими. — Нет, Делеан! Это так не работает. — Медея осторожно подобралась к нивру. — Из-за чего ты боишься? Делеан как-то съёжился, и Медея испугалась, что совершила ошибку. Она улыбнулась ему, по-доброму и искренне, однако тот не смотрел на неё. Лиднер решила действовать иначе. — Сокол называет тебя «чешуйчатым» по привычке, ха... — Медея потянула пальцы к рисункам Делеана и одёрнула себя от столь сумбурной затеи. — Твои чешуйки очень красивые. И это — чистая правда. Мерцатели, прежде находившиеся рядом, разлетелись, и теперь только цветы освещали территорию, благодаря чему серебристые волосы Делеана и его чешуйки, такого же цвета, располагавшиеся по линии подбородка, изящно переливались и блестели. Его необычная для человека внешность будоражила и восхищала. Было трудно проверить, что она досталась ему от природы. И всё же это так. Медея мечтала прикоснуться к нему, изучить и понять, как в нём так идеально всё сочеталось. — А ещё твои узоры. Они как звёзды. И подчёркивают твои глаза. Ты особенный, Делеан. Наконец, он перевёл на неё внимание, и Медея, заворожённая его взглядом, вновь потянулась и остановилась, когда расстояния между ними практически не осталось. — Пожалуйста, — Медея сощурилась, чувствуя, как сердцебиение ускоряется, — никогда не думай, что мы станем чужими. Этого не произойдёт. — Медея… Она ощущала его дыхание на своём лице, и по коже пробежали приятные мурашки, вызвавшие в ней разнообразие эмоций. Он, глядя на неё в ответ, мог только бессильно молчать. — Всё будет хорошо, — попыталась утешить и себя, и его Медея. — Всё будет хорошо, пока мы вместе. Делеан готов был признаться, что ничего не будет хорошо. По крайней мере, не в будущем, если люди и правда подпишут с ниврами договор, а его Королева удумает воплотить в жизнь свой план, который принесёт обеим сторонам только страдания и смерти. Если Медея узнает, то разочаруется в нём. Посчитает предателем, не заслуживающим прощения. Если он подведёт Королеву, то она уничтожит его, и тогда точно не будет никакой возможности увидеться с Медеей. Нет. Ему нельзя ни о чём рассказывать. Утаивание — это не ложь. Это спасение, в данном случае способное сохранить ему жизнь. И другим — тоже. Наверное. — Да. — Делеан закрыл глаза. — Вот видишь, как легко признать. — Она отстранилась от него, положила руки на свои колени. — Всё обязательно будет хорошо. Иначе никак. Мы всех найдём, всех спасём. В общем, наладим то, к чему давно никто не притрагивался. — Да. — Потом выкроем время и все вместе немного подумаем о себе. — Да. — Не знаю, правда, как мы поступим в итоге с праведником. — Медея заправила кудрявые прядки за уши. — Или как он поступит с нами. Делеан лёг на траву, подложил под голову руки. В его глазах отражалось тёмное небо, делавшее его взгляд тяжёлым, и со стороны он — точно злодей, задумавший новую пакость. — Не успеет. — Верно, — подметила Медея. — Хотела бы я верить, что он действительно не опасен. — В основном волноваться нужно Соколу. — Да. Но мы также под угрозой, — продолжила размышлять Медея. — Поэтому нельзя перекидывать всё на него. К тому же Сокол наш друг. Нельзя бросать друзей в тяжёлый час. Послышался вздох. Очевидно, Делеану не нравилась идея, которая вполне разумна. — Ты права. Медея, как и нивр, тоже легла на землю, среди цветов, скрывающих её хрупкую фигуру. Она прочертила пальцем рисунок на небе и устало уронила руку на траву. — Я хочу спать. — Тогда пора возвращаться. — Нет… То есть, да, — моментально поправила себя Медея. — Просто... давай ещё немного побудем здесь? Тут так хорошо… Делеан, не поворачиваясь к Лиднер, усмехнулся. — Конечно. — Спасибо. — Медея зевнула. — Не представляю, как ты нашёл это место, но оно стоило того, чтобы ради него поздно подскочить. — Сработало предчувствие. А ещё бессонница. Правда, упоминать её нет никакого смысла. — Ты не будешь против, если я воспользуюсь твоей добротой? — О чём ты? — Делеан озадаченно приподнял одну бровь. Медея положила голову ему на грудь, отчего нивр от неожиданности забыл, как правильно дышать. — Если ты против, я пойму. — Нет… Нет, я не против. — Спасибо, — поблагодарила Медея. — Так намного удобнее. Она не доставляла ему никакого дискомфорта, просто где-то внутри покоилось что-то иное, мешавшее ему расслабиться в полной мере. Впрочем, Делеан не собирался прогонять Лиднер. Если ей так лучше, значит, он потерпит — ничего с ним не случится. К тому же он сам виноват, что разбудил её и привёл сюда. Что им двигало — он не знал. Это произошло спонтанно, однако он точно не жалел о содеянном. Его народ никогда не считал случайности случайными, ведь всё к чему-то в итоге приводит. Даже глупости, не имеющие как такового значения. — Спи крепко, ирис. Я буду охранять твой сон. Делеан отчётливо помнил, как близко к нему находилась Медея, как горели её глаза и как прекрасны были её веснушки, похожие на россыпь звёзд на ночном небе. Он помнил её комплименты, растопившие чёрствое сердце. Делеан сомневался, что получал когда-нибудь похвалу от матери. Или от кого-то ещё. Он медленно выдохнул через нос, намотал кудряшку рыжих волос на свой палец, затем выпустил и снова намотал. Опять вздох. Пора перестать об этом думать, иначе Делеан точно свихнётся. Переговоры — вот что должно занимать его мысли. Только почему с каждым днём он придавал значение другим вещам? Почему ему так трудно сконцентрироваться на своей миссии? Делеана охватывала злоба на себя, и лишь Медея, разговаривавшая с ним, приводила его обратно в чувства. Она являлась его катализатором, и правильно ли это? Что сказала бы его Королева? Явно ничего хорошего. Делеан чувствовал себя не по себе уже долгое время, и он не представлял, как с этим справиться и вернуться в прежнее состояние, когда плевал на мнение и чувства людей. А с другой стороны, желал ли он вообще становиться прежним? Его не покидал ответ, за который Королева бы его сразу же осудила.

***

Раннее утро Сокол встретил в панике. Он подскочил, когда лучи противно проникали сквозь кроны деревьев и надоедливо скользили по его лицу, а осознание, что он бессовестно уснул, ударило прямо в голову. Почему это произошло? Как он допустил подобную оплошность, способную к духам всё испортить? Это непозволительно. Возмутительно! Осмотревшись и не отыскав никого, Сокол захотел взвыть, но горло, продолжавшее першить при попытке произнести хоть что-то, смогло издать только хриплый невнятный звук. Что ж, его осипшим голосом можно смело пугать маленьких детишек.

Милостивый я, хоть сон мне неведом, я испытал неудовлетворение от твоего резкого пробуждения. Не делай так.

— Где… — Сокол зажмурился, испытывая боль. — Г...

Мне что, за тебя придётся ещё договаривать? Кошмар какой… Где все? Не имею ни малейшего понятия. Наверное, тебя бросили.

Сокол проверил быстро сумку, с которой спал почти в обнимку, и своё оружие, лежавшее рядом. Если его не обокрали, а люди и нивр исчезли как по щелчку пальцев, то что же случилось, пока он спал? Ахерон прав и его бросили? Тогда какой смысл оставлять спальные мешки и лошадей? — Нет…

Нет, ты убеждён, что это затеял всё злой праведник, которого, будь возможность, ты бы никогда не видел? Что ж, я тоже не наблюдаю его.

Сокол выдохнул, отказываясь рассматривать такой вариант. Он не доверял Сандальфу ни капли, и всё же в нём теплилась надежда, что этот человек не задумал против них ужасное и не мстил за своего хозяина. По крайней мере, не так скоро. — А-а…

А-а-а, как так? Возможно, он всё-таки оказался не так прост и похитил твоих товарищей, когда ты обязался не спать и дежурить. Ситуация почти повторяется.

Сокол послал Ахерона, открыто издевавшегося. Его тактика нагнетать и припоминать ему ужасные эпизоды из жизни была низкой и подлой, и наёмник мечтал достать духа из своей головы и как следует проучить его за плохую поддержку, не оказывающую положительного влияния. Если же Ахерон играл роль голоса разума, то делал это неэффективно и раздражающе. В общем, дух только мешал. И отвлекал от логичных размышлений, что для Сокола большая редкость. — Нет… Может, Медея и могла сдаться, а вот Делеан — нет. Его враг — один праведник, а не несколько, и у него имелись вполне реальные шансы победить. Тем более с его заносчивостью и нетерпимостью. Непонимание произошедшего очень расстраивало Сокола, ощущавшего себя растерянным недоумком. И брошенным.

Нет, великодушный и самый лучший Ахерон, ты слишком умён для меня? Пожалуй, ты прав. Я и правда восхитителен. Не хватит слов, чтобы меня описать.

— Да замолчи! Сокол, неудачно напрягший голосовые связки, сразу же об этом пожалел. Ахерон, посмеявшийся в его голове, радости не прибавил.

Горлышко своё не надрывай, птенчик. Иначе сделаешь себе хуже. Кстати, я говорил тебе, что нужно было выпить тот тёплый напиток, любезно предложенный праведником? Но ты же настаивал: он намеревался тебя отравить. Убить. Вдруг правда?

— Так и... Да!.. И я должен их найти… Кого-то!

Мой излюбленный вопрос в таких ситуациях: а что дальше?

Если бы Ахерон не сидел в чужом теле и состоял из плоти, то Сокол бы закопал его в земле, чтобы неугодный собеседник прекратил по поводу и без провоцировать. Но увы, тот по-прежнему был духом, да ещё и без своей оболочки, поэтому наёмнику ничего не оставалось, как слушать его бубнёж и терпеть. Иногда он поражался своей выдержке, проявляющейся не в самые подходящие моменты. — Я найду их, — пообещал Сокол.

Ага-а. Очень интересно. А потом-то что? Новая передряга? О, или лучше! Очередные проблемы для всех вас! И всё из-за тебя. Какая прелесть.

— З-заткнись.

Ах, как же ты жесток. Как я могу замолчать? А как я вообще говорю? Какие любопытные вопросы…

Это стоило прекратить, иначе пустой болтовне никогда не наступит конец. Ахерону не надо спешить — перед ним вечность, у него нет друзей, чтобы волноваться о них. А вот Сокол, отчаянная душа, стремящаяся узнать правду, бросить всё на самотёк считал кощунством по отношению к тем, кто ему дорог. Он обещал Медее, что никто её не тронет, и он обязан еë защищать, ведь эта девушка, не раз рисковавшая ради него, заслуживала всего самого лучшего. Достаточно громкая мелодия, раздавшаяся неподалёку, отвлекла его от придумывания более-менее цивильного плана, который Сокол планировал реализовать. Жаль, что быстро не получится. Как и вообще что-либо реализовать, ибо стóящих идей у него наблюдалось ровно ноль. — Ты…

Слышу ли я? У нас одно тело. Конечно.

Сокол, не теряя ни секунды, стремглав бросился на звук. Он излишне агрессивно раздвинул ветки деревьев и перепрыгнул несколько попавших на пути ямок, значительно замедливших бег. И всё это ради того, чтобы оказаться неподалёку от разведённого лагеря, где солнце особенно хорошо освещало землю. А ещё ради праведника, крутящегося в разные стороны перед зеркалом и наносящего на лицо странную густую жидкость, похожую по консистенции на крем. — К... Какого?

Ха-ха! Это можно считать местом преступления? Хотя я не вижу трупов. Мне стоит их ожидать или сегодня без них?

Сокол, безостановочно оглядываясь, медленно подошёл к Сандальфу. Будучи близко к нему, наёмник недоумевающе проследил за тем, как тот достал новый пузырёк — в этот раз с прозрачной жидкостью. Сандальф, обратив внимание на незваного гостя, не отреагировал, будто постороннего с ним и не было вовсе. Но тут же его взгляд прояснился, и он вскрикнул: — Ах! Как не стыдно! А если бы я тут красовался весь такой прекрасный и обнажённый?! Мне не стыдно, только боюсь, ты бы слишком поразился! Сокол культурно кашлянул в кулак. Он бы точно не пережил, если бы ему пришлось смотреть на праведника без одежды. — Где они? — О-о-о, твой голосок так плох… — Сандальф сочувственно поцокал. — А я предлагал тебе или… — Где они? — перебил Сокол, с нажимом повторив вопрос. — Кто? — Они! — Они? — Сандальф широко открыл глаза. — Да! Праведник протянул долгое «хм». Следом «а-а». И опять «хм». — А кто они? — спросил он.

Это нечестно, что кроме меня тебя выводит кто-то ещё.

— Хватит! — вскрикнул Сокол, устав от обилия громких голосов. Сандальф наклонил голову, и в его синих глазах прослеживалось что-то непонятное и оттого пугающее. — Хватит? Ты мне? — Гойен постучал ноготком по своему виску. — Или нас подслушивают? Сокол грубо схватил праведника за короткие волосы на макушке и насильно заставил его наклониться к себе — разница в росте всё же была существенной. — Ай-ай, ты трогаешь меня своими грязными руками! — захныкал Сандальф. — Какой ты жесто-о-о-окий, ха! — Ты во всём замешан? — хриплым голосом, созданным для того, чтобы шантажировать и лишать жизни, спросил совершенно хладнокровно наёмник. — Спасите, меня хотят убить! А-а-а, спасите! Казнить нельзя, помиловать! Действиями и эмоциями Сандальф противоречил своим словам. Он улыбался — снова — и не старался как-то оттолкнуть Сокола и выбраться. Если бы он действительно проявлял страх, то обязательно бы предпринял хоть что-то, чтобы отвлечь своего обидчика и убежать. А так складывалось впечатление: он специально верещал и красовался. Какого духа? — Прекрати! — Я бедный человек! — запел Сандальф. — Ни разу не злился! Зарабатывал честным трудом! — Почему ты… Почему ты так себя ведёшь? Сандальф рассмеялся, подмигнул наёмнику и прижал палец к собственным тонким губам. Сокол отшатнулся и нахмурился. Неожиданно у него возникло необъяснимое дежавю, от которого захотелось тут же избавиться. — Ну вот, теперь надо мыть голову… — посетовал праведник, наигранно корча грустную мину. — А я ещё не выщипал брови! — Отвечай на мои вопросы! Гойен с расстроенным видом принялся поправлять волосы, растрёпанные Соколом. К сожалению, сколько бы он не приглаживал их, как назло находились противные волоски, выбивавшиеся из причёски. — Вопросы? — уточнил Сандальф. — Что за вопросы? Сокол чуть не вырвал не только чужие, но и свои пряди. Эта злоба на праведника нарастала как сумасшедшая, и наёмник стремился в срочном порядке её выплеснуть, иначе его бедные нервы попросту не выдержат.

У нас есть возможность его прикончить. Я даже ничего не скажу тебе.

— Смотри, что ты сделал… — Показал на себя Сандальф. — О, они не поправляются… Ты так плохо влияешь. — Меня от тебя тошнит. — Это абсолютно невозможно! — Праведник выпрямился ещё больше, показывая себя во всей красе. — Скорее всего, ты что-то не то съел! — Нет. От тебя, прилизанный ты недоумок. Сандальф поднял голову. — И солнце пропало… Как же теперь… — Где Медея и Делеан? — вернулся к насущному Сокол. — Если ты что-то с ними сделал, то я убью тебя. — Ты испытаешь на мне своего маленького дружка? — Гойен радостно захлопал в ладоши. — Как прекрасно!

Может, он желает как-то необычно умереть? Ты спроси у него, вдруг он смертник, ха! Себя убьёт и вас за собой потащит.

— Ты слишком жалок для него, мудозвон, — фыркнул Сокол, скрестив руки на груди. Сандальф, не успев загрустить от возмутительного оскорбления, унижавшего всё достоинство, внезапно поднял руку, чтобы помахать. — Сокол! Наёмник моментально развернулся на женский звонкий голос, к своему облегчению замечая Медею и Делеана — целых и невредимым. Только почему они вместе? — Что это за крики? — спросила Лиднер. — Вы с кем-то дрались? И почему вы не в лагере? Там вещи! И лошади! Нельзя же так бездумно уходить! — Медея… — Сокол, — охнула Медея, — о Сущий, твой голос такой страшный!

Что-то мне подсказывает, они чудесно проводили время без тебя — глянь, как спокойны. А ты ещё волновался как последний идиот, праведника обвинял. Ну-ну.

Сокол сжал руки в кулаки. Он расстроился и не из-за того, что Медея и Делеан пришли вместе. Они предпочли ради чего-то немыслимого бросить его наедине с праведником. Они не объяснили ему ровным счётом ничего. Он испытал стресс. Без причины повысил тон на Сандальфа, хотя это, конечно, последний повод для волнения. Разумеется, Сокол не просил, чтобы с ним сюсюкались, как с маленьким, не просил вечно находиться рядом. Это чересчур. Единственное, в чём он нуждался — это в минимальном уважении к его эмоциональному состоянию. Увы, Сокол остро среагировал, однако у него имелись причины. Стриго, Пристанище — всё наложило на него серьёзный отпечаток. Если и с ними произойдёт нечто подобное, то это будет для него последней каплей.

И всё же ты обиделся на них именно потому, что они оказались не рядом. Медея была не рядом. Просто признай.

— Что произошло? — уточнил Делеан. — Ничего особенного! — поспешил ответить Сандальф. — Всего-то птички подпортили мне причёску! Соболезную сам себе! — Сокола они же выгнали из лагеря? — Делеан сузил глаза, явно чувствуя подвох. Медея неотрывно следила за наёмником, сверлившим её сердитым взглядом. Эти гляделки могли продолжаться до бесконечности, только Сокол первый сдался. — Я помогал… избавляться от них, — пояснил он, переключая внимание на землю. — А-абсолютно верно! Нынче совсем распоясались. Ужас! — Сандальф, почти положив локоть на плечо наёмника, оставил между своей одеждой и чужой некоторое расстояние, выглядя максимально нелепо. — Зато теперь их нет! — Ясно. — Делеан развернулся, не намереваясь впустую тратить время. — Нам пора возвращаться. — Но! — возразил Гойен. — Если лошадей с провиантом украдут, у нас будут проблемы. Это важнее, чем причёска. — Но… — не так уверенно сказал Сандальф. — Пора. Возвращаться, — отчеканил нивр. И это — приказ, против которого никто больше не воспротивился. Все понимали, что иначе будет худо, а рисковать собственной шкурой — ну такое. Медея, дождавшись, пока Делеан с Сандальфом выйдут вперёд, поравнялась с Соколом. — У тебя всё хорошо? Горло болит? — Не болит, — отмахнулся Сокол, не заинтересованный в общении из-за обиды, поселившейся внутри. — Просто говорить неудобно. — Тебе не надо было так кричать. Наёмник понуро кивнул. — Я и правда перестарался. — Если не станет лучше, — попыталась продолжить диалог Медея, — то придётся воспользоваться помощью Сандальфа. — Я не хочу. — Я понимаю. И всё же вдруг?.. Новый кивок, расцененный Медеей как просьба оставить его в покое. — Я постараюсь тебя не донимать, — с грустью заключила она. — И других попрошу. Тебе нужно меньше говорить. Она дружески толкнула его плечом, отчего Сокол только вымученно улыбнулся. Он не пытался её отдалить от себя. На самом деле, он хотел, чтобы она чуть надавила на него и спросила, действительно ли всё в порядке и почему он в таком понуром настроении. Чтобы поделилась с ним, где она пропадала и что делала. Они же друзья. Но он не получил никакой отдачи от Медеи, а навязываться и рассказывать о своём беспокойстве всё же слишком для него. Сокол не любил быть лишним. Не любил вмешиваться в чужие дела. Не любил, когда его отодвигали на второй план. Забывали. К счастью, никто их не обворовал, и лошади с личными вещами остались на своих местах. К несчастью, Сандальф затормозил весь путь, поскольку никак не мог привести в порядок свои волосы, отчего сильно беспокоился и заставлял нервничать других. В остальном — день оказался совершенно обычным, и это не могло не радовать. Особенно Медею, не готовую морально к неприятностям или перепалкам. И уж тем более ко всему сразу.