Сокол. Пылающий туман

Шорох, казавшийся слишком настойчивым и громким, будто рядом топталось человек десять, настораживал. Он не такой, каким обычно бывал утром, когда просыпался Делеан и возился с лошадьми. Стоило признать, у него отлично получалось с ними общаться. Если он даже не понимал их, то они его — отлично. Медея часто умилялась с того, как нивр расчёсывал гривы животных, как те тянулись к нему своими длинными языками, облизывали щёки и проявляли безграничную симпатию. Возможно, это заключалось в ниврийской природе — вот так любить четвероногих созданий, не умеющих выражать свои мысли привычными способами. Также шорох отличался от того шума, когда вставал Сандальф, чтобы в очередной раз привести себя в порядок после сна. По сравнению с нивром, он достаточно громкий, и каждый в команде, кроме, разумеется, самого Гойена, задавался вопросом — как этот придурок умудрялся следить за ними и при этом оставаться незамеченным даже Делеаном, который куда более бдителен, чем Медея и уж тем более Сокол. Впрочем, Сандальфа мало волновало, что он будил команду отнюдь не тихим пробуждением. Если так посудить — его вообще ничего не заботило, кроме себя. За время его нахождения рядом Сокол понял: этот кретин похлеще всех кретинов вместе взятых, но вполне сносный, если не открывал рот и не начинал нести новую околесицу. Разумеется, Сокол не доверял праведнику и навряд ли будет доверять так, как Медее или Делеану, — Сандальф, невзирая на бойкие речи об отсутствии связи с Пристанищем, всё же являлся праведником, хотел он того или нет. А все праведники, как правило, люди странные и непредсказуемые. Гойен уж подавно. Его пугающие взгляды, когда в один момент он вроде как отличался безмятежностью и весельем, а затем, через секунду, резко становился серьёзным и угрожающим, — стоили многого. Каждый раз у Сокола пробегали мурашки по спине, и он не знал, почему так остерегался этого человека, не проявлявшего к ним никакой агрессии. В нём таилось что-то такое, чего не наблюдалось в других праведниках, настроенных враждебно. Ещё Сокола передёргивало от его улыбок и смеха. Когда улыбка сменялась оскалом, то наёмник чувствовал себя загнанным в ловушку, будто попал снова в Пристанище, к Святому, забывшему о всяком сострадании. Эти ощущения — острые до безумия и доводящие до какой-то немыслимой паники, хотелось вырвать из груди вместе с быстро бьющимся сердцем, колющим и мешающим дышать. Он часто задыхался, когда невольно видел в Сандальфе Святого — по манере поведения и особенно по выражению лица. Сейчас его смех, который, кажется, был несколько нервным, раздражал особенно. Сокол прикрыл уши, перевернулся на бок, надеясь избавиться от невыносимого звука, преследующего и во сне. Однако его тут же схватили за волосы, выволокли из спального мешка и беспардонно бросили на землю, к давно затухшему костру. — Ой! Ну зачем же так грубо… — проговорил Сандальф. Сокол, не ориентируясь в пространстве, попытался подняться, и на его спину быстро опустилась тяжёлая нога, придавившая к земле. Следом на шею что-то нацепили, такое же обжигающее даже через одежду, как и Солнце, — и сила духа, бурлившая в нём, моментально иссякла, запечаталась, осталась внутри, чтобы разорвать его от собственной беспомощности. Не осталось никаких сомнений, кто решил над ним вновь поиздеваться. Правда, даже этой внезапно вспыхнувшей злости не хватило, чтобы противостоять тем, кому известны его слабые места. Единственная мысль, оставшаяся в голове Сокола: что с Медеей и Делеаном? — М-мерзкий… — прошипел наёмник. Чья-то рука взяла его за волосы на макушке, подняла, и он, пока перед глазами всё двоилось и расплывалось, увидел несколько размытых факелов, освещавших небольшую территорию. А держали их люди — праведники, форму которых наёмник определит даже в беспамятстве. Будучи слепым. Больным. На одре смерти. — С… Сокол… Он набрался немногочисленных сил, стараясь отвести взгляд в сторону. Сокол заметил Медею и Делеана — поразительно вялых, словно те и вовсе находились не здесь, а далеко, ещё во снах, где не происходило ничего ужасного и опасного. Где их не предавал дерьмовый праведник. Их чем-то напоили. Чем-то таким, из-за чего они стали плохо соображать, из-за чего Делеан, уж точно бы услышавший, как праведники появились в их маленьком лагере, сделался слабым, никчёмным, витающим в облаках. Он не мог им даже противостоять, а где такое видано, чтобы нивр так легко сдавался врагам — без какого-либо сопротивления, пускай и бессмысленного? Сокол вспомнил, как вечером Делеан готовил, а Сандальф предлагал добавить особые специи, которые, как он тогда выражался, способны изменить вкус любой пищи до неузнаваемости. Без сомнений, они и правда придали пикантные нотки еде, но и, по всей видимости, в них также скрывалась другая подоплёка в виде неожиданного усыпляющего порошка. Если это не просто предположение, а самая настоящая правда, то Сандальфу больше не жить. Этот безумный гад, оказавшийся не таким чистым и невинным, каким он пытался казаться, посмел втереться к ним в доверие, а, когда более-менее заручился поддержкой, предал. Он продал их другим праведникам и теперь наверняка насмехался над наивностью людей и нивра. Ха-ха. Это так низко и подло, что Сокола затошнило. А, может быть, истинная причина его недуга заключалась в другом: Солнце, продолжавшее висеть на шее, доводило до обморочного состояния. Ситуация повторяла случай с Пристанищем, когда ему, внутри здания, тоже поплохело. От такой параллели сердце опять бешено застучало. — Ваше Преосвященство, этого человека необходимо убить, — раздался незнакомый голос. Армон Флинкел, не знавший, когда пора остановиться, держался рядом с Сандальфом и выглядел на его фоне так, словно пытался выслужиться. Его сгорбленная фигура, подобострастный голос — всё наталкивало на подобные ассоциации. Только Гойен, кажется, совершенно этого не замечал или, по крайней мере, был увлечён абсолютно другим. — Ха-ха, вы такой забавный, сэр Флинкел! — прокричал Сандальф. — Вы так скучали по мне, что забыли, как правильно себя вести? Армон криво улыбнулся. В словах Гойена имелась доля правды — он скучал. И не по нему, а по Виларду, которому он готов прислуживать хоть вечность. И в жизни, и после смерти. На самом деле, будучи праведником и яростным сторонником идей Виларда Арейна, Армону пришлось хорошо постараться и выслужиться перед властью, чтобы Совет не отправил его на эшафот, как многих других. Одно короткое унижение — и вот он остался жив, чтобы за спинами глупцов распространять свою веру и правду. А чтобы проследить за Сандальфом вместе с другими праведниками, осознающими всю плачевность нынешнего Пристанища, не надо много ума. Осторожность — вот что основополагающее, ведь внимательный и чуткий нивр мог значительно подпортить всю миссию. Собственно, как и дух в теле человека. Чего Флинкел точно не ожидал, так это действий Сандальфа, который, дождавшись, когда потухнет огонь и все уснут, направился прямо к ним. Он отличался таким же умом, что и Вилард, был таким же недосягаемым, как и он. При его виде Армон чувствовал приятную дрожь, проходившую волнами по всему телу. Они определённо одинаковые, и именно потому Сандальф обязан разделять взгляды Виларда. Обязан ненавидеть того, кто погубил Пристанище, обязан мстить и требовать справедливости. И если он общался с убийцей Святого только ради того, чтобы лично с ним расправиться, то Армон готов скончаться на месте от понимания, насколько Сандальф жесток и хитёр по отношению к своим врагам. Флинкел вздохнул. Он не испытывал удовольствия и возбуждения ровно с того момента, как погиб Святой. Но потерявшись в мире, зарывшись в немыслимые планы, всё рухнуло, когда он увидел в столице Сандальфа. Это — знак свыше. Знак от самого Сущего, что нельзя больше медлить. Пора брать судьбу в собственные руки. — Нет, Ваше Преосвященство! Мы всего лишь опасаемся за вашу жизнь, — поправил себя Армон. — Возможно, вы не знали — и вас можно понять: такие трагичные новости не каждый готов услышать! Но Его бывшее Преосвященство хотел поработить этого юнца, чтобы обезопасить наш мир. Только это ничтожество возомнило себя Сущим! Его надо прикончить, пока ещё не поздно. Это ваша миссия как человека, продолжающего род Арейнов! Сокол дёрнулся одновременно с Гойеном. Подняв голову, он задрожал, когда в свете факелов синие глаза Сандальфа опасно заблестели. Сейчас схожесть между двумя людьми, Святым и Сандальфом, связанными изначально только Пристанищем, особенно прослеживалась. Теперь их объединяло не только оно, а и родственная кровь, продолжавшая существовать в жилах Гойена. — Нет… нет-нет-нет… — затараторил Сокол. — Т-ты проклятый сын этого ублюдка! Наёмник, взявшись за руки, державшие его за волосы, впился в чужую кожу ногтями, рассчитывая причинить врагу как можно больше боли. Праведник, ругнувшись, задрал голову наёмника, отчего было отлично видно, как при сглатывании дрожал кадык. Армон нервно схватил ладонь Сандальфа, из-за чего второй, скривившись, поспешно отстранился от первого, позволявшего себе переходить все допустимые границы. — Вот видите, Ваше Преосвященство! — Армон указал на Сокола. — Его надо немедля убить. Неизвестно, что он ещё натворит… И нивра с девушкой тоже. Они свидетели! Сандальф изучающе посмотрел на Делеана с Медеей, благополучно отключившихся от реальности и теперь не представляющих угрозы, а затем на Сокола, пытавшегося сделать хоть что-то ради спасения. Удивительно, но его организм или слишком хорош для усыпляющего порошка, или сила духа помогла замедлить эффект. В любом случае Сандальфа интересовало не это. Также наёмник пытался бороться с ним? И именно эта дерзость приглянулась ему? Хотел ли он на самом деле спасти мир или это простое желание обладать тем, что ему неподвластно? — Нет, — сказал Сандальф. — Нет? Ваше… — Сэр Флинкел, — Сандальф сложил перед собой руки, заткнув Армона простым и отчётливо напоминающим Святого движением, и улыбнулся, — вы совсем неоригинальны! Праведник, ища поддержки, посмотрел на других — те тоже не понимали, о чём шла речь. — Что… что вы имеете в виду? — Чтобы почтить его память и восстановить нашу репутацию, — аккуратно начал Сандальф, — необходимо, ха-ха, принести живое доказательство! Армон глупо поморгал. Он вглядывался в довольное и красивое лицо Сандальфа, который, к сожалению, не одаривал его ответным взглядом. Гойен вообще не смотрел на него — всё внимание устремлено на Сокола, не имеющего никакой возможности противостоять тем, кто сильнее его. Снова. — Вы… вы предлагаете сдать его Совету, чтобы показать истинную сущность? — Флинкел хмыкнул. — Тогда, если это выйдет, всё человечество будет настроено против него, и мы наконец-то очистим свою репутацию. Пристанище предстанет как единственное спасение против нечестивца… Это потрясающе! — Конечно потрясающе! — Сандальф самоуверенно пригладил волосы. — Все мои идеи таковы. Беспомощность и злость смешались, и кроме смертельной усталости в Соколе не осталось ничего. Ему хотелось выкопать могилу и засыпать себя землёй, умереть и навсегда исчезнуть из мира, поворачивающегося задницей. Наёмник желал воссоединиться с Орлом и со всей командой Балобан, обнять и крепко прижать к себе Стриго, так и не встретившегося с племенем. По щекам потекли слёзы. Это эгоистично по отношению к Медее и Делеану, оказавшимся на грани жизни и смерти из-за него. Но и сражаться с Пристанищем, чтобы их спасти, он не мог. Сокол разуверовал в Сущего, ведь если тот существовал, то давно бы прекратил беспредел, творящийся во имя его. — Ты такой же, как твой никчёмный отец, — прошептал наёмник. Сандальф скорчил обиженную физиономию и, подперев рукой подбородок, наигранно понимающе кивнул. — Да? — Мы доверились тебе. — Ох, и правда! — воскликнул удивлённо Сандальф. — Когда-нибудь ты тоже умрёшь, и я надеюсь, в агонии. — Замолчи, дух! — властно сказал Армон. — Ты никто, чтобы так разговаривать с Его будущим Преосвященством. — Даже если вы сдадите меня Совету, вы всё равно нарвётесь на неприятности, — буднично пояснил Сокол. — Нивр — советник своего Королевства, и лично Его Милость поручил ему задание. Думаете, его смерть очистит репутацию Пристанища? — Ах, какая неразбериха. — Сандальф глянул на свою руку, словно та важнее, чем чьё-то убийство. — Если я вам так нужен, то пожалуйста. Забирайте! — прошипел Сокол. — Только их не трогайте. Привяжите, оставьте. Они не погонятся за вами. У них другая цель. У Армона задёргался правый глаз и задрожала нижняя губа — признак его нервозности. Он по привычке обратился за помощью к человеку, стоявшему выше по званию, надеясь, что всё за него сделают. Ему не нравилось самому принимать настолько ответственные решения, он для них слишком слаб. Будучи трусливым, Флинкел мог разве что забывать про своё мнение и подчиняться чужим приказам. — Ваше Преосвященство? — Связать их по-отдельности верёвками — ноги, руки — а-а-абсолютно всё! — ловко скомандовал Сандальф. — А затем… хм-м… Можно привязать к дереву. Вместе. О да, замечательно, скажите, сэр Флинкел? — А что делать с духом? — Почему вам так не нравится мой вопрос? — нахмурился Сандальф. — Прошу прощения, В-ваше Преосвященство? — Это же замечательно? — повторил Гойен. — Д-да! Да, это чудесно! — Замечательно. — Верно! Это замечательно, — поправил себя Флинкел, прикусив внутреннюю сторону щеки. — Замечательно... Губы Сандальфа растянулись в одобрительной улыбке. Если бы он хотел, он бы похлопал Армона по плечу. Правда, прикасаться к этому неотёсанному человеку никогда не было его главной страстью. — С собой, — хмуро заключил Сандальф. — О чём… — уточнил неуверенно Армон. — Его с собой. — Гойен отправил наёмнику воздушный поцелуй. — Он будет пай-мальчиком! — Я сверну тебе шею, — огрызнулся Сокол, хмурясь ещё сильнее. — Сверну. Тебе. Твою. Сраную. Шею! Сандальф рассмеялся. — Он определённо будет пай-мальчиком. — Ваши слова — закон, Ваше Преосвященство. — Армон, прижав ладонь к груди, отвесил лёгкий поклон. Действуя за Гойена, Флинкел скомандовал праведникам, чтобы они как следует связали нивра и девушку. Конечно, со временем они развяжутся, даже если путы будут затянуты довольно сильно. Но когда это произойдёт, то праведники будут уже достаточно далеко от них. Этим бедным созданиям ничего не останется, как бросить товарища на произвол судьбы и отправиться дальше — исполнять миссию — она, без всякий сомнений, важнее, чем какой-то одержимый человек. Сандальф подошёл ближе к Соколу, которого настойчиво подняли на дрожащие ноги. Гойен наклонил голову набок, когда как наёмник, тяжело выдохнув, одарил его своим самым ненавистным взглядом. Голубой цвет радужки, прежде напоминавший чистое небо, превратился в тучи, где не было ничего, кроме грома и молний. Сандальф улыбнулся. — Мне стоило догадаться сразу, кто ты, — сквозь стиснутые зубы произнёс Сокол и согнулся от сильного жжения в груди. — Медея спасла тебя. — Её жизни теперь тоже ничего не угрожает, ха-ха! Однако если здесь появятся хищники, то, боюсь, крови будет мно-о-ого! — Бесчеловечная мразь… — Ах! — Сандальф широко открыл глаза, изображая вселенскую обиду. — Как же так? Ну-ну, ты совсем не следишь за своим языком, ха! — Я тебя уб... Я теб… Я... Если бы Сокола не держали, то он бы навзничь повалился на землю — усиливающееся влияние Солнца давало о себе знать: артефакт Пристанища отнимал все силы, и без того уходящие на поддержание жизни. — Ты-ы? — пропел Сандальф. Наёмник добился того, чтобы Медею и Делеана не трогали, и продолжать цепляться за происходящее показалось ему отныне бессмысленным. Сокол перестал чувствовать своё тело, сделавшееся для него чересчур тяжёлым. Он перестал соображать. Любая мысль причиняла ненужную боль, как и борьба, которая никогда ещё не помогла. — Что ж, очень многословно! Обязательно учтём! Этот смех… Он так раздражал Сокола. Он помнил, его обладателя надо уничтожить, только желание это стремительно сводилось на нет. Теперь все звуки пропали, и он слышал своё быстрое сердцебиение. Сокол с облегчением закрыл глаза, и тьма приятно окутала его сознание.

***

Стоять на горохе — ужасное испытание для ребёнка, провинившегося из-за нелепицы. Главное в этом деле не двигаться, быть каменной статуей, мертвецом, для которого всё человеческое несвойственно. Такой урок усваивался быстро. — Знал ли ты, дитя, почему Сущий доверил нам нести его слово? Вилард, взяв дрогнувшего ребёнка за подбородок, по-доброму улыбнулся. Но для дитя, привыкшего к ухмылкам и оскалам, это выглядело подозрительно. Предупреждающе. Пугающе. Он вспомнил, как недавно видел обнажённых людей, занимающихся тем, о чём юный разум даже не подозревал. Ему стало так некомфортно и неуютно, что захотелось спрятаться под одеялом и заплакать. Только если он сдастся — его ждёт новое, ещё более изощрённое наказание, ведь слёзы свойственны лишь слабакам, а они не достойны существовать в мире, где жили сильнейшие. Как бы не было больно — надо улыбаться. Улыбка — вот что спасало от всех бед. — Отец… Вилард неодобрительно цокнул. Он похлопал сына по щеке, и ребёнок перед ним постарался увернуться от прикосновения, однако одно неловкое движение ногами — и вот он уже старался сдержать слёзы, рвущиеся наружу от нарастающей боли. — Как ты должен ко мне обращаться, Сандальф? То, что говорила тебе твоя блудная мать, — бредни, не стоящие того, чтобы их помнить, — сказал Вилард. — Её смерть — закономерное явление, ведь её вера в Сущего так же грешна, как и грешно её существование. Сандальф со свистом втянул воздух носом. Отец говорил ему постоянно, с того случая, как взял за руку возле горящего дома и притащил в Пристанище, насколько его мать бессовестна и ужасна, сколько непоправимого совершила и сколько несчастий принесла в этот мир. Он утверждал, именно из-за её злодеяний от неё отвернулся Сущий, и она скончалась от Воздаяния. Ведь если бы она была прилежна и чиста, то стал бы он бросать своё дитя на смертном одре? — В-ваше П-преосвященство… — промямлил ребёнок. В безжизненных серых глазах Виларда отразилось испуганное лицо Сандальфа, смотрящего на отца как на монстра, издевавшегося над ним подобно стражнику над заключённым, убившим немало людей. Только Сандальф — обычный ребёнок, ни разу не обидевший других. — Правильно, дитя. Скоро ты по праву займёшь место чтящего. Станешь праведником. А потом — мной. Ты — моя кровь, и ты обязан соблюдать правила, написанные нашими предками. Ты обязан знать своё место. Сандальф прикусил губу. Он слушал отца вполуха, хоть и делал заинтересованный вид. Он чувствовал раздирающий всё нутро стыд и ничего не мог поделать со своим организмом, ослабленным как морально, так и физически. Он не помнил, сколько времени стоял в такой позе и сколько уже не ел. — В-ваше Преосвященство, я-я… я-я уяснил урок… — Зубы суматошно и бесконтрольно попадали друг на друга, издавая стучащий звук. — Н-никогда больше не б-буду перечить, к-клянусь! М-можно… м-можно мне… Вилард улыбнулся. Выпрямился. — Сущий доверил нам нести своё слово, потому что мы — великий род, мы первые, кто заговорил с драконами. И мы первые открыли человечеству глаза. Любой другой род — ничтожен перед нами, и никто, кроме нас, не заслуживает говорить от лица Сущего. Ты согласен со мной, дитя? — Д-да, Ваше Преосвященство! Вилард опустил руки на плечи Сандальфа, в мыслях которого промелькнула мысль о долгожданном освобождении от ужасного наказания. Прошла долгая минута, пока отец неотрывно смотрел на своего нерадивого сына, выглядевшего до неправильности наивно для своего возраста. Ничего не произнеся, Вилард сильно надавил, и колени Сандальфа, не скрытые ничем лишним, ещё больше впились в горох, причиняя нестерпимую боль. — Ты не сдержан, — сухо прокомментировал Его Преосвященство. Теперь слёзы, до этого с трудом подавляемые, потекли по щекам. Сандальф схватился за пышную одежду отца, и тот грубо, как от заразы, откинул от себя тонкие и худые руки. — Отец! — крикнул ребёнок. — Ты не сдержан, дитя. — Пожалуйста, отец… Ваше… Мне больно! — зарыдал Сандальф, прижимая маленькие ладошки ко рту. — Соберись. — Ум... умоляю... Умоляю, п-п-пожал... — Ты не понимаешь меня? — скучающе уточнил отец. — Мне больно! Мне очень больно! Вилард зарядил сыну звонкую пощёчину, и звук от неё в одинокой комнатке Пристанища оказался тошнотворно громким. Сандальф, упавший от силы на каменный холодный пол, начал задыхаться в соплях и слезах. Он, боясь гневной реакции, скрутился и быстро спрятал свою голову руками, пока на его нежной коже появлялся красный след от ладони — к сожалению, он будет виднеться ещё долгое время. Вилард, снисходительно посмотрев на ребёнка, выглядевшего до противного жалко, сложил перед собой руки — как делал это перед прихожанами, когда выслушивал их благодарности и принимал скромные дары. — Как ты будешь мной, если ты не можешь быть даже собой? — задал в пустоту вопрос Его Преосвященство. — Не бей меня, пожалуйста! — Разве я тебя бью, дитя? Сандальф быстро провёл по горячей щеке — прямой ответ на его вопрос. — Не бей, не бей, не бей, не бей... Он, безостановочно повторяя одно и то же, прижал к груди ноги то ли в попытке исчезнуть, то ли в надежде облегчить боль, не намеревавшуюся даже утихать. Вилард, опустившись перед ним, провёл по намокшей от пота спине, вдоль позвоночника, выпиравшего на коже так, что можно было спокойно пересчитать все позвонки. — Ты слишком мягкий, Сандальф. Ты ведёшь себя как человек из рода Гойен, а не как человек из рода Арейн. — Отец… Вилард ребром ладони ударил Сандальфа по спине, отчего тот, чтобы не спровоцировать вновь отца, задержал от испуга дыхание. — Я повторяю тебе одно и то же. Каждый раз. Неужели ты настолько глуп, что не можешь запомнить? Мать тебя учила этому — быть идиотом? — Н-нет… — промямлил Сандальф. — Впрочем, неудивительно, что ты унаследовал от неё эти нелепые черты. — Вилард взял сына за отросшие сальные волосы, ассоциировавшиеся со свиными помоями. — Что за неподобающий у тебя вид? Ты как попрошайка, забывший о простой чистоте. Где твоя насельница? — Я-я не видел её… Вилард неудачно потянул, и прядь грязных волос осталась в его руке. Он с неприязнью скривился. — От тебя воняет, как в хлеву. — Для того, кто ненавидел грязь и предпочитал порядок, Вилард сохранял удивительно нейтральное выражение. — Ты мерзок, Сандальф. — П-прос-стите, В-ваше П-преосвященство… — Думаешь, твоё извинение имеет хоть какой-то вес? Мне нужны от тебя действия, дитя, а не пустые слова, — равнодушно поделился Вилард. — Я не могу тобой гордиться, когда ты столь неопрятен и бесполезен. Даже бедняки и то внешне приятнее, чем ты. Если бы Сущий наказывал нас за нашу внешность, то, боюсь, ты бы оказался первым в списке. — Не надо… — Ты хочешь, чтобы я прекратил, дитя? — Я исправлюсь… я-я исправлюсь! — закричал Сандальф. — Есть одна давняя традиция, ныне почему-то забытая. Ничего нового, не так ли, дитя? Люди имеют свойство забывать, но я тебе напомню. Только тебе, ведь я, несмотря на твою убогость, ценю тебя. — Вилард повернул голову Сандальфа так, чтобы он глядел лишь на него. — В этой традиции говорится, что волосы — особый источник, дающий нам силу и ум. Если они выпадают, значит, мы глупеем. Если появляются проплешины, значит, к несчастью, мы чем-то прогневали Сущего, наказывающего нас за нашу ограниченность. — В-ваше… — Ты съешь свои волосы, дитя, и тогда я прекращу. Традиции всё же стоит соблюдать, — усмехнулся Его Преосвященство. — К тому же тебе — глупому ребёнку, лишившемуся всякого ума и благословения Сущего. Зрачки Сандальфа от испуга расширились. — Я-я… — Ты хочешь быть ограниченным? — с долей насмешки полюбопытствовал Вилард. — Или ты хочешь, чтобы я сделал всё за тебя? Ради тебя же. — Н-нет! Нет! Вилард вложил в ладонь Сандальфа его грязную тёмную прядь волос и улыбнулся. — Тогда осчастливь Сущего. Докажи ему, что ты Арейн, а не жалкий попрошайка. Сандальф с мольбой обратился к отцу, но взгляд его больших и синих, как у матери, глаз был без жалости проигнорирован. Виларду плевать на его детские страхи, на обычные просьбы, свойственные в его возрасте, на простые желания. Пока ребёнок жив — его будут наказывать. Пока он ведёт себя не так, как угодно Виларду, — его будут унижать и мучить. Отцу не будет всё равно лишь тогда, когда единственный его отпрыск скончается. И даже тогда навряд ли он будет в трауре. Вилард, взяв сына за запястье, направил руку прямо к его рту. — Давай же, дитя. Маленькая жертва ради великого будущего. По щекам Сандальфа опять предательски потекли слёзы. — П-пожалуйста, Ваше Преосвященство! — прошептал ребёнок, не в силах противиться, не в силах быть увереннее. — Пожалуйста! — Что «пожалуйста», дитя? — с привычной улыбкой уточнил Вилард. — Неужели ты надеешься, что я смогу понять тебя по одному слову? Выражай свои мысли как подобает, а не так, словно ты пробыл в подвале всю свою жизнь. — Не заставляйте меня, Ваше П-преосвященство! Умоляю вас, пожалуйста! Вилард тяжело вздохнул. — Что не заставлять? — Есть… это! — Они — твоё продолжение, дитя. Неужели ты брезгуешь тем, что принадлежит тебе? — глава Пристанища костяшками провёл по прикрытым и мокрым векам сына. — Каково людям смотреть на такого оборванца, как ты? Думаешь, им нравится? — Я-я не знаю… — Я отвечу на твой вопрос, но сначала… Вилард насильно засунул прядь волос в рот Сандальфа, в страхе воззрившегося на хладнокровное лицо, не выражавшее ни капли эмоций. Тонкие волоски защекотали ему горло, когда ребёнок пытался проглотить целую прядь, вызывавшую только рвотные позывы. Ему было так противно, будто он решил попробовать чьи-то отходы — от этой фантазии стало ещё более мерзко, и волосы, которые он, кажется, проглотил — полезли наружу. — Им гадко от тебя. Мне гадко от тебя. И матери — тоже гадко от тебя. Пока ты никчёмен, никто не будет слушать тебя, дитя. Пока ты выглядишь хуже свиней, никто не станет уважать тебя. Сейчас ты — пятно в нашем роду. Однако не переживай — всё поправимо. Ты станешь… Раздался стук, и когда Вилард, недовольный тем, что его беспардонно прервали, разрешил войти, вбежал запыхавшийся Армон. — Ваше Преосвященство! — Сэр Флинкел, — сразу узнал его Святой. — Какое счастье видеть вас в здравии. Армон мельком глянул на валявшегося на полу и давящегося Сандальфа, не придав этому событию никакого существенного значения. — Вас ждут, Ваше Преосвященство. — Неужели подошло время? — Да, — кивнул Армон. — Таинство скоро начнётся. Прихожане в предвкушении. — Какая жалость. Я ещё многое не успел. — Святой удручённо хлопнул в ладоши. — Насельницу, которую к нему приставили, найти и сделать выговор. Сущий никогда не любил, когда его приказания не исполняли. — Будет сделано, Ваше Преосвященство. — Отыщи новую насельницу среди других, — продолжил мужчина. — Достойную этого нерадивого дитя. Пускай приведёт его в порядок. — Вас понял, Ваше Преосвященство. — И отнеси его в комнату. — Что-нибудь ещё, Ваше Преосвященство? — полюбопытствовал Армон, желая выполнить все приказы Святого. Вилард задержал взгляд на истощённом Сандальфе, которому, несомненно, пора было хорошенько поесть. — Нет. Больше ничего. Армон глубоко поклонился, когда Святой прошествовал мимо него. Стук его каблуков, размеренно раздававшийся по каменному и одинокому коридору Пристанища, всегда будоражил кровь Флинкела. Подождав, когда шаги стихнут, Армон подошёл к Сандальфу, сумевшему всё же проглотить прядь и даже не испачкать пол рвотой. Он с неприязнью схватил его за руку и грубо, как какую-то тряпичную куклу, поднял на подкашивающиеся ноги. — Давай, вставай, позорный ты ребёнок! — повысил голос Армон. — Что тебе сказал Его Преосвященство? Живо шевелись! Полностью ослабленный, Сандальф мог только неразборчиво что-то шептать — очевидно, молиться Сущему, чтобы его наконец-то оставили в покое, и с трудом двигать своим деревянным телом. Армон подтолкнул ребёнка, и тот ожидаемо упал на колени. Без всяких сомнений, появятся новые красно-жёлтые синяки, и так заполонившие многострадальную кожу. — Какой же ты неповоротливый! Давай, вставай! Флинкел вновь поднял Сандальфа, только в этот раз соизволил его поддержать. Навряд ли в этой сомнительной помощи было проявление жалости. Скорее всего, обычное желание сделать всё самому, чтобы как можно быстрее избавиться от ноши, мешавшей ему заняться собственными, куда более важными делами. Он отвёл Сандальфа в комнату без окон, напоминавшую больше подвал, чем место, где можно спать и вообще жить. Армон бросил его на кровать и закрыл дверь, не позволяя ребёнку, если тот вдруг удумает, сбежать. Теперь Сандальф остался один. После смерти единственного родного человека, любившего его без всякой причины, он всегда был один, если не считать зверька — февула, сделанного ещё матерью. Игрушка всегда находилась рядом, но даже её ему приходилось постоянно прятать, чтобы не отобрали злые люди. Чтобы не наказал за излишнюю сентиментальность отец, давно забывший про простую человечность. Феви — настоящий друг, и иногда Сандальф жалел, что использовал для его имени первые две буквы имени отца.

***

— Вы не представляете, как я рад, что вы в порядке, Ваше Преосвященство! — запричитал Армон. — Понимаю, нам следовало сразу вам сообщить, но вы не отходили от этого ужасного духа ни на шаг… У нас не было никакой возможности прийти к вам на помощь! Однако теперь всё иначе… Сущий благоволит нам! Он оправдывался уже в сотый раз: всю оставшуюся часть ночи, а теперь ещё и утром вместо того, чтобы молча идти и делать вид, что каждый занят чем-то важным. Другие праведники — всего пять человек, — если не считать самого Армона, как раз этим и занимались: они не сотрясали впустую воздух и отчётливо соображали, что в их трёпе нет никакого смысла и уж тем более необходимости. Три лошади, чудесным образом позаимствованные у команды, размеренно шли рядом с людьми. Их не использовали по назначению, хотя Сандальфу предлагали оседлать одну, и взяли в основном лишь для собственной безопасности: не оставлять же рядом с привязанными нивром и девушкой. Если праведники хотели сбежать, то им необходимо лишить врагов быстрых способов передвижения. Ведь если нивр и девушка надумают отправиться за ними, то довольно шустро нагонят. Впрочем, навряд ли они вообще проснулись. Усыпляющий порошок — средство довольно действенное и сильное, а продолжительность эффекта могла варьироваться от одного дня до нескольких. Сандальф опробовал его не один раз, поэтому знал, что он из себя представлял. Пускай лошадей не оседлали, одну всё же использовали по назначению. Почти. Через неё перекинули Сокола со связанными руками, ибо тащить его столь долгий путь никто не пожелал. Можно понять. — Вы молились сегодня, сэр Флинкел? — поинтересовался Сандальф. Армон с непониманием уставился на него. Этот человек всегда казался ему не совсем здравомыслящим: что в детстве, когда он только безостановочно рыдал; что в подростковом периоде, когда стал замкнутым и пугливым; что уже будучи во взрослом возрасте, когда с лица не пропадала зловещая улыбка. И если сначала Армон не воспринимал его всерьёз, то после смерти Святого переобулся и увидел в нём шанс на спасение как Пристанища, так и своей одержимости к Арейну. — С-сегодня? — нервно посмеялся Флинкел. — Нет ещё, но если вы того хотите, Ваше Преосвященство, то я могу… хоть сейчас! Кончики губ Гойена довольно приподнялись. — Ха-ха, я шучу! — Сандальф, нагнувшись, хлопнул себя по ногам. — Видели бы вы своё лицо, вот умора! Армон, на лбу которого выступили бисеринки пота, оттянул ворот и нервно посмеялся. — Вот я глупый, Ваше Преосвященство! — О-очень глупый, — охотно согласился Сандальф. — О-о-о-о-очень глу-у-у-упый. — Д-да… — Таки о-о-о-о-о-о-о-о-о-очень, — продолжал Гойен и показательно расставил руки по сторонам, чтобы визуализировать свои слова и доказать, насколько же Армон глупый. — О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-очень. — Я в-вас понял, Ваше Преосвященство… — О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-оче-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ень! Армон подавил в себе злость и раздражение, ведь Сандальф больше не ребёнок, на котором можно срываться. Теперь он являлся Его Преосвященством, новым Святым, единственным Арейном. А Флинкел, как послушный и верный праведник, был его слугой, терпящим любые издевательства. Всё кардинально поменялось. — Д-да… вы п-правы… Сандальф остался довольным быстрым признанием того, насколько же Армон ущербен. — Расскажите мне подробнее, сэр Флинкел, почему в столице на меня смотрели так, словно я урод и враг народа! Армон отвёл взгляд в сторону, потом перевёл всё внимание на Сандальфа. Затем снова отвёл. Он догадывался, что рано или поздно ему придётся рассказать абсолютно всё и без утайки, однако он не мог даже помыслить, что это произойдёт так скоро. Вот если бы Сандальф не занимался раньше ерундой и служил верой и правдой Пристанищу, то значительно бы упростил задачу Флинкела. — П-понимаете, Ваше Преосвященство… — Не понимаю, сэр Флинкел. — Опять вы шутите… — с обидой произнёс Армон. — Я? Я-я-я?! Я серьёзнее некуда! Армон тактично кашлянул в кулак. — Как только Его Милость… — Его Милость? — перебил Сандальф. — Ха-ха, он терпеть не мог Его Милость. Как иронично, что именно он его и поймал! Армон не разделял восторгов Сандальфа. Он отлично помнил, как по поручению Святого не редко следил за ребёнком и за его матерью, пропадающей в каком-то убогом приюте, куда приходили как бедняки, так и лично советник. Впрочем, оно неудивительно: этот приют принадлежал его жене — строптивой, на самом деле, женщине. И Его Милость любил играть с маленьким Сандальфом — поразительно милое зрелище, как сказали бы многие, но не Флинкел, во всех красках рассказывавший Святому об увиденном. — Его бывшее Преосвященство приговорили к казни. Его обвинили в том, что он не совершал: ему был не нужен этот ниврийский советник! — грозно произнёс Армон, разозлённый несправедливым судом. — И уж тем более не нужен главнокомандующий! Но Его бывшее Преосвященство крайне удачно подвернулся под руку Его Милости, и теперь он гниёт под землёй! Многих наших тоже казнили… — А вас? — Мне удалось спастись. — Армон гордо стукнул себя по груди. — Если бы я этого не сделал, то я бы не смог найти вас, чтобы восстановить репутацию Пристанища! — Как славно! — Когда арестовали Его бывшее Преосвященство, бушевала погода… Была гроза, которая снесла Солнце! Я думаю, Сущий злился на этого, — Армон указал пальцем на Сокола, — духа! Этот негодяй возомнил себя всемогущим! — А может наоборот? — Как вы можете так говорить, Ваше Преосвященство! — возмутился Флинкел. — Духи — подлые создания, уродующие людей. А дух в теле человека, который ещë не умер и осознаёт, что он из себя представляет, — это исключительный случай! — Так значит, жил-был дух и жил-был он. Он подумал-подумал и пришёл к необычайно умному решению: заполучить духа, — кратко начал пересказывать Сандальф. — Ожидаемо ничего не вышло, и Его Милость обвинил его во всех смертных грехах и приказал казнить? — Если упускать подробности, то… да?.. — Ха-ха, поразительно! — Сандальф хлопнул в ладоши, подобно ребёнку, получившему игрушку за хорошее поведение. — Как я мог это пропустить! Почему вы не написали мне письмо, сэр Флинкел? Я обязан был присутствовать на казни! — Так… Ваше… Ваше Преосвященство… — Нет-нет, ничего не произносите! — рассмеялся Сандальф. — Ваши слова излишне! Жаль, что теперь из-за него я тоже попал под негодование народа. Какой он бессовестный! — Это всё из-за духа, Ваше Преосвященство! — постарался оправдаться Армон. — Он уничтожил к нам доверие народа. — Хватит… обвинять меня в том, в чём я не… виноват… И Сандальф, и Армон с остальными праведниками одновременно, как по команде, повернулись к Соколу, не поднимавшему головы. — О-о-о, смотрите, сэр Флинкел, он снова с нами! Приветики! — радостно прокричал Сандальф. — Как самочувствие? Последнее, что Сокол хотел, так это отвечать на нелепые вопросы от предателя, не перестающего насмехаться над ним. — Лучше подумай о себе, — огрызнулся Сокол, уже придумывавший изощрённый способ мести. — Ха-ха, я же говорил: он такой пай-мальчик! — умилился Сандальф. — Ваше Преосвященство, я настоятельно рекомендую вам повторить ваши… махинации, чтобы он потерял сознание. Несмотря на сдерживаемое его Солнце, он по-прежнему, ну, представляет угрозу для нас, — протараторил Филнкел. — Вы же не хотите потерпеть неудачу? Все старания вашего отца и особенно ваши пойдут насмарку… Армон готов был признать, что давил на Сандальфа так, как не позволил бы себе в случае со Святым. Он превышал свои полномочия, однако, как Флинкел считал, делал это во благо. Невзирая на важность юного Арейна, он ещё слишком неопытен для управления Пристанищем. Армон, отдавший всего себя этому делу, знал куда больше. И именно он обязан находиться рядом с Сандальфом, когда тот будет возрождать Пристанище. — Как-нибудь потом, сэр Флинкел. — Гойен помахал рукой. — Как-нибудь потом! Сокол усмехнулся. Ожидаемый ответ от сына Святого, не знающего такое понятия, как «поражение». — Как и его, тебя погубит твоя самоуверенность. — Ты ранил моё сердце, Соколёнок! — Сандальф прижал ладонь к сердцу, изображая обиду мирового масштаба. — Какой ты бука! — О-о, поверь, скоро ты его лишишься, урод, — процедил Сокол. — Ах, как я тогда буду жить? Не дело! Давай придумаем занятие повеселее! — Когда ты сдохнешь и присоединишься к своему отцу, тогда и придумай себе «весёлое занятие», — фыркнул наёмник. — Он обязательно поддержит твою тупую идею, извращенец. Улыбка с лица Сандальфа резко исчезла. Он сощурил глаза, пока неотрывно глядел на затылок Сокола, не соизволившего даже из уважения к собеседнику поднять голову. Его поведение сильно задело Гойена. — Ваше Преосвященство, — Армон потряс Сандальфа, выводя его из задумчивого состояния, — вы не должны разговаривать с ним! — Сэр Флинкел, я предупреждал вас касательно личных границ! Вы как всегда всё портите! — Прошу прощения… — поспешно извинился Армон. — Я думаю о вашей безопасности. — Какой вы приятный человек! — Если вы так считаете… — Конечно! — эмоционально кивнул Сандальф. — Вы просто прелесть. Даже ваши проплешины красиво блестят, ха-ха! Давайте выпьем? Все выпьем! — Ваше Преосвященство… — Во славу новому будущему! — засмеялся Гойен. — Отличный тост, сэр Флинкел! Сандальф отвязал от пояса небольшую фляжку, где плескалась жидкость. Он настойчиво, не требуя возражений, предложил одному из праведников, чтобы тот испил и передал следующему. — Особая вода! — Он сложил перед собой ладони, то ли специально, то ли неосознанно копируя отца. — Настолько особая, что после неё любая проблема покажется мелочью! — Вы очень добры, Ваше Преосвященство, — сказал Армон. — Вы правда так считаете, сэр Флинкел? — Я позволю себе небольшую дерзость, но да, — искренне заявил Армон. — Я так считаю. Вы обязательно станете великим Святым! Сандальф вытер с уголка глаза воображаемую слезу. — Я во всём велик! Иногда даже поражаюсь, как такой красивый человек бродит по этому некрасивому миру. — Вероятно, Ваше Преосвященство, такова воля Сущего, — поддержал самодовольные речи Армон. Очередь дошла до предпоследнего, пятого праведника, принимавшего, как и другие четверо, дары от их нового Святого. — На самом деле, вода самая обычная, из лужи, — признался с наигранной грустью Сандальф. — Надеюсь, там очень много всякой гадости! О! О! Сэр Флинкел, а ещё там яд. Так здорово! Ха-ха-ха! Праведник замер с полупустой фляжкой в руке. На лице Армона отражалось множество вопросов, которые он не мог напрямую задать Гойену. Его губы задрожали, глаз нервно задёргался, а зрачки увеличились. Он, воспринимая чужие изречения как специфический юмор Сандальфа, криво улыбнулся. — В-ваше Преосвященство? Вы с-снова шутите?.. Если да, то это... не самая хорошая шутка... — Шучу? Я? Да ни разу в жизни! — Гойен прижал руку к груди. — Вы следили за мной, сэр Флинкел! Всегда следили! Вы такой негодник! Фу таким быть. Фу-у-у! — Я не… я не совсем в-вас понимаю… Праведники, которым посчастливилось испить «священной» жидкости, начали издавать жуткие хрипящие звуки. Армон, моментально повернувшись к близстоящему соратнику, схватившемуся за свою шею, увидел, как из его рта полилась белая пена. — Что в-вы… — Быстрым-то оказался яд! — присвистнул Сандальф. — Не зря купил! Ну какой же я молодец, ха! Праведники, оседавшие на колени, агрессивно царапали свою кожу в смутной надежде сделать спасительный вдох. Только все попытки ожидаемо не приносили никакого успеха. — Н-нет… как же... так... Почему, В-ваше... — заикаясь, пробубнил дрожащий от напряжения Флинкел. Сандальф, отойдя от Армона, победно развёл руки в стороны и засмеялся, пока праведники вокруг него падали в свою же рвоту с кровью, дёргались несколько долгих секунд, как в припадке, а потом затихали. Они умирали в мучениях, и Армон, с неверием следивший за гибелью своих товарищей, мог только молиться Сущему о том, чтобы это оказалось кошмаром. — Н-нет! — Сэр Флинкел, а у вас не найдётся кинжал? — невинно поинтересовался Сандальф. — Я не хочу портить свой и пачкать его вашей омерзительной кровью, ха-ха! Армон повернулся к Сандальфу, глаза которого, кажется, стали темнее обычного. Тень, падавшая на его лицо, заставила Флинкела задрожать. — В-ваше… — Ну же, давайте! — подначивал Сандальф, широко улыбаясь. — Где ваша смелость, сэр Флинкел? Неужели вы и правда очень глупый? Армон, не ведая, что творил, трясущейся рукой протянул Сандальфу кинжал. Ему хотелось верить: это обычная нелепая шутка, сейчас все встанут и засмеются. Однако сколько бы он не стоял — ничего не происходило. Праведники лежали мёртвыми, а сам Флинкел был так немощен, что ему стало от себя же жутко противно. — В-ваше П-преосвященство… Армон мельком обернулся на духа в никчёмной попытке найти в нём хоть какое-то объяснение, только даже тот выглядел крайне шокированным. — Передайте ему, сэр Флинкел, что его род навсегда умер, — мрачно подытожил Сандальф. — А ещё, кстати, вы жалкий подхалим. Вы никогда не представляли из себя ни-че-го дельного. Даже он считал вас никчёмным. — Ч-что… Сандальф с силой вонзил в грудь Армона лезвие и сразу же его вытащил. Жирные капли крови брызнули во все стороны, в том числе и на лицо, и на волосы, и на одежду Гойена. — Нравится вам, сэр Флинкел? Вам должно нравиться! Армон взялся за плечо Сандальфа, но тот ещё раз вонзил кинжал в податливую плоть и повалил тело на землю, чтобы удобно сесть на мужчину и обхватить его бёдра ногами. — Ну же, не молчите! — маниакально засмеялся Сандальф. — Вам больше нечего сказать? Ха-ха! Давайте, я помогу вам! Скажите мне, что я обязан делать! Скажите мне! Живо! Взгляд Армона тускнел с каждым точным движением Сандальфа, когда лезвие вновь и вновь разрывало его ткани. Гойен действовал быстро, почти молниеносно, нанося невиданное количество ранений. Их было не десять. И навряд ли двадцать — это неважно, они не имели для Сандальфа никакого значения: единственное, о чём он думал, так это о том, как здорово погружать кинжал в тело Армона и чувствовать своей кожей его тёплую кровь. Если бы не его отъезд, он бы поступил точно таким же образом и с ним. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — истошно завопил Сандальф, смеясь. — Ненавижу! Ненавижу! Теперь кинжал уродовал лицо человека, не оставляя на нём ни единого живого места. Отныне, чтобы узнать Армона, надо быть его убийцей. При иных обстоятельствах, для остальных людей, это неизвестный труп, изувеченный до неописуемого отвращения. — Сдохните, сэр Флинкел! Ну же, умрите! Умрите! Армон, давно скончавшийся от обилия ранений, пустыми глазницами смотрел на небо, где плавно плыли белые облака. Сандальф, остановив руку с кинжалом в воздухе, поднял голову и с наслаждением прикрыл глаза. Из-за чужой крови его короткие волосы на макушке слиплись, несколько прядей небрежно спадали на лоб, но он не стал их убирать. В первые жизни его это не заботило. — Вы слабак, сэр Флинкел. Слабак и трус. — Он тихо посмеялся. — Следили, искали ради него, а теперь из-за него и погибли. Ваша судьба такая печальная! Как жаль, что мне плевать, ха-ха! Сандальф с характерным звуком вонзил оружие в шею Армона и пригвоздил навсегда к земле. Он поднялся, ногой раздвинул его руки в стороны и усмехнулся. Как символично. — Твою мать… Сандальф, обернувшись на голос, увидел Сокола, с нечитаемым выражением смотревшего то на труп, то на убийцу. Гойен улыбнулся, и эта улыбка, похожая на окровавленный безумный оскал, не делала ситуацию лучше. — Э-эй! — Ты ненормальный… — закричал Сокол. — Ты, мать твою, просто ненормальный! Сандальф подбежал к наёмнику, и тот всеми возможными способами пытался увернуться от него. Сокол повидал немало ужасов и смертей, однако то, свидетелем чего он неудачно стал, перебивало абсолютно всё. Эта животная агрессия, эта ненависть… Даже наёмник, которому не были чужды подобные эмоции, никогда до такого не доходил, хотя мечтал лично прикончить Святого. Придушить, истерзать, уничтожить, убить... — Не трогай меня! — истерично заорал Сокол. — Уйди! Сандальф взял наёмника за волосы, испачкав по неосторожности и его кровью праведника. Он бережно снял Солнце с шеи и выбросил довольно далеко, чтобы оно не действовало пагубно. Гойен разрезал верёвку и помог Соколу, несмотря на активное сопротивление, спуститься на землю. Молчание, возникшее между ними, можно смело назвать могильным. Сокол специально держался на расстоянии от Сандальфа, перепачканного всего кровью и выглядящего максимально безумно. Он не доверял ему — и это вполне закономерное явление. Предательство, которое, по всей видимости, им не оказалось, изощрённое убийство, известие о том, кем на самом деле являлся Гойен, а ещё куча факторов — они разрывали мозги Сокола, не ожидавшего, что всё выйдет настолько непредсказуемо. За короткое время стряслось слишком много всего, и его реакция стала, к несчастью, заторможенной. — Как делишки? — Мать твою! — ругнулся Сокол. — Ты хочешь знать правду или мне стоит солгать?! — Правду! Сокол, стиснув до боли зубы, собираясь силами, набрал в лёгкие побольше воздуха и протараторил: — Ты усыпил всю команду. Ты привёл к нам праведников. Ты спокойно им сдал нас, из-за тебя я чувствую себя так, словно меня украли. Ты прикончил всех и, Сущий дери, улыбаешься, как типичный убийца! Ты оказался сыном одного куска дерьма, уничтожившего всё ценное для меня, и сейчас, знаешь ли, я не имею ни малейшего понятия, как мне тебя воспринимать! — Как лучшего друга! Бровь Сокола выразительно поднялась вверх. — Ты, ха, издеваешься?! Сандальф пригладил волосы, опустил ладонь на уровень своих глаз и ужаснулся, какой грязной она была. Он тряхнул ею, и капли крови попали на щеку Сокола. Наёмник, сохраняя удивительное спокойствие, вытер еë. — О, какая незадача! Её так сложно будет отмывать… — Гойен достал зеркало и рассмотрел себя со всех сторон. — Моё великолепное и красивое личико теперь такое грязное! А моя одежда… Мои бедные волосы! — Отвечай на мои вопросы, — стиснув зубы, приказал Сокол. — У тебя были вопросы? — Что ты из себя, тварина, представляешь! — Это твой вопрос? — неподдельно удивился Сандальф. — Он риторический? А может это утверждение? Ты меня совсем запутал, ой-ой-ой! — Зачем ты нас усыпил? — повторил Сокол. — Зачем нужно было красоваться перед этими уродами? Ты хотел нас убить? Сандальф звонко посмеялся, чем снова вызвал у Сокола ощущение, что перед ним находился самый опасный в мире человек, лишивший жизни немало людей. — Если бы я хотел убить, ха-ха, я бы сделал это уже давно! — буднично заявил Сандальф. — Зачем мне вас обижать? Вы же мне о-о-о-очень интересны! Я хочу путешествовать вместе с вами! — Я не знаю! Ты же поганый праведник! И ты поехавший! — А в тебе есть дух! — парировал Гойен. — Не переводи на меня тему! Это нечестно! — Это справедливое замечание! Сокол зло топнул ногой, чем рассмешил Сандальфа, повторившего за ним это незамысловатое и детское движение. — Зачем ты это сделал? — снова начал Сокол. — Что я сделал? — Вот… это! — Наёмник вновь топнул ногой, пытаясь объяснить праведнику, что он подразумевал под своими словами. — Я поддерживаю тебя! — Ты раздражаешь меня! — беспомощно выкрикнул Сокол.

Если ты собираешься узнать правду, то прекрати нести белиберду.

— Тебя ещё не хватало! — Наёмник зло ударил себя по виску, надеясь избавиться от надоедливого Ахерона. — Кого? Меня?

Какие же люди жалкие ничтожества. Убеждаюсь в этом каждый день.

— Заткнись! — приказал Сокол, хватаясь за голову и не справляясь с двумя шумными голосами. — Я не тебе... точнее... Ненавижу! — Ха-ха, меня нельзя ненавидеть! — уверенно заявил Сандальф, выпрямляя спину. — Я так прекрасен, что меня всегда мало. Только сейчас я не особо прекрасен, но это поправимо! — Так. Так! — Сокол в срочном порядке помассировал болезненно пульсирующие виски. — Эти праведники… Они знали, что ты… Сущий, не верю, что это говорю, но ты из рода этой мрази. И они добивались того, чтобы ты стал новым… как же я ненавижу это обращение… новым Его Преосвященством! Только ты их всех прикончил. Если ты не собирался их слушаться, то почему не убил сразу? — Мне было интересно узнать, что они хотели, — пожав плечами, пояснил Сандальф. — То есть ты заставил меня испытать стресс только потому, что тебе стало интересно? Серьёзно?! Сандальф опять пожал плечами. — Невиновные не должны расплачиваться за ошибки виновных. — Очень умное изречение... Здорово! А в чём, собственно, была проблема рассказать нам про свой гениальный план? Я… я без причины… хотя тогда имелась причина… Ай, неважно! Я наговорил тебе предостаточно гадостей, потому что считал тебя предателем! Ты вёл себя как… к-как… — Сокол нервно тронул лоб, покрывшийся испариной от воспоминаний, как его трогал Святой, как он убил бедного Стриго. — Вёл как... он... и я... ха... — Я знаю! — Сандальф невинно подмигнул Соколу, тщетно подбиравшему правильные слова. — Я талантлив во всех областях! — Почему ты ничего нам не сказал? — Если человек знает, — пояснил Сандальф, — то он не сможет правильно разыграть эмоцию от предательства. К тому же это весело! Неужели тебе совсем не было весело? — Нет! Ты шутишь? Это не весело, мать твою! — Какая незадача! Сокол неодобрительно сузил глаза, прожигая ненавистным взглядом праведника, даже не представляющего, какую травму нанёс. И найти подобающий ответ, кроме как послать далеко и надолго, у наёмника, к несчастью, так и не вышло. — Нам надо возвращаться. Если Медея и Делеан очнулись, то они будут искать нас. — Чуйка мне подсказывает, они ещё сладко спят! — захихикал Сандальф, прикрыв рот. — Разницы нет. Я не хочу находиться среди этих… трупов! К тому же тут начинает вонять блевотиной… — Ха-ха, я думал, это от тебя! Сокол предпочёл не реагировать остро на колкость. Неожиданная гордость за себя подняла ему настроение. — Если мы отсюда не уберёмся, меня стошнит. И, поверь, я сделаю так, чтобы меня стошнило на тебя. — Фу, как гадко! — Сандальф прикрыл нос. — Будет ещё хуже. — Сначала надо привести себя в порядок! — заявил праведник. — Я так не пойду! Всё липкое. И грязное! А вдруг я не выстираю одежду? — Гений! Не надо было убивать! — Издержки профессии! — цокнул Сандальф. — Но у меня есть сменная, ха! А у тебя есть? Нам нужна вода! — Что… Дерьмо. И ты видишь её где-то? Я лично нет! — Я слышал ручеёк неподалёку! — присвистнул Сандальф. — Тебе тоже не помешает присоединиться ко мне! Сокол, вспыхнув, смущённо скрестил руки на груди и поджал губы. Либо он не так понимал эти сомнительные предложения, либо Сандальф неправильно и запутанно изъяснялся, что ставило практически каждый раз наёмника в тупик. — Что ты несёшь? — зло спросил Сокол. — Я испачкал тебя! Теперь ты тоже липкий! — Вау. Невероятно, — с сарказмом отреагировал наёмник. — Да! Предполагая, как Сандальф будет настойчиво тормозить путь, если не найдёт злополучный ручей, — уже через такое проходили, — Сокол, не имея вариантов лучше, с трудом согласился пойти на уступки. — Хорошо. Плевать. Главное убраться отсюда. Бери двух лошадей. Я поведу свою. Сандальф зачем-то пригладил волосы, которым навряд ли поможет что-то кроме воды. Сокол, потрогав через одежду зудящую грудь, где прежде висело Солнце, невольно почувствовал фантомную боль на лбу и виске — на месте, где до сих пор красовался белый шрам Пристанища — напоминание, как недальновидно он попался в ловушку. Если бы и Сандальф пошёл по стопам Святого, Сокол бы точно не обошёлся одним шрамом. Перед тем, как убить ненормального праведника, наёмник бы получил сотню увечий, если не больше. Он поёжился. Как хорошо, что всё обошлось. И как хорошо, что Сандальф оказался не тем человеком, за которого его почти все принимали.

***

— О Сущий… Сандальф, придерживая полуспущенные штаны, с вопросом повернул голову к Соколу, застывшему от удивления. — Ась? — Твоё... тело… — с неприкрытым шоком охнул наёмник. Сандальф широко улыбнулся, быстро снял штаны и с гордостью покрутился. Сокол, сгорая от стыда, отвернулся от него и выставил руку в защитном жесте. — Нет, прекрати! — Он на всякий случай прикрыл глаза. — Что ты, духи тебя дери, творишь? — Показываю, как я красив! — Я не… Я не в том смысле! — беспомощно пролепетал наёмник. — Ах! Утихомирившись, Сандальф промыл в воде как следует руки. Согнувшись так, что выпирал позвоночник, он вытащил из сумки, избежавшей столкновения с кровью, несколько пузырьков с жидкостью различного цвета. — Ты весь в шрамах… Я не преувеличиваю, — более спокойно пояснил Сокол, приоткрыв глаза. — Ты реально усеян ими. Как ты вообще спишь? Тебе что, не больно? Сидя с мокрой, зато с чистой головой, которую он, откровенно говоря, просто окунул в маленькую речку, Сокол мог спокойно наблюдать за тем, как полностью обнажённый Сандальф, используя все доступные средства, тщательно оттирал одежду. И как тёмная кровь сливалась с некогда чистой водой и плыла дальше по течению. — Уже нет, — ответил Сандальф. Когда праведник покончил со стиркой, он постелил приличных размеров ткань на траву и разложил, насколько это возможно в походных условиях, мокрую одежду. Да так, чтобы солнечные лучи удачно падали на неё и как можно быстрее сушили. Оставшись довольным, Сандальф и сам вошёл в не глубокую, всего по колено, речку. Сначала он налил себе на руку одну жидкость, предназначенную для тела и вкусно пахнущую даже с расстояния, и тщательно намылил ею свою многострадальную кожу. Затем он поменял пузырёк — и теперь массирующими движениями проводил по волосам. Сокол не знал, насколько корректно об этом спрашивать, но он позволил себе рискнуть: — Откуда они у тебя? Сандальф остановился. Соколу показалось, он раздумывал над тем, стоит ли об этом говорить или нет. Когда он принял решение, то продолжил как ни в чём не бывало промывать голову. — Когда мать погибла от Воздаяния, меня забрал он. — Ты о… ты о Святом? — переспросил наёмник. Сандальф незаметно дёрнулся. Другие бы навряд ли заметили его дискомфорт и настороженность, только Сокол уловил в нём эту перемену. Он сам нездорово реагировал на Святого. — Да. Они от него. — Я не могу поверить, что этот человек… — Наёмник презрительно скривился. — Не могу поверить, что такая мразь вообще существовала. И что его всегда считали правильным. Это не так. Он монстр! Сандальф неожиданно рассмеялся. — Что ты… почему ты смеёшься? — Ты забавный! — поделился праведник. — Чт... Почему? Сандальф не ответил. Сосредоточенный на том, чтобы отмыться от крови и почувствовать себя снова чистым, Гойен совсем забыл про Сокола и про время. Пузырьки сменялись один за другим, пока в один прекрасный миг он не вышел обратно на сушу с расслабленной и довольной улыбкой. Сокол впервые видел его таким безмятежным. — Сущий, хватит… хватит стоять так! — взмолился наёмник. — Если у тебя есть сменная одежда, то оденься уже! Или прикройся! С волос Сандальфа и с его поджарого тела стекала вода. Он только скрестил руки на груди и упрямо уставился на Сокола, по-разному извивавшемуся — всё ради того, чтобы не видеть Гойена. — У тебя заиграли комплексы? — Сущий, нет! — воскликнул наёмник, сильно пристыженный. — Я тебя уже не жалею! — А ты меня жалел? — Я тебя проклинал! — Кстати, ха-ха, оказывается, у меня нет сменной одежды! Перед глазами Сокола, как перед смертью, пронеслись счастливые моменты из жизни. — Какого… — с великой печалью в голосе прошептал наёмник. — Придётся подождать! До-олго подождать! — Нет! Нет-нет! — захныкал Сокол. — Ты не будешь шляться здесь голым! Я не выдержу, нет! — Да! — Нет! — Да! — со злорадством перекревлял Сандальф. Сокол прикрыл красное лицо ладонями, не представляя, как вообще будет происходить это ожидание, о котором говорил Сандальф. Он будет сидеть рядом абсолютно голый? О чём в таком случае вообще можно говорить? И сколько это продлится? Заметив, как мучается наёмник, Гойен смягчился. — Я шучу! У меня всегда всё есть! Я же не ты! — Пошёл ты! Из мешка, висевшего на лошади, Сандальф достал одежду, напоминавшую по цветовой гамме — сине-зелёный — его предыдущее одеяние. В остальном же оно было намного проще. — Не самая моя любимая, а что поделать! Никто не хочет ждать, пока высушится мой предпочтительный комплект! — Просто заткнись… — попросил убито Сокол. Сандальф проявил медлительность даже в том, чтобы одеться, и наёмник готов был взвыть и дать ему смачный пинок. Правда, тогда, скорее всего, нахождение здесь затянется ещё на неопределённое время, потому что Гойену резко понадобится снова всё постирать. — Если я сложу мокрую одежду в мешок, она может стать затхлой… — В руках неси, — предложил наёмник. — Какая отличная идея, Соколёнок! — Не называй меня так! — Я поручу тебе важную миссию! — внезапно выпалил Сандальф. — Можешь утопиться… Сандальф сложил как подобает выстиранную одежду вместе с тканью, где она недолго сушилась, и, не спрашивая чужого мнения, отдал стопку Соколу. — Мне совершенно того не хочется, но выбора нет! Держи! — Ты не обнаглел? — Спасибо, что уточнил! — Праведник игриво подмигнул. — Ни капельки! Сандальф, не рискуя находиться дольше рядом с наёмником, принялся складывать пузырьки в поясную сумку, не перестававшую удивлять Сокола своей компактностью. Когда сборы подошли к логическому финалу, праведник легко запрыгнул на лошадь и подозвал к себе наёмника. — Иди сюда! — А что ещё тебе сделать? — Можно многое! И навряд ли тебе понравится, ха-ха! — Сандальф изящным движением пригладил волосы на макушке. — Из-за тебя мне приходится быть мокрым! — Уж простите, что из-за одного одарённого мы сейчас находимся неизвестно где, когда Медея с Делеаном привязаны к дереву и тоже, Сущий дери, в жопе мира, — съязвил Сокол. — Так что потерпишь. — К слову, возвращаясь к хищникам! К вечеру они бушуют! — Спасибо за столь ценную информацию, — ядовито поблагодари наёмник. — Ты усугубляешь своё же положение. Сокол неохотно передал Сандальфу вещи. Он с трудом представлял, как тот будет соединять одновременно два практически несовместимых занятия, ведь руки у него будут заняты не поводьями и думать праведник, скорее всего, будет о другом. А в управлении лошадью, тем более когда та скачет галопом, превыше всего внимательность, иначе свалиться — раз плюнуть. — Третью лошадь тоже необходимо направлять. — Сядь на неё! — предложил Сандальф. — На обеих? Сандальф растянул губы в смиренной улыбке, пока Сокол или прикидывался дураком, или на самом деле являлся таковым. Гойен склонялся больше ко второму варианту. — Если хочешь убиться. — Ты собираешься меня убить? — с возмущением переспросил Сокол. Сандальф, поняв, что ловить нечего, отвернулся. — Она поскачет за вожаком. Твой конь — вожак. — И как ты это понял? — Попробуй! — хохотнул Сандальф. Как всегда с трудом забравшись на гордое животное, никогда не жаловавшее такого наездника, как Сокол, наёмник поудобнее взял поводья. — Нам придётся значительно ускориться из-за тебя, поэтому постарайся не полететь на землю вместе со своей одеждой, — резюмировал Сокол, физически чувствуя, как долго они провозились с мытьём. — Из-за меня?! — Не заставляй меня заново припоминать всё то, что ты натворил! — Ах так! — возмутился Сандальф. Он внезапно рванул на лошади, и только поднявшаяся пыль была свидетелем его недавнего пребывания в этом месте. — Какого… — Сокол скривился. — Ну хорошо! Если Гойен всё же свалится, то наёмнику придётся вести не две лошади, а целых три. И неважно, что его конь являлся вожаком, как выразился Сандальф. Зная себя, Сокол будет постоянно переживать и оглядываться, чтобы проверить, скачут ли животные за ним или нет. С другой стороны, чем меньше людей — тем больше кислорода. И если Гойен неудачно погибнет, Медее не придётся ютиться вместе с Делеаном на одной лошади. Прекрасный повод для проявления заботы! Но, если честно, в глубине души Соколу станет жаль, если Сандальф так никчёмно и нелепо погибнет.

***

— Я дура! — Ты ошибаешься, ирис. — Я не ошибаюсь, Делеан! — проговорила Медея. — Я действительно дура. Поверила этому… этому человеку, а теперь… теперь Сокол пропал, а мы связаны! — Я что-нибудь придумаю. — Ты уже твердишь об этом достаточно долго! — с укором напомнила Лиднер. — У нас нет никаких шансов. — А ты без повода оскорбляешь себя, хотя ты не виновата в том, что произошло, — мягко сказал Делеан. — Не всегда получается понять, что на самом деле задумал тот, кому ты когда-то поверил. Медея не собиралась спорить с нивром. Он, бесспорно, прав. Разбираться в людях — дело не из лёгких. Улыбчивый добряк, помогающий каждому нуждающемуся, на самом деле мог оказаться жестоким монстром, орудующим ночью. Холодный и неприступный человек — бедной одинокой душой, нуждающейся в поддержке, но боящейся в открытую о ней попросить. Только в случае Сандальфа всё ровно наоборот. Он изначально не вселял никакого доверия, вёл себя вызывающе и, помимо всего, был связан с Пристанищем. Сокол сразу заподозрил в нём неладное, а она проигнорировала. Наивно подумала, что лишний спутник не помешает, что праведник, не жалующий свою должность, будет неплохим соратником. Какой же вздор! — Они убьют его, Делеан… Мы ничего не сделаем… К Медее подступала паника. Она не могла представить, какого Соколу там, вместе с врагами, которых он презирал всей своей душой. Она винила себя, ненавидела за беспомощность. Лиднер прикусила нижнюю губу и ударилась несильно затылком о кору дерева, надеясь отрезвить себя. Конечно, это не помогло ей справиться с волнением и самобичеванием. — Я не знаю, что следует сказать. — Я тоже, — понуро заключил Делеан. Он с печалью посмотрел на Медею, не находящую себе места. Он бы хотел ей помочь, очень, но не мог даже развязать себя, что уж говорить о чём-то значимом, как, например, адекватная поддержка, которую она по праву заслуживала. Эти праведники неплохо постарались, коль связали их настолько хорошо. — Он не погибнет. Если им необходим Сокол, чтобы доказать свою правоту, то они представят его Совету. И Совет будет решать его судьбу. — Совет будет думать о безопасности народа, а не о бедном Соколе, который ни за что не обидит их, — озвучила мысли вслух Медея. — Поэтому это намного хуже, чем если бы само Пристанище устраивало над ним самосуд. Хотя… скорее всего, оно не будут даже спрашивать разрешения у Совета! — Ирис… — Мне так страшно за него, Делеан, — голос Медеи сильно дрожал. — Ты представляешь, какого ему быть с теми, кто убил Стриго? Они называли Сандальфа «Его Преосвященством». Вдруг… — Может, тебе показалось? — Нет! Я отчётливо это помню. — Я не имел в виду ничего плохого. Нас усыпили — это очевидно. — Делеан прикрыл глаза. — При иных обстоятельствах мы бы ни за что не проспали так долго. Если он и правда новый Святой, то тогда его поведение вполне объяснимо. Медея издала крик, полный боли и сожаления. Она, пытаясь выбраться из пут, заёрзала, и её действия не принесли никакой пользы. — Мы обязаны его спасти! — сообщила Медея. — Что, если сломать большие пальцы? Тогда… — Наше оружие отобрали, ирис. Нет смысла что-то ломать себе. — У тебя есть запасное? Хоть что-то! У тебя должно быть! — Мне жаль тебя разочаровывать, — с грустью прошептал Делеан. — Что нам тогда делать? — В первую очередь — успокоиться. Думать сразу же станет проще. Медея обязательно бы последовала совету Делеана, если бы это было возможно в её нервном состоянии. Тем не менее, она медленно выдохнула, чтобы неторопливо набрать в лёгкие воздуха и опять выдохнуть. — Он был в последнее время сам не свой, — вспомнила недавнее состояние Сокола Медея. — Ты уверена? — Я… я не знаю. Сокола понимать сложно, но мне кажется… я чувствую, что он обижался. Наверное, мне стоило с ним поговорить. Как следует. Почему я такая дура? — Ирис, ты не виновата, — успокол её Делеан. — Все допускают ошибки. — Если бы Стриго был здесь, он бы поддержал его. Это маленькое создание вселяло спокойствие одним своим присутствием… Я бы хотела обладать его способностями... — Ты и обладаешь. — Нет… мне до него далеко. — Это не так, — возразил Делеан. Медея хмыкнула. Она ценила доброту, проявляемую Делеаном, однако он глубоко заблуждался. Сейчас ей хотелось знать в первую очередь правду, а уже потом, возможно, успокаивающую ложь. И то не факт. Лиднер прикрыла глаза. В её голове вырисовывались картинки, когда она впервые встретила Сокола, когда она вместе со Стриго тащила его, без сознания, прочь из Верфидо и выхаживала. Это были воспоминания, причинявшие боль и одновременно вызывавшие приятную теплоту. Медея сжала губы. Как ей не хватало заикающегося Стриго. И как ей необходим Сокол — целый и невредимый. — Когда наш друг особенно нуждался в нашей помощи, мы стали для него самыми бесполезными… — со слезами горько усмехнулась Медея. Долгое время, проведённое в загробной тишине, вызывало впечатление, словно всё вокруг давно вымерло, и только они вдвоём, привязанные к дереву, остались в этом мире. Наступавшие сумерки, когда солнечного света катастрофически не хватало и всё медленно погружалось во тьму, ни Делеана, ни Медею не радовали совсем. Это значило, что они провели целый день в таком бедственном положении. Это значило, что ночь и следующий день, если они наконец-то не придумают способ выбраться, — будут такими же. Кому понравится быть бессильным? Медея не желала спать, однако от усталости и пережитых эмоций её организм истощился. Неудобная сидячая поза, затёкшие руки и ноги, невозможность сделать хоть какое-то движение… Она начинала думать, что ей и правда нужно сломать какую-нибудь конечность, чтобы наконец-то суметь освободиться. Только вот какую? Толстая верёвка передавила ей руки и тело, ноги и запястья. Она была так прижата к дереву, что почти срослась с ним, стала единым целым. Даже если освободить ладони, то она не сможет дотянуться до ног. А без оружия под боком нет смысла даже пытаться. Если, конечно, не превратить верёвки во что-то нематериальное. Испепелить их. Как жаль, что она так не умела. — Ты слышишь? Медея обречённо обратилась к Делеану. — А? Он прислушался. Ничего не сказал. Из-за его прикрытых золотистых глаз Лиднер подумала, он уснул. — Лошади, — негромко ответил нивр, когда молчание для Медеи сделалось невыносимым. — Ты думаешь, кто-то из торговцев? — Тогда был бы шум от повозки, — хмыкнул Делеан. — Зеваки? — Лишь бы не разбойники. — Их много? — заваливала вопросами Медея, чувствуя жуткую нервозность. Снова тишина. — Делеан? — Я сомневаюсь, что их много. — Нам надо позвать на помощь! — А если это разбойники? — выразил он сомнение. — Вечер и ночь — прекрасное для них время. — Если мы будем переживать из-за этого, то помрём от голода и жажды. Своими силами мы явно не выберемся! — Нам нельзя рисковать. — Делеан взглянул на неё, убеждённый в том, чтобы не привлекать к себе внимание. — Как раз это нам и нужно. — Нет. Нам стоит… — Люди! — закричала Лиднер во всё горло. — Помогите! Люди! — Медея! — шикнул на неё Делеан, стараясь привести в чувства. — Прекрати! Это опасно! Её уже было не остановить. В иных ситуациях осторожность нивра могла бы сыграть на пользу, если бы им, например, пришлось куда-то красться. А в нынешних безрадостных реалиях они обязаны воспользоваться любым способом, даже самым ненадёжным, чтобы наконец-то преломить ход событий в свою пользу. — Помогите! Помогите! Медея больше не могла находиться тут. Её воротило от собственной немощности. Она переживала за Сокола. Винила себя. Если Лиднер проведёт ещё несколько часов бездвижно, то она точно сойдёт с ума. — Помогите! — не унималась она. Делеан скривился, чувствуя досаду. Ему не нравилось, как Медея теряла здравомыслие, обычно свойственное ей, и так изгалялась, подвергая их серьёзной опасности. Понимал ли он её? Определённо. Он сам устал быть связанным и обездвиженным. Делеан мечтал встать на ноги и размяться, потянуться, а не сидеть и судорожно продумывать способы избавления от пут. Тем не менее, он не понимал риски, на которые она добровольно шла, хоть искренне и находил для её нелогичных действий оправдания. — Я кого-то вижу. — Их много? — требовательно уточнила Медея. — Я не знаю. Моё зрение в темноте такое же, как и человеческое. — Зараза! Опасно зашуршала листва, послышался хруст веток. Силуэт, ничем не освещённый, двигался дёргано, будто он очень волновался. Когда он приблизился, у Медеи появилась возможность разобрать смутные очертания лица. Знакомого. — Сокол! — воскликнула Медея. — Сущий, я вас нашёл! — моментально отозвался он, и в голосе наёмника прослеживалось облегчение. — Сокол? — переспросил удивлённо Делеан. — Это правда ты? Позади него, почти бесшумно, материализовался ещё один человек. — Праве… Сандальф? — охнула Медея. Она, не готовая к таким потрясениям, переводила ошарашенный взгляд то с Сокола, то с Гойена — и обратно. Она ожидала объяснений. Вразумительных, чтобы не обвинить Сандальфа во всех проблемах. — Это сложная история, которую этот идиот обязательно вам расскажет, — пояснил наёмник. — Как ты можешь так называть меня? — обиженно пробормотал Сандальф. — Я чудесен! — Ага… Какого духа ты приказал привязать их так, что они не смогли даже выбраться? — Сокол попытался подхватить верёвку, но та слишком сильно впивалась в одежду Медеи. — Это кошмар какой-то! Останутся следы! — Я не приказывал! — То есть ты всерьёз сейчас утверждаешь, что не приказывал, когда я лично помню, как приказывал? — зло уточнил Сокол. — Я тактически отступаю! — Сандальф, если бы не вещи, обязательно бы эффектно приподнял свой плащ и отвернулся, прячась таким образом от взглядов команды. Вкупе с облегчением Медея испытала радость. Узнавать Сокола, эти дурацкие препирательства с Сандальфом… Она поняла, как ей этого не хватало, как соскучилась по таким, казалось бы, раздражающим в обыденное время вещам. — Сокол… Наёмник оторопел. Он коснулся влажной щеки Медеи, вытер её слёзы. — Медея? Ты… что такое? — Уже… уже ничего, — она криво улыбнулась. — Я-я рада, что ты в порядке. — И я тоже очень рад, что с вами всё хорошо. Я сейчас тебе помогу. Сокол достал кинжал и принялся аккуратно резать верёвки, чтобы, не дай Сущий, не задеть кожу Медеи и не поранить её. Это заняло предостаточно времени, пускай наёмник и старался действовать быстрее, чтобы Лиднер больше не стрессовала — с неё и так хватит. Когда Медею наконец-то свободили, первое, что она сделала — это накинулась на ошеломлённого Сокола и крепко обняла его за шею, будто боялась опять потерять. — Я тебя уже хоронила. Я чувствовала себя такой беспомощной! Замерев на несколько секунд в неловкости, Сокол обнял её в ответ. — Всё уже позади. Я здесь. — Вдруг это сон? — беспокойно уточнила она, трогая волосы наёмника, его спину. — Вдруг ты… — Чтобы проверить, сон или нет, советую ущипнуть себя! — весело предложил Сандальф, державший свою одежду. — Ты бы лучше Делеану помог! — возмутился Сокол. — Нет свободных рук! — Сущий! — выкрикнул с возмущением наёмник. — Я сожгу тебя когда-нибудь. Клянусь! — У-у, как скучно звучит! Кошмар! — поцокал неодобрительно Сандальф, сощурив глаза. — Учись, как надо: когда-нибудь ты будешь пылать в моём праведном костре! Ха-ха, скажи, так намного лучше? Душевнее!

Стоит это воспринимать как угрозу?

Сокол поперхнулся от нового возмущения. Он мягко отстранился от Медеи, боявшейся его отпустить, также аккуратно обхватил её ладонь и тепло ей улыбнулся. — Всё хорошо. — Всё хорошо, — дрожащим голосом вторила она. — Надо теперь помочь Делеану, — кивнул Сокол. — Да… да, ты прав. Наёмник вытащил из её рыжих волос листочки, коснулся легко и непринуждённо подушечкой пальца кончика её веснушчатого носа и направился к затихшему нивру. — Ты в порядке? — Да, — сухо ответил Делеан. — Ничего не болит? — полюбопытствовал Сокол. — Есть немного, но терпимо. Пока Сокол разбирался с Делеаном, Медея перевела всё внимание на Гойена, ведущего себя как обычно. — Получается, ты нас не предал, Сандальф? — Нетушки! — откликнулся праведник. — Если нет, то почему ты тогда усыпил нас? — Очень много вещей не сходилось, и Медея не понимала, зачем Сандальф сотворил с ними... такое. — И отдал праведникам Сокола? — Ха-ха, какое интересное определение! Я никого не отдавал! Соколёнок здесь! — Хватит меня так называть! — бросил Сокол, уставший от этого унизительного прозвища. — Жив и здоров! — подтвердил Сандальф. Медея задумчиво покачала головой. Спокойствие Сокола и вполне привычное поведение Сандальфа намекали лишь на одно: наёмник сейчас, в отличие от неё и Делеана, уже обо всём узнал. Иначе навряд ли бы Гойена оставили в живых. — Так… почему ты ничего не рассказал нам? — не унималась Медея, обеспокоенная своим неведением. — Потому что он кретин, — ответил за Гойена Сокол, уже помогавший развязанному Делеану встать. — За нами следили его друзья-товарищи, а ему стало интересно, что они от него хотели. Не предупредил нас, потому что, видите ли, мы бы не так среагировали. — Не так, — Медея нервно усмехнулась, — среагировали? — Ага, — подтвердил Сокол. — Я осуждаю, — озвучил мысли Лиднер и Сокола Делеан, потиравший запястья, на которых остались красные некрасивые следы. — Поддерживаю, — кивнул наёмник. — Сандальф, так же нельзя. Мало того, что ты подверг нас опасности, так ещё навлёк на себя нашу ненависть. — Голос разума в лице Медеи как всегда пытался объяснить, как точно не надо поступать с друзьями. — Я не сомневаюсь, что мы все хотели тебя убить за твоё предательство! Если мы команда, мы должны действовать заодно. Сандальф рассмеялся и вытер подступившие слёзы. Он со снисхождением глянул на Медею. — Учту! Сокол, ненавидящий, когда важные слова воспринимали так (это не распространялось на него), будто они ничего не значили, разозлился. — Ты считаешь, она шутит, придурок? — огрызнулся Сокол. — Из-за твоего утаивания важной информацию они торчали тут и могли погибнуть! Их связали просто ужасно! Я не удивлюсь, если у них появятся синяки. Ты довёл их до паники! — Я каюсь! Каюсь! — предпринял попытку защитить себя Сандальф. Медея положила на плечо Сокола ладонь, и он неожиданно для себя успокоился. — Да, его поступок неправильный, и всё же... Кажется, он действовал из лучших побуждений? — неуверенно предположила Лиднер. — В конце концов, он избавил нас от праведников, пускай это и было… радикально. — Не защищай его, Медея! Он должен понять, что ошибся. — Я полностью с тобой согласна, Сокол. И всё же не горячись. — Именно! — хихикнул Сандальф. — Иначе появятся морщинки! Сокол экстренно пожелал его ударить, и Лиднер снова отрезвила его от рукоприкладства, когда не позволила сдвинуться с места. — Праведники громкие, — произнёс Делеан, поднёсший согнутый палец к подбородку. — Почему никто, кроме тебя, их не услышал? — Это стоит спросить у вас! — Он намекает, балбес, что мы тут не тупые и не глухие, — пояснил Сокол Сандальфу. — И получается как-то подозрительно, что только тебе удалось заметить этих идиотов. — Именно, — охотно согласился Делеан. — Подобный ход используют, когда плохой хочет предстать хорошим. — О-о, поверь, чешуйчатый, — Сокол нервно укусил ноготь, — то, что я видел и слышал, явно не связано с его желанием показаться перед нами белым и пушистым. — И что же ты видел и слышал? Сокол, встретившись взглядом с Сандальфом, предпочёл пока не выдавать его с потрохами. Ни Медее, ни Делеану необязательно знать о его происхождении и о том, как жестоко он разобрался с праведником. С праведниками. Это их спугнет. — Поговорим об этом позже. Сокол делал это не из-за чистых побуждений спасти репутацию Гойена. По факту, учитывая после дворца рассеянность Делеана, а также невнимательность Медеи, вполне закономерно предположить, что любые звуки они принимали за движение животных или ветер. Про себя Сокол и вовсе молчал. А Сандальф, невзирая на странности, сам следил за ними — и делал это вполне успешно. Не мудрено, что он знал все тонкости слежки и был куда сосредоточеннее, чем остальная команда. Очевидно, он умный человек, хоть и вёл себя как идиот. — Теперь ты его защищаешь, — заметил Делеан, сузив золотые глаза. — Я просто не строю теории заговора, — огрызнулся Сокол. — Он не втирается к нам в доверие. И это нападение не было им специально спланировано. Я поручаюсь за него. — За праведника? Наёмник фыркнул. — За Сандальфа. — Делеан, не напирай, — мягко попросила Медея. — Если Сокол уверен, то я верю ему. Он знает больше нашего. Мы можем смотреть на ситуацию только с одной стороны и без как таковых подробностей. — Тебя не возмущает, как с нами обошлись? — Делеан определённо злился, пускай и говорил спокойно. — Ты сама сказала, что слышала, как его называли. Лиднер, загнанная в ловушку из-за недоверия Делеана, приобняла себя. Он раздражался, что потратил время впустую. Сердился, что люди обошлись с ним по-свински. Но она ничего не могла с этим поделать. — Сокол, — позвал его Делеан. — Да, его считали Его Преосвященством, — отмахнулся наёмник, отводя взгляд в сторону. — И да, он бы мог им стать. Там свои сложности. — Сандальф? Что это значит? — теперь очередь Медеи допытываться. — Ась? — Медея, — предупреждающе выпалил Сокол, — не надо. Поговорим об этом потом. Сейчас важно знать: он жертва обстоятельств и ни в чём не виноват. Ты уяснил это, чешуйчатый? — Мне не нравится, как быстро ты поменял своё мнение, — признался Делеан. — А мне не нравится, что ты лезешь туда, куда не стоит. — Любопытно. — Кончики губ Делеана приподнялись. — Тебе что-то пообещали? Или ты забыл, как с тобой обошлись? Как Святой убил Стриго и как хотел сделать тебя своей маленькой покорной игрушкой? А нас продать. Неужели ты правда забыл? Сокол сжал руку в кулак. Беспричинная агрессия, направленная на него, когда он спас их, раздражала. Вместо того, чтобы подчиниться, Делеан вёл себя как заносчивый кретин, думающий, что лишь он знал, какие праведники дерьмовые, какие люди мразотные и какой мир ужасный и несправедливый. — Прекратите! — взяла слово Медея. — Зачем вы это устраиваете? Нивр, заметив, как с трудом Сокол сдерживался, разумно отступил. — Я всего лишь поделился своими сомнениями. Если только меня это волнует, то пускай будет так. — Не только тебя, Делеан, — произнесла Медея. — Но иногда напирать — плохая тактика. У всех день прошёл паршиво. Сейчас не до разбирательств. — Конечно. Ты права. Чей-то живот громко заурчал. Виновником оказался Сокол. — Теперь, если мы закончили и никто не против, мы поедим, — фыркнул он. — О-о, — протянула Медея. — Я умираю с голода! Мне кажется, я не ела целую вечность! — Я тоже! — добавил свою лепту Сандальф. — Могу предложить свои специи! В этот раз лучше предыдущих! — Нет. Нам было достаточно. Повторять нет никакого желания, — серьёзным тоном вымолвил Делеан, продолжая нагнетать обстановку. — Ха-ха, я уяснил! Но если хочется… — Нет! — синхронно сказали Медея, Делеан и Сокол. — Но если всё же… — Ради Сущего, — взмолился наёмник, — заткнись. — Иногда бывают моменты, когда наступает бессонница! — не к месту поделился Сандальф. — Она у тебя и наступит, если ты не закроешь рот, — с презрением выплюнул Сокол. Сандальф издал невнятный звук, полный разочарования и обиды. Кто бы мог подумать, что он так умел. К приготовлению еды Делеан больше не подпускал Гойена и предпочитал делать всё самостоятельно, иногда лишь прибегая к помощи Медеи и Сокола, игравшие роль принеси-подай. На большее оба, не обладавшие кулинарными способностями, просто не годились. После позднего ужина, заменявшего и завтрак, и обед, никто так и не заснул. Страх, что на них нападут и опять разъединят, был слишком силён. Поэтому они разговаривали. Преимущественно Сокол и Медея. Иногда подключался Сандальф, чтобы перебить, рассказать какую-то жуткую историю, шокировать и рассмеяться. Странный тип. Ещё реже присоединялся Делеан, в основном обходившийся односложными ответами или простыми уточнениями. К сожалению, несмотря на пустую болтовню, между всеми чувствовалось напряжение. Оно мешало, однако оно было закономерным явлением после всего пережитого и после возникшего недопонимания, которое спокойно могло перерасти в конфликт. Тем не менее, никто больше не жаловался, не поднимал щекотливые темы, не пытался докопаться до правды. Всей команде, не имевшйе иного выбора, оставалось только терпеть. Терпеть и делать вид, что всё благополучно разрешилось.