Сокол. Пылающий туман

Держа на коленях ребёнка чуть больше двух лет, она показывала ему карту, благодаря которой объясняла, где и что находилось. Ребёнок же, внимательно следя и слушая, всё время поворачивался к матери, хихикал, когда та целовала его в макушку, и задорно хватал её чёрные прямые волосы, аккуратно спадающие с плеч. — Вот здесь, — она тыкнула на территорию, полукругом окружённую горами, а затем повела палец выше, уже за горы, где прослеживалась ещё более огромная и свободная местность, — живёт дракон. — Длакон! — Да, мой милый, — подтведила женщина. — Дракон. — Мама, длаконы большие? — Очень. У них длинные уши, острые шипы и рога. Ещё у них есть особенные отростки на голове — они помогают летать. Их заострённая мордашка, — она чмокнула ребёнка в нос, — совсем не такая, как у тебя или у меня. Их мощные хвосты могут обхватить сотню человек, а один взмах крыльями способен уничтожить любой человеческий дом. Но при этом, несмотря на грозность, у них добрые золотые глаза, и они никогда тебя не обидят. Драконам не нравятся только злые люди, обижающие других. — Я хочу посмотлеть! Фелиция улыбнулась Сандальфу, крепко обняла его, и он, задрав голову, прижался к её худому телу сильнее. — Тот дракон, с которым мне удалось познакомиться, будет очень рад пообщаться с такой крохой, как ты, моё сокровище. Он уже общался с тобой, когда ты ещё не родился, и говорил, что ты самый чудесный ребёнок. Тебя ждёт великое будущее. — Фелиция задумчиво посмотрела обратно на карту. — Когда-то и у него было человеческое дитя. — Как я? — спросил невинно Сандальф, хлопая длинными чёрными ресницами. Она рассмеялась. — Почти. Он был таким же маленьким, как и ты. И дракон воспитал его как собственного сына, — поделилась Фелиция. — Потом ребëнок вырос, и он влюбился в женщину. У них появились дети, правда, особенные. Они отличались от людей. — Ка-а-ак? — Их питала золотая магия, — пояснила мать. — Их глаза идентичны глазам дракона. А ещё у этих детей имелись чешуйки и узоры, уникальный серебристый цвет волос, которого нет ни у одного человека. Но при этом, самое забавное, они очень похожи на людей. Кто же это такие, Сандальф? — Нивлы! — Да, — охотно кивнула Фелиция. — Ты умничка, моё сокровище. Это нивры. Дракон обязательно расскажет тебе много увлекательных историй о ниврах. — А он очень стлашный, мама? — Он может показаться таким только из-за гигантских размеров. Однако его не надо бояться, Сандальф. Он ни за что не обидит тебя. Его доброта к нам — бесконечна. Даже порой чересчур… Фелиция замолчала. Грузить голову ребёнка взрослыми проблемами — отвратительный способ рассказать, что его поджидает в дальнейшем. Она не считала, что Сандальфа необходимо отгородить от всего мира, дабы он рос исключительно в гармонии и в счастье, в своих фантазиях, где не существовали горести. Это жестоко. Она не собиралась решать за ребёнка, какая жизнь его ждёт, какую нишу он должен занять, как делал его отец. Фелиция не хотела, чтобы он был безвольной куклой в руках других, ведь Сандальф — человек, свободный делать всё, что ему вздумается. Какой из неё выйдет родитель, если она будет контролировать волю чада? Явно ужасный. — А когда я встлечу его, мама? Большие синие глаза Сандальфа достались ему от Фелиции. У его отца они серые, ставшие после вступления на должность будто неживыми. Впрочем, возможно, они всегда принадлежали аморальному человеку, забывшему обо всём, кроме собственного удовольствия. Только Фелиция, отчаянно верившая в благочестивость Пристанища, пыталась видеть в нём кого-то хорошего — того, кто помог бы их народу обрести единение с собой и драконами. Фелиция не понимала, как в своей голове нарисовала образ обходительного и чуткого Виларда, когда на самом деле он являлся абсолютной противоположностью: жестоким, ненасытным, с самомнением, не знающим границ. Почему она увидела истинное лицо после рождения Сандальфа? И почему так яростно отказывалась признавать его внутреннее уродство? — Очень скоро, моё сокровище, — проговорила женщина. — Перед этим надо как следует подкрепиться. И обязательно поспать. Иначе как ты будешь без сил разговаривать с драконом? Фелиция принялась щекотать Сандальфа, начавшего громко смеяться и показательно бороться. Когда ему удалось схватит руку матери, он победно широко улыбнулся и потянулся к ней за поцелуем. — А он разлешит полетать на нём? — Думаю, для этого тебе надо подрасти, иначе ты сильно испугаешься, — хмыкнула Фелиция. — Я не испугаюсь! — Драконы летают очень высоко, иногда их даже не видно за облаками. Ты точно не испугаешься? Сандальф смешно подбоченился, забавно скривил лицо в попытке изобразить себя серьёзно, прямо как взрослые, и уверенно сказал: — Нет! Фелиция чмокнула сына в макушку, и тот сразу же сдался под материнской теплотой, так приятно окутавшей его. Он сделался снова маленьким ребёнком, для которого чужд весь кошмар, происходящий за пределами их маленького дома. — Ты же мой храбрый, — с нежностью проговорила женщина, чувствуя к сыну бесконечное тепло. — Да! Я плавда очень хлаблый! Фелиция прижала к себе Сандальфа и положила руку на макушку, чувствуя невыносимую тоску. Она понимала, что слишком опекала его, что совсем скоро должна будет позволить ему самостоятельно вступить на тернистый путь жизни, даже если тот принесёт много боли. Но она не могла. Не сейчас, когда он ещё такой маленький и невинный. — Я очень тебя люблю, мой малыш. Сандальф издал довольный звук. — Очень-очень люблю, — повторила мать. — Я тоже тебя люблю! — Ты должен запомнить, мой милый. Если однажды ты попад… В дверь дома постучали, и Фелиция, дёрнувшись, ещё несколько секунд прижимала к себе Сандальфа, прежде чем отпустила. К ним могли прийти только три человека, и что-то ей подсказывало, к ней заявился совершенно не тот, кого она хотела бы вообще видеть. — Мама? — Посмотри пока карту, Сандальф, — попросила женщина. — Когда я вернусь, мы сделаем вместе игрушку. — Иглушку! — Именно, моё сокровище. Очень красивую и особенную игрушку. Фелиция посадила сына на пол и поднялась на ноги. Она разгладила длинную юбку, где была подвязана бренчащая повязка, и затянула чёрные волосы в более тугой хвост. Несколько коротких и непослушных прядей всё равно упало ей на лоб. Когда она покинула комнату и открыла входную дверь, то базовая гостеприимная улыбка сразу же заменилась нескрываемым презрением. — Я неоднократно говорила тебе, чтобы ты забыл сюда дорогу. Вилард, без своего Солнца позади головы и без пышных слоёв одежды, добавлявших его худой фигуре объёма, и одетый так же скромно, как вестник, а не Святой, не выглядел расстроенным из-за поведения Фелиции, которое он счёл неподобающим и абсурдным. По крайней мере, в последнее время оно точно было таковым, поскольку раньше она никогда не жаловалась. И проявляла, как ни странно, кроткость. — Разве так приветствуют Его Преосвященство? Впрочем, место, где вы живёте... — Вилард огорчённо цокнул языком, когда рассмотрел бедную лачугу, а затем и Фелицию, одетую как человек, любящий цеплять на себя всякое безвкусное барахло. — Оно унизительно. Нет ничего удивительного, что тебе стыдно меня встречать в таком неподобающем виде. — Мне всё равно, — огрызнулась Фелиция. — Убирайся отсюда. Она попыталась закрыть дверь, но Вилард мягко перехватил женскую руку и не позволил так просто избавиться от него. — У нас возникло недопонимание. — У нас оно возникло уже давно, — она задрала голову, чтобы хоть как-то выглядеть внушительнее, — и я не собираюсь его решать. Он натянуто по-доброму улыбнулся, и Фелиция почувствовала, как по спине, вдоль позвоночника, пробежали мурашки. Это — оскал, и он не сулил ничего хорошего. — Ты запрещаешь мне общаться со своим ребёнком? С моей плотью и кровью? Разве это достойный поступок для матери? Сущий не считает твои действия проявлением уважения к нему. Это преступление, а за преступления ты не попадёшь на Небеса. Холодный взгляд и абсолютная убеждённость в собственной правоте, даже если она противоречила всему нравственному. Фелиция в который раз задавалась вопросом: всегда ли он был таким? — Сущий определённо не позволял бы называть своего ребёнка так, словно он вещь, а не человек, — парировала женщина. — Прекрати этот маскарад, где ты изображаешь из себя Святого. Во всех смыслах. — Фелиция. — Вилард сложил перед собой руки. — Ты была прекрасным последователем Сущего. Уникальным и талантливым картографом, служившим на благо Пристанища. Что с тобой стало, моё дитя? Её зрачки на секунду увеличились. Она отмахнулась, сжала в ладони ткань юбки и со злостью обратилась к Виларду: — Уходи отсюда. — Или ты снова позовёшь свою дражайшую подружку? — Он нагнулся, чтобы поравняться ростом с Фелицией и посмотреть в её бессовестные синие глаза. — Не ту, мнение которой ничего не значит. Другую, более дерзкую. Её покровитель, дай подумать, Его Милость? Какой прекрасный союз. Сущий благословляет их. Она опешила от неожиданной близости Виларда, от запаха его духов, всегда поднимавших внутри неё неконтролируемую бурю эмоций. Его слова омерзительные, и она, постоянно прокручивающая в голове, с каким достоинством ответит ему, сейчас могла только беспомощно молчать. — Вероятно, именно она, — он коснулся указательным и средним пальцами её лба, — причина, по которой ты вступила не на тот путь. Я всегда считал Ке́сслеров про́клятыми. Это настоящее унижение — принадлежать их роду. Но кто бы мог подумать, что даже ты, умная и образованная женщина из рода Гойен, поверит в её нелепые бредни и будет жить… здесь? До чего ты докатилась? Фелиция с трудом сглотнула. Ей становилось всё труднее видеть в нём кого-то кроме алчного монстра, загоняющего в ловушку свою жертву и вгрызающегося в её плоть. Медленно, чтобы помучить и поиздеваться. Чтобы заставить скулить и просить о пощаде. Но просить уже поздно. Он не остановится. Жертва давно в лапах чудовища, и впереди у неё нет ничего, кроме бесславной смерти. — Ты позорище. Падшая душа. — Вилард снова выпрямился, складывая перед собой руки. — И всегда будешь презираемой всеми, даже Сущим. И если ты это понимаешь, я призываю тебя одуматься и обеспечить хотя бы моему ребёнку ту жизнь, которая ему уготована по праву наследства. Но когда жертве есть за что бороться — она сопротивляется. Ощетинивается, нападает в ответ, царапает и кусает, лишь бы выжить. У Фелиции был Сандальф, и ради него она готова лично прикончить любого, кто посмеет ему навредить. — Сущий давно покинул тебя, если ты смеешь считать, что только ты играешь в мире роль, — фыркнула женщина. — Ты — просто человек, Вилард. Пора бы уже это признать. Он со смешком отстранился. — Я заберу его, Фелиция. Он продолжает мой род. — Он не продолжает твой род, высокомерное ты животное. Он не твоя марионетка и никогда ею не станет. Живо убирайся отсюда! — Какая возмутительная грубость. — Только её ты и заслуживаешь. — Фелиция наклонила голову набок, стараясь сохранять равнодушие и не показывать страх. — А ты? Можешь ли сказать, что ты чиста и невинна? — Нет. Но я хотя бы не притворяюсь тем, кем не являюсь. — Неужели? — наигранно удивился Вилард. — Всегда ли так было, м? — Мама? Фелиция, услышав тихий голос сына, нервно к нему повернулась. Испуганный взгляд не удалось спрятать, и, возможно, именно поэтому ребёнок не сдвинулся с места. — Сандальф, пожалуйста, вернись в комнату. Вилард, заглянув ей за спину, медленно помахал обескураженному Сандальфу рукой. Правда, тот, будучи в ступоре, никак не среагировал. — Он вылитый я, не так ли, Фелиция? — задал риторический вопрос Вилард. — Прекрасное дитя. — Мама, кто… — Без сомнений, он явный представитель моего… Фелиция с силой закрыла перед Вилардом дверь, отчего задребезжали зашторенные окна и зашумели различные талисманы, висевшие на стенах. Она, подавляя в себе крик злости, стиснула зубы и прижалась с поражением к двери. Она хотела истошно вопить о том, как ненавидит его, как презирает. Она хотела заткнуть ему рот, чтобы он никогда не смел воздействовать на хрупкое сознание Сандальфа и манипулировать сыном, как когда-то ею. Фелиция пожалела миллион раз, что связалась с этим человеком — с чудесным образом в голове, который оказался несопоставим с реальностью. — М-мама? — Всё хорошо, Сандальф, — с натянутой улыбкой отреагировала Фелиция. — Я… я просто переволновалась. Это пройдёт. — Кто… кто этот дядя? Он часто… — Чересчур упрямый проходимец с улицы. Сейчас их развелось очень много. И они почему-то решили, что их товары кому-то нужны. — Она повернулась к сыну. — Помнишь, я тебе рассказывала про февулов с пушистыми длинными хвостами? Сандальф неуверенно кивнул. — Да… — Давай сделаем тебе мягкого февула. — Фелиция хлопнула в ладоши. — Он будет охранять твой сон и защищать тебя от злых сил. — У меня будет февул? — Да. Любого цвета, которого только пожелаешь. — Лыжего! — радостно прокричал Сандальф и показал маленьким пальцем на лицо. — С пятнышком! — Значит, рыжего февула с пятнышком на мордочке? Какой прекрасный выбор. — Полоски! Навелху! — Полоски на… спине? — Да! — засмеялся Сандальф. — Мой февул будет таким! Фелиция улыбнулась. — Тогда решено: мы делаем февула для самого храброго и отважного ребёнка в мире. — Для меня! — Для тебя, Сандальф. Она подхватила его на руки и вместе с ним покружилась. — А потом надо будет всё же поесть. — Ну ма-а-ам! — протянул недовольно ребёнок. — Февул тоже будет голодным. Как он будет есть без тебя? Сандальф уткнулся в плечо Фелиции. Он долго и упорно размышлял, как поступить, и в итоге решил, что всё же согласится на предложении мамы ради нового друга. — Я поем, — тихо пробурчал он. — Поцелуй! Фелиция охотно чмокнула в щёку, которую Сандальф ей подставил, а затем ощутила, как он доверчиво обнял её за шею. Она никогда не отдаст его Виларду. Никогда не позволит ему прививать ребёнку свою волю. Тем более столь жестокую и бесчеловечную. Неважно, к какому роду относился Сандальф, какой падшей женщиной считал её Вилард. Фелиции плевать на его мнение, на мнение Пристанища. Единственное, на что ей было не всё равно — это на Сандальфа, спасшего её от неминуемого, когда родился. Она поклялась защищать его: от злых людей, от Воздаяния, от всего. И она была настроена серьёзно, чтобы исполнить свою клятву. Как жаль, что Фелиция ещё не знала, какую безрадостную судьбу подготовил для неё Сущий. И для её сына в том числе.

***

С ветви на ветвь перелетали крупные бело-чёрные птицы, каждый раз издававшие громкий горловой звук. Их длинные хвосты — единственное, что можно заметить, когда они на бешенной скорости мелькали перед глазами. Прошло пять дней с того момента, когда Сандальф прикончил праведников. За все эти дни Медея, прежде не особо доверявшая ему, и Сокол, испытывавший сильнейшую неприязнь к Пристанищу, стали более лояльны к Гойену, больше не казавшемуся им предателем, посланным с целью убить. Конечно, иногда Сандальф вёл себя не совсем адекватно, отчего проскальзывали мысли, что всё произошедшее: в частности, убийство праведников, — замысловатая фикция, призванная запутать их. С другой стороны, разве Пристанище позволило бы убить своих, пускай и по плану? Для них ничего не стоят чужие жизни, но собственные — совсем иное дело. Разумеется, это всё равно оставалось слабым оправданием для Сандальфа, практически никчёмным. Однако за прошедшие дни больше не происходили события, которые выявили бы в нём предателя. Пускай он и казался странным, Сандальф — вроде как — даже уяснил урок, что нужно предупреждать, прежде чем действовать. Нонсенс. А вот Делеан не разделял мнения Медеи и Сокола. Для него Сандальф представлял угрозу, и он не понимал, почему другие не видели очевидного. Перед ним находился нестабильный и неоднозначный человек, и в сравнении с ним даже Сокол вполне предсказуемый и понятный, хоть и жутко проблемный. Сандальфа же трудно отнести к проблемным. Опасный — да. Загадочный — да. Если он и попадал в неприятности, то не потому, что был или слишком недальновидным, или невнимательным, как неугомонный Сокол. Он сам создавал эти неприятности, по собственной воле. Сандальф знал, что сделать и как прикинуться дураком, дабы остаться незапятнанным. Ему нравилось чувствовать себя виновником, которого при этом не накажут, ведь он ловко ускользнул, предстал пред всеми героем — и разве маленькая пережитая неприятность стоила того, чтобы его недолюбливать? Определённо. Делеан не поддастся под чужие чары. И он обязательно поймает тот момент, когда этот человек покажет свою истинную сущность. И когда праведник оплошает, то Делеан не пожалеет его. Он больше не будет слушать Медею или считаться с Соколом, внезапно вздумавшим защищать праведника, принадлежавшего Пристанищу, доставившему самому наёмнику немало хлопот. Неужели Сокол забыл, как жестоко убили его оуви? Стоило ли ему об этом напоминать? — Хватит пялиться в своё зеркало, — грубо сказал наёмник. Сандальф, оторвавшись от разглядывания своего лица, улыбнулся Соколу, пристально наблюдавшему за ним исподлобья. — Это нетактично, — с укором вмешалась Медея. — Никто же не говорит, чтобы ты прекратил ковырять свой нос. Это удар ниже пояса, и пристыженный Сокол замялся, прежде чем ответить: — Мне дышать тяжело… Да и вообще! Я хотя бы вижу, что впереди. Я управляю лошадью, а не полагаюсь на волю случая. А он что? — Наёмник беспомощно показал на Сандальфа. — Смотрит в это зеркало, когда и так выглядит идеально. Да сам Сущий заявит, что он, мать его, красивый. Зачем постоянно рассматривать себя? Это какая-то ненормальная любовь? — Повтори! — неожиданно громко скомандовал Сандальф. Сокол с недоумением глянул на Гойена. Это реально приказ? Он что-то не то ляпнул? Ему конец? — Э-э, ненормальная любовь? — Нет! Другое! — нетерпеливо бросил праведник. — Зачем постоянно… — Нет! — прервал Сандальф. — Ещё! — Я не помню, что я говорил. Какого духа ты прикопался ко мне? — огрызнулся Сокол, не желая продолжать столь глупую игру. — Иди к духам! — Ты обязан сказать это снова! Я должен понять, что правильно услышал тебя. Давай же, говори! — Хватит приказывать мне, — не выдержал Сокол. — Я не помню! Отстань! — Хей, Сандальф, ты хочешь, чтобы повторили комплимент? — поинтересовалась Медея, вроде осознавая, чего добивался праведник. — Что ты красивый, верно? Сандальф, замерев на долгие секунды, тщательно обдумывал смысл озвученного. По его изменившемуся внешнему виду можно было подумать, он готов разрыдаться. Его глаза заметно покраснели, а губы безостановочно задвигались, словно он хотел что-то ляпнуть, но не мог собраться с духом. Сокол, заметив в нём явные перемены, пришёл к мнению: он и правда ляпнул лишнее. — Твою ж… Ты в порядке? — с беспокойством в голосе спросил наёмник. — Что… что с тобой? — Ничего… — слезливо отмахнулся Гойен. — Э-э… — Сандальф? — позвала Медея, тоже испытавшая укол вины. — Ты... уверен, что всё хорошо? Тебя задели наши слова? — Как слово «красивый», — из чистого интереса рассудил Сокол, — может задеть? Я, конечно, не привык делать мужикам, тем более праведникам, комплименты, но ты просто глянь на него! Он хорош собой. Этого надо стыдиться? — Соглашусь. Он и правда очень привлекательный. А ещё я не видела, чтобы мужчинам так отлично шли усы. Обычно у всех какая-то мерзость, — Медея скривилась, — над губой, а у него… — О Сущий, эти усы просто шедевр, — простонал Сокол, задрав голову к небу. — Может, тоже попробовать отрастить? — Не надо. Пожалуйста! — рассмеялась Лиднер. — Я не выдержу. Я ещё от твоей бороды не отошла. — Да. Ты права. Такие усы могут быть в мире только одни, — мечтательно прошептал Сокол, осознающий, что никогда не добьётся такой изящной формы, как у Гойена. Звук, послышавшийся со стороны Сандальфа, походил на тихий свист, появлявшийся, как правило, из-за заложенного носа. Теперь у него наблюдались не только красные глаза, а и красное лицо, по щекам которого стекали слёзы. Видеть его в таком состоянии, когда до этого Сандальф только и делал, что улыбался, — очень непривычно. — Сандальф? — прокашлялся в кулак Сокол. — Ты чего? Праведник судорожно, будто стыдясь, вытер слёзы, шмыгнул носом и растянул губы в прежней улыбке, практически никогда до этого не исчезавшей. Сандальф достал из своей сумки игрушечного февула и поднял его выше головы. — О нет… — Сокол чуть не поверил в Сущего. — Ты слышал, Феви? — Гойен резко исказил голос: — Пф-ф, это был лишь вопрос времени, чтобы они признали твою красоту! Ты абсолютно неотразим! Единственный в своём роде! Они могли бы похвалить тебя и раньше. В самый первый раз! Сокол закатил глаза. Он не имел ни малейшего понятия, как ему стоило реагировать на поведение Сандальфа. — Я больше не буду делать ему комплименты, — высказался он. — Сокол… их стоит делать, — попыталась смягчить ситуацию Медея. — Чтобы человек сходил с ума? Это ведь не так должно работать! — Он не умеет принимать комплименты, — озвучил вслух самую очевидную для себя мысль Делеан. — И любые другие положительные слова. — Делеан! — позвала Медея. — Это грубо. Нельзя так. — Зато правда. — Чешуйчатый у нас профессионал в людях, — подшутил Сокол. — Предлагаю довериться ему. — Я наблюдателен, — фыркнул Делеан, оскорблённый до глубины души. — Наблюдательность — очень важный фактор, если ты не знал, Сокол. — Ага, ты очень наблюдателен. Настолько, что проворонил слежку праведников. — А что твой дух? — парировал нивр. — Разве он не почувствовал ничего подозрительного?

Милостивый я, зачем меня втягивать в этот бредовый спор?

— Он обозвал тебя полоумным кретином. — Сокол покрутил вокруг виска. — Крети-и-ином.

Убейся.

— Я считаю это крайне... — Феви говорит, что вы, по сравнению со мной, недостаточно красивы, ха! — Сандальф перебил Делеана, ставшего ещё более хмурым и недовольным. — Но это можно исправить! — Как мы вообще… — начал было Сокол, только и его перебили. — Забота о себе — основополагающая деталь в жизни! И по вашему виду я смею предположить, вы давно перестали уделять себе хоть капельку внимания. Позор, ха! — Эй! — возмутился Сокол. — Почему ты нас оскорбляешь? — Когда правда стала оскорблением? — искренне удивился Сандальф и снова поменял голос, отыгрывая роль игрушечного февула: — Они не уважают чистоту! Не знают, что это такое! Как с такими дикарями можно общаться? — А-а-а-а, — тихо закричал Сокол. — Вам повезло, что с вами есть прекраснейший я! — Как же ты меня раздр… — Потому что именно я помогу вам приблизиться ко мне! — завершил свою победную речь праведник, не позволив наёмнику ляпнуть какую-то очередную дичь. Сокол и Медея опасливо переглянулись. Они одинаково пожалели о сделанном Сандальфу комплименте, ведь тот вместо спокойной реакции почему-то начал нести околесицу и снова подключать своего плюшевого февула. И, как бы глупо не звучало, эта игрушка их наглейшим образом оскорбляла. — К сожалению для вас, это не получится сделать быстро. Да и вообще — никогда вам не получится стать таким, как я, ха-ха! — рассмеялся Сандальф. — Однако вы станете лучше вас прежних. Совсем чуть-чуть! — Что ты, дух тебя подери, хочешь от нас? — напрямую спросил Сокол. — Спасти вас, конечно же! Теперь к переглядываниям Медеи и Сокола присоединился Делеан, недоумевающий ровно так же, как и они. «Спасение» из уст Сандальфа звучало зловеще — и с этим сложно спорить. А его разговоры с самим с собой… то есть с игрушкой, были не менее настораживающими. Тем более для Делеана, давно записавшего этого человека в список безумцев. — Сандальф, — мягко позвала Медея. — Пожалуйста, будь конкретнее. Мы тебя не понимаем. Гойен, сделав задумчивый вид, пожал плечами. Он убрал февула в сумку, поправил усы и перекинул плащ, который наконец-то снова нацепил на себя, когда постиранный комплект его любимой одежды высох. — Тебе, — он указал пальцем на Лиднер, — необходимо привести в подобающий вид волосы! Тебе, — теперь на Сокола, — всё! Абсолютно всё! Но остановимся пока на волосах и этой твоей щетине! Она пугает меня! — Эй! — возмутился наёмник. — А вот тебе, — Сандальф переместил палец на Делеана, — ничего не надо! Какой везунчик! — Почему это ему ничего не надо? — с недовольством спросил Сокол, задетый не только игрушкой, а ещё праведником — замечательно. — Нечестно, эй! — Он ни-и-и-ивр! — И? — Сокол недоумевающе поднял бровь. — Мне это ничего не объясняет! — Тогда нет смысла пытаться, ха-ха! — Так что нам, — опять вмешалась Медея, потрогавшая смущённо свои волосы, — делать? — Учитывая, что только я здесь — и по всему миру — осведомлён о самых тончайших тонкостях этого тонкого искусства, то именно я и исправлю все ваши оплошности! Я настоящий молодец! Поэтому останавливайтесь. Давайте! Ну-ну, живее! — Обязательно? — задал вопрос Делеан, не разделявший рвения подчиняться Сандальфу. — Мы только зря потеряем время. Зачем эти неуместные представления? — Ах! Нельзя так! Тот, кому дарована чистоплотность, должен понимать, что не все такие! — пояснил с умным видом Сандальф. — Нужно забо-отиться о себе. Всегда. Вечность! Даже после смерти, ха-ха-ха! Медея, поджав губы, чувствовала себя очень пристыженно, некомфортно, ущербно. Она пыталась регулярно, даже если и казалось бессмысленным, пользоваться духами и следить за волосами, отличавшимися с самого детства излишней пышностью. Конечно, она не носила с собой весь необходимый арсенал различных средств, как Сандальф, да и походные условия доставляли свои проблемы. И всё же она старалась. Так что же имел в виду Гойен? — Хорошо, Сандальф, — тихо сказала она. — Если ты так настаиваешь. — Настаиваю? Я? Ха-ха-ха! — Он согнулся, изображая безудержный смех. — Я предлагаю свою особенную помощь! — Да, точно. Я не против воспользоваться твоей особенной помощью, — уныло поправила себя Медея. — Медея, ты и так шикарна! — воскликнул Сокол, скрещивая руки на груди. — Зачем ты слушаешь этого полоумного? — Почему бы и нет, Сокол? — Это всё ерунда полнейшая! — Но-но! — с чувством отреагировал Сандальф, поднимая указательный палец. — Осуждаю! — Останови лошадь, Делеан, — приказала Медея. Нивр, посчитавший плохой идеей спорить или пытаться привести в чувства, заставить одуматься, просто послушался. Следом притормозил и Гойен, тут же спрыгнувший на землю. Он принялся упорно и целеустремлённо лазить в сумке и в мешке в поисках всего, что может ему так или иначе пригодиться. Сокол же, вновь возненавидевший Сандальфа, однако ценивший решение Лиднер, не мог как ни в чём не бывало продолжить путь и оставить команду в глуши. Поэтому он тоже остановил свою лошадь. Вытащив два небольших свёртка, Сандальф задержал взгляд на Делеане, стоявшем специально в стороне в надежде, что его никто не тронет. Данная тактика, увы, не сработала. — У меня есть очень хорошая идея касательно тебя! — поделился возникшей мыслью Сандальф. — Нет. — Она потрясающая! — Я сказал: нет, — строго повторил Делеан, высокомерно задирая голову. — Я сделаю тебе новую причёску! Она тебе понравится! Делеан с раздражением закатил глаза. У него имелись огромные сомнения. И он знал наверняка: ему никогда не понравится то, что напрямую связано с Сандальфом. Тем более если в процессе будут страдать его волосы — личная гордость любого нивра. — Я бы посмотрела! — с воодушевлением воскликнула Медея. Она неожиданно для себя хихикнула, когда представила, как может иначе выглядеть Делеан. Почему-то все возможные варианты были несерьёзными и очень забавными. — Я не собираюсь… — Чешуйчатый, если мы страдаем, то страдай и ты. — Сокол пожал плечами. — Око за око, зуб за зуб, ага. Вот что будет честным и справедливым. — Какой низкий подход. — Я любя, — отмахнулся Сокол от Делеана и обратился к Сандальфу: — Так что, о великий цирюльник, вы собираетесь вообще делать? Гойен постелил на траве тёмную ткань и в приглашающем жесте поклонился, намекая Делеану: он будет первым подопытным зверьком в его руках. Нивр скривился. Он не собирался идти на поводу у этого человека. — Я не отказываюсь от своих слов. — Делеан, он не будет портить твои волосы, — возразила Медея. — Я же права, Сандальф? — Буду только резать и пилить! — расхохотался Гойен и достал расчёску. — Шутка! Расчешу и заплету косички! Ма-аленькие. Они отлично впишутся в длинные волосы! — Нет, — отчеканил Делеан. — Де-е-е-елеан, ну пожалуйста! — Медея сделала жалостливое лицо. — Пожалуйста! — Я не хочу никакие косички. Они будут стягивать волосы. — Не-ет! — растянул гласные Сандальф. — Это будет красиво! Я мастер! — Давай, Делеан! — не утихала Лиднер. — Если не понравится, то это можно будет с лёгкостью исправить. — Прости, Медея, но нет. — Теперь Делеан сузил золотистые глаза, стараясь выглядеть ещё более недовольным и злым. — Моё последнее слово. — Не хочет и не хочет, — бросил Сокол. — Не надо заставлять. Поэтому ты первая, Медея. Ура. — Ну и ладно. Она осторожно опустилась на ткань, скрестила ноги для удобства и выпрямила спину. Сандальф, встав позади неё, аккуратно провёл по прядям и присвистнул. — Какие густые и кудрявые волосы! Невероятно! Их бесполезно расчёсывать. Медея, подняв голову, чтобы лицезреть Гойена, выглядела крайне озабоченной его реакцией. Не желая терзаться лишними мыслями, она напрямую спросила: — Это… плохо? — Ха-ха! Вовсе нет! Здесь понадобится моя любимейшая травяная мазь — ею я смажу твои корни, — объяснил Сандальф. — Это для укрепления, чтобы твои прелестные волосы были здоровыми! — Ты… ты правда это сделаешь? — Конечно! — Это… так мило, Сандальф. — Щёки Медеи слегка покраснели. — Затем, чтобы обеспечить тебе комфорт, можно, хм-м-м, сделать такой, — Гойен со знанием дела схватил волосы, прикидывая, — хвост и перемотать это… О-о, у меня есть красивый платок! Не для соплей и слёз, а специа-альный! В общем, это будет великолепно! — Я полностью доверяю тебе в этом деле, — уверенно кивнула Медея. — Замётано! Пока Сандальф мучил Медею, Сокол, наблюдавший за ними как бы невзначай, приблизился к нивру. Сейчас он являлся его единственным союзником, не разделявшим заминку и уж тем более то, что собирался сотворить с ними Гойен. Впрочем, с другой стороны, Сокол не был настроен так радикально, как Делеан. На самом деле, он даже, в глубине души, не прочь испытать навыки Сандальфа. Сам он навряд ли сможет избавиться от отросших прядей, лезущих в лицо и изрядно этим раздражавших, а вот с помощью праведника — вполне себе. — Что думаешь? По лицу Делеана, не выражавшему ровным счётом ничего, как всегда трудно понять, о чём нивр думал. Но навряд ли ему нравилось. — По поводу? — уточнил нивр. — Всего. — Что ж, ценю твой вопрос. Если тебя и правда интересует моё мнение, то я зол, а этого человека считаю достаточно подлым, чтобы ему не доверять. Но при этом смотри, как рада Медея. — Он кивком показал в её сторону, где она довольно прикрывала глаза и улыбалась, когда ей что-то говорили. — Я впервые вижу её по-настоящему счастливой. Моё недовольство ничего не стоит по сравнению с её радостью. Теперь Делеан не казался мрачным, готовым бесконечно ругаться и бубнить на то, как бессмысленно они убивали драгоценное время. При упоминании Медеи он моментально изменился, Сокол бы сказал — расцвёл. Это заставило его сделать ошеломляющее открытие. — Ты… э-э… Тебе она нравится? Ну… ну, в смысле, э-э… как бы…

Твой язык в заднице или ты просто слишком дурной, чтобы спросить прямо? Никогда не перестану пребывать в культурном шоке с тебя.

— Я тебя не понимаю, — признался Делеан.

Вот-вот, и я о том же. А нивр ещё не знает, что этого недалёкого я терплю куда дольше, чем он. И не знает, какие мысли у этого кретина проскальзывают. И не знает, какие сны ему снятся. О да, кто-нибудь, спасите меня. Я больше не могу.

— Я… я имею в виду, тебе она нравится как… как, ну… Приведу пример! — Сокол чувствовал, как его щёки горели — тема любви никогда не давалась ему.

Милостивый я…

— Хорошо? — Вот есть животное… два. — Сокол пальцами изобразил два существа с ножками. — Первое пытается всячески привлечь внимание второго и это у него очень даже неплохо получается. Он танцует и издаёт замысловатые звуки, — теперь пальцы изобразили какие-то неясные судороги, — только не для того, чтобы, понимаешь, покрасоваться. Он испытывает особую потребность к другому животному и хочет с ним тесной связи.

Ты вообще понял, что сказал? В чём проблема сократить этот необычайно умный пример до нескольких слов: ты её любишь?

— Твой пример должен был мне что-то объяснить? — Сущий… — Сокол простонал. — Ты хочешь завоевать её доверие, потому она тебе нравится как человек? Или как друг? Ну… — Я... Я не имею права об этом задумываться. — Только не говори, что считаешь себя олухом последним перед ней? И для неё тоже… О, да ладно! Ты не шутишь? — Медея уникальный человек. Она, как бы предательски это не звучало с моих уст, лучше многих нивров. Прежде я считал всех людей поголовно ущербными, ведь именно они из-за своей дикости погубили невинные жизни. И теперь я понимаю: не все люди ужасны, как и не все нивры — невинны и чисты. — Делеан сделал небольшую паузу, формулируя мысль. — Они воспитывают своих детей в строгости, сеют в них семена ненависти и выращивают их, чтобы поколение за поколением нивры жили с мыслями о мести. Они не дают детям шанс построить свою жизнь. Этот круговорот презрения не прекратится, пока кто-то не скажет «хватит»… Может, я не «олух», как ты выразился, но я не достоин Медеи. И никогда не буду. — Ты уже видишь то, чего не видят остальные. Ты пытаешься. Делеан отрицательно мотнул головой. Попытка — пустой звук, не стоящий ровным счётом ничего. Для изменений нужно шевелиться, а не строить воображаемые планы. И он искренне хотел сделать хоть что-то существенное, чтобы не пришлось больше разрываться на две стороны. Чтобы Медея могла им восхищаться. — Этого недостаточно. Я слишком слаб. Я не могу противиться чужой воле, даже если она и кажется мне сейчас… неправильной. Слишком слаб для возражений. Я не хочу быть для неё тем, кто лжёт. — Нивр стиснул зубы, злясь на себя. — Однако вот загвоздка: именно это мне и приходится делать, чтобы не погибнуть. Ведь если я умру — я больше не увижу её. Не увижу мир. Не увижу звёзды. — Делеан, ты… ты действительно испытываешь сильную симпатию к Медее, — охнул Сокол, глядя на его эмоции, на борьбу с собой. — Я бы даже смел предположить, что ты… э-э… любишь её? Нивр не нашёлся с ответом. Если всё и было так, как заявил Сокол, то Королева, презирающая людей, не погладит сына по голове. Медея не будет рядом с ним защищена в полной мере, а он не собирался подвергать её опасности. Или давать в обиду. — С тобой ей будет проще, хоть ты и глупый человек, в теле которого находится умный дух. Сокол серьёзно посмотрел на Делеана, а затем прыснул от смеха. — Я люблю её, но по-дружески. Она мне как старшая сестра. А мне, слава Сущему, не приходилось влюбляться в сестёр. — Наёмник почесал затылок. — Впрочем, у меня и сестёр-то не было. Да-а, вот это номер. Забудь, что я сказал. — Ты очень много болтаешь, Сокол. Не по делу. — Я стараюсь следить за языком, просто это очень тяжело. — Он откусил раздражающий ноготок с пальца. — То есть… дело не в том, что тяжело. Я сморозил какую-то чушь, а теперь пытаюсь тактично съехать с темы. Ну вот, я проболтался. Проклятье. — Я буду держать в тайне, что ты не прочь влюбиться в родную сестру. — Нет! Февул тебя дери! Я же специально затем уточнил… Я сейчас уточняю, что никогда бы так не поступил. — Думаешь, смог бы устоять? — Сущий, мне неприятно это обсуждать. — Я шучу, Сокол, — объяснил Делеан. — Разумеется, я тебя отлично понял. Никаких сестёр. Но может братья? — Да прекрати ты! — Делеан! Сокол! На голос Медеи оба развернулись одновременно — такой синхронности можно только позавидовать. При её виде оба замерли в удивлении, поскольку, невзирая на маленькое изменение, она преобразилась. Лицо Медеи больше не скрыто рыжими кучерявыми волосами, её черты стали более острыми, не такими привычными и округлыми. Теперь небольшой хвост, перевязанный платком — под цвет её тёмно-зелёной куртки — находился на макушке, а две короткие кудряшки торчали по бокам. Если это Медея, а не какой-то другой человек, то они — трупы, восставшие из мёртвых. — Тебе так идёт! — с воодущевлением воскликнул Сокол. — Вау! — И ты очень очаровательна, — поддержал Делеан, справившийся с удивлением. — Но ты очаровательна всегда. Не только сейчас. — Да! Ты красотка, а твоя новая причёска — огонь. — Я… абсолютно согласен, — скромно добавил нивр. Медея улыбнулась им. — Спасибо. Сандальф отлично осведомлён, как лучше ухаживать за волосами. Он мне предложил несколько средств для них, когда мы будем дома. Поразительно, как он талантлив… Ладно. — Она хлопнула в ладоши. — Теперь твоя очередь, Сокол! Он сделает из тебя высокопоставленную особу, уж поверь. — Именно этого я и боюсь. Какой из меня богач? — Тебе не идёт эта щетина, милый. — Медея поджала губы. — И твои патлы делают больно даже мне. Ты хочешь ослепнуть? Делеан подтолкнул Сокола, расценившего это как удар в спину. Нет бы поддержать, побороться за общую правду… Ну ничего, он обязательно покажет ему, что это самое ошибочное решение в его жизни. — Вы меня убиваете... — пробурчал наёмник. — Мы будем тебя ждать, — утешила Медея. — А куда вы, собственно, денетесь… Сокол, осторожно приблизившись к довольному и жизнерадостному Сандальфу, готовящему расчёску и ножницы, уныло махнул ему и уселся на подложенную ткань. Тяжело вздохнув, он тихо сказал: — Знай: я не собирался ложиться под твои оружия массового поражения, но меня заставили. Сначала предали, а потом заставили. Да, так правдивее. — Ха-ха, ты забавный! — рассмеялся праведник. — Я буду так аккуратен, что ты ничего не почувствуешь! — Не-не, я лучше буду чувствовать, чем гадать, что ты там делаешь… Что ты вообще собираешься чудить? Сандальф, достав бутылёк с водой, открыл его и вылил всё на голову Сокола, не ожидавшего такой подлянки. Резко вскочив, он с неверием потрогал намокшие волосы и со злостью махнул руками. — Мать твою, зачем! — Неудобно стричь! — Ты это специально! — Сокол по-детски обиженно надул губы и тыкнул в праведник. — Ты специально! — Заче-ем? — Я и спрашиваю тебя об этом! Зачем?! — Ах, всё же предельно ясно, — Сандальф подбоченился, — чтобы было удобно приводить тебя в порядок! — Медею ты не трогал. — Ты глу-упый. Я не собирался её стричь! А тебя — да. Это разное, ха-ха-ха! Сощурив глаза, Сокол попытался найти в словах Сандальфа подвох. Однако он выглядел слишком безобидно, и думать, что праведник действительно намеревался как-то унизить или оскорбить, по странным причинам не получалось. — Ладно. Духи тебя дери... Ладно! Сокол сел на прежнее место, напрягся. Гойен провёл расчёской по его волосам — несколько раз, выпрямляя их для дальнейшего удобства. Он нежно коснулся ушей, чуть поворачивая голову, и наёмник почувствовал, как по коже пробежали предательские мурашки. Это что-то новенькое. — Вот же ж… Что ты творишь? — Расчёсываю! — Ты… ты уверен, что именно это? — Абсолютно! А что? Сокол с удовольствием ответил бы на его вопрос, если бы знал, почему на прикосновения к голове... нет, к ушам он реагировал так, словно его лапали в неположенных местах. Что будет, если до них дотронутся намеренно? А если что-то прошепчут? Сущий, что за срам! — Нет, ничего. Давай быстрее, — потребовал зло наёмник. Теперь волосы, подобно шторке, закрывали Соколу глаза и доставляли очередное неудобство. Невозможность их пригладить — сильно раздражала, как, впрочем, бесил и Гойен, мельтешащий перед ним и творящий какую-то неясную ерунду. Сокол задумался и пришёл к мнению, что следовало всё же обсудить с праведником, что тот вообще планировал сделать. Если Сандальф обстрижёт его так, что будет стыдно ходить по улице, то Гойену — конец, ибо издевательства над добросовестными людьми — идея паршивая и неблагородная. Сандальф, или читая чужие мысли, или просто будучи хорошим человеком, уважающим границы других, закончил с мучениями довольно быстро. По крайней мере, для Сокола пролетело время практически незаметно. Правда, вместо того, чтобы утихомириться и освободить наёмника, Сандальф зачем-то брал несколько прядей и перевязывал их резинками. — А теперь… что ты удумал? — Маленькие хвостики! — хихикнул Сандальф. Вероятно, со стороны это смотрелось убого. — Э-э… чтобы они не мешали? — Чтобы после высыхания у тебя появился объём! Хотя у тебя и так кудряшки… Ха-ха! Ладно, мне просто хотелось ими воспользоваться! — Сущий… я не понимаю тебя! Можно я уйду уже наконец? Сандальф отстранился, скептически, со знанием профессионала, хмыкнул и повертел голову Сокола в разные стороны, оценивая последствия всей катастрофы. — Нет. Я тебя побрею. — Да что б тебя… Гойен с доброй улыбкой похлопал наёмника по щеке, а затем продолжил делать хвостики. Когда наконец и с этим было покончено, Сандальф, раскрутив свёрток, достал бритву, длинное лезвие которой всегда выглядело смертоносно и опасно. Именно поэтому Сокол не любил цирюльников. И бриться — в том числе. — Я надеюсь, ты не перережешь мне шею. — Наёмник со страхом почесал собственную руку и поправил браслет — подарок Медеи. — Тс-с, молчи! Гойен как следует промазал пахучим маслом подбородок, линию скул и шею, а потом быстрым, чётким движением провёл лезвием по скользкой коже. Вероятно, он не просто знал, что делать. Судя по расслабленному выражению, Сандальф горел идеей преобразить человека, создать из него идеальную и красивую скульптуру. Он осознавал, что не получит в конце работы заслуженные глеты, но они ему и не нужны. Сандальфу нравился сам процесс, и этого достаточно, чтобы брить так, как если бы он брил сам себя: осторожно, без резкости, дрожи и неуверенности. Ему следовало идти не в праведники. Не на эту бесчеловечную должность, где люди унижали других людей. Может, стоило поддаться в цирюльники. Или заняться тем, чем он хотел бы по-настоящему. Но оно и ясно, почему всё вышло настолько безрадостно. Сокол понимал, почему Сандальфа лишили будущего и дали ему ту судьбу, которую он никогда не желал. Сделав последний штрих, Сандальф как следует протёр лицо Сокола, а затем нанёс новое масло — на этот раз пахнущее травами. — Готово! Так мы избавимся от раздражения. — Гойен показал тонкую металлическую колбу в чехле, где находилось масло. — Будет очень печально, если твоя нежнейшая кожа воспалится, ха-ха! — Я признаюсь, — Сокол кашлянул, — ты первый человек, побривший меня... так. — Я знаю, я непревзойдённый! — Да, — совершенно невозмутимо кивнул Сокол. — Ты талантливый гад. Сандальф, не ожидавший, что с ним так быстро согласятся, а не, как обычно, проигнорируют или вовсе — оскорбят, остолбенел с улыбкой, стремительно исчезавшей. — О… — Тебе нужно… помочь убрать всё? — полюбопытствовал Сокол, желая хоть как-то отблагодарить праведника. Гойен глупо посмотрел на свои руки, державшие бритву, колбу и свёрток. — Нет… — Ты уверен? Мне не сложно. — Нет-нет! — возразил Садальф. — Я справлюсь! — Хорошо. Пусть будет по-твоему. Сокол помялся ещё несколько секунд, ожидая изменения решения, однако Сандальф, не обращая внимания, просто приступил к уборке. Не имея вариантов лучше, наёмник поплёлся к увлечённо болтавшим Медее и Делеану. — Мы закончили. Лиднер, первая повернувшись к нему, закрыла ладонями рот и засмеялась. — О Сущий! — Ч-что… Что такое? — спросил наёмник. Делеан, тоже обратив внимание на Сокола, тут же отвёл взгляд и улыбнулся кончиками губ. — Да что такое-то? — Это… — Медея указала на его голову. — Прекрасное решение! Наткнувшись на множество маленьких хвостиков на макушке, Сокол закатил глаза. — Я потом это сниму. — Нет, пожалуйста, не снимай! — взмолилась с улыбкой Медея. — Ты с ними такой… Сущий, я не могу тебя адекватно воспринимать! — Медея, прекрати издеваться! — Я? Издеваюсь? Я в восхищении! Не считая, что Медея говорит правду, он обиженно надулся. — Не всем даны от природы шикарные кудри! — спас ситуацию Сандальф, вовремя подошедший к команде. — У кого-то они вьются, но сла-а-або! — Конечно же ты прав, — примирительно ответила Лиднер. — И в Соколе сейчас есть изюминка. Он прелесть. — А-абсолю-ютно верно! — хохтнул Гойен. — А итог будет ещё более прелестный! Много малюсеньких кудряшечек, ха-ха! Как у барашка! — Всё, прекратите! — прервал их Сокол, начиная от неловкости грызть ногти. — Мы задержались из-за всего… — Он прав, — вмешался Делеан. — Мы тратим время впустую. — Тебе нужно было сделать косички! — настоял Сандальф. Делеан вздохнул. — Обойдусь. — Как жаль! Надеюсь, когда-нибудь ты согласишься! — Сомневаюсь. Не переставая спорить между собой, Делеан и Сандальф сели по лошадям, а следом за ними — Медея и Сокол. В конце концов, Делеан сдался и замолчал, однако это не утихомирило Сандальфа, которому не нужен собеседник, чтобы разговаривать. К прискорбию всех троих, у него отлично получались и монологи.

***

— Вы слышите? — осведомился озадаченно Делеан. Медея, Сокол и Сандальф навострили уши. И если сначала они различали посторонние звуки, не представляющие никакого интереса, то потом появилось что-то выделяющееся. То, что не могло существовать при нормальных обстоятельствах в природе. — Плач! — ахнул Сандальф. — Плач? — Наёмник растянул долгое «Э-э». — В смысле… Я не понимаю? — Он детский, — добавил Делеан. — И исходит как раз… оттуда. Он остановил лошадь и показал на разветвление, где дорога менее натоптана. Судя по всему, по ней не ходили прилично долго, и она заросла. — Тогда нам нужно как можно быстрее помочь! — нетерпеливо выкрикнула Медея. — Вдруг это и правда ребёнок? — Могут быть и кормители, но навряд ли, — заявил Делеан, которому с каждой минутой становилось всё более некомфортно. — Только не говори, что они издают детский плач. — Сокол поджал губы, ему тоже не нравилось, к чему всё шло. — Это особи, которые только и умеют, что пародировать детский плач. Этим они и привлекают внимание. Так что да, Сокол. Я это и говорю. — И почему ты уверен, что это не они? — Наёмник с вопросом изогнул бровь. — Я не уверен. Я предположил. Это не их местность. И время суток для них не подходящее. Они охотятся ночью. К тому же встретить их нынче — редкость. — Просто изумительно. Если есть вероятность, что это… нечто может нас прикончить, то предлагаю проигнорировать и пойти дальше. — Сокол! — Медея жалела, что не могла стукнуть его по голове. — А вдруг там и правда ребёнок? — Что ребёнок будет делать один? В глуши? Это как минимум небезопасно! — Он мог спасаться, — пояснила Медея. — Мог попасть в передрягу. Куча вариантов! — Сущий! Медея! — Сокол! — А давайте посмотрим! — засмеялся праведник, не видя ничего плохого в том, чтобы пойти и проверить. — Сандальф! — одновременно выкрикнули Медея и Сокол. — А? Это же интересно! — Я согласна! Я настаиваю! Мы можем хотя бы убедиться, — попыталась говорить убедительно Медея. — Я не буду нормально спать: моя совесть замучает меня. Пожалуйста, не будьте бесчувственными! Не дожидаясь, пока другие начнут шевелиться, Делеан молча повернул лошадь. Если он хотел намеренно предстать перед Медеей заботливым и неравнодушным нивром, то у него это вышло просто отлично. — Спасибо. — Лиднер крепко обняла со спины остолбеневшего Делеана. — Ты не представляешь, как я тебе благодарна. — Это… малое, что я могу для тебя сделать. — Ты ошибаешься. Я понимаю, как тяжело, когда всё идёт не по плану. И мне очень жаль, что из-за меня ты откладываешь нашу основную цель на потом. — Всё хорошо, ирис. — Спасибо… ещё раз. — Она улыбнулась и чмокнула Делана в щёку, отчего тот сразу же покраснел. Замыкая вереницу, Сокол вяло следил за дорогой. Он не имел ни малейшего понятия, реальный это ребёнок или тот самый загадочный кормитель, однако оба варианта его не особо прельщали. Нет, он желал помочь пострадавшему человеку, и всё же риск напороться на проблемы останавливал его от необдуманного геройства.

О, неужели кто-то взялся за голову! Надо будет занести это событие в праздники, чтобы люди знали о существовании такого остолопа, как ты.

— О, да заткнись ты.

Нет-нет, так неинтересно.

— А мне очень интересно. — Сокол ударил себя по виску. — Так что иди ты в задницу, идиот.

Так диалог заканчивают только недальновидные существа. Впрочем, о чём это я вообще…

— Ты снова общаешься с самим собой! — заметил праведник. — Ну-ну! Ха! Иногда Сокол проклинал наблюдательность Сандальфа. А ещё его любознательность. И отсутствие такта. Гойен бессовестно лез в чужие дела и не задумывался, что это неправильно. Для него не существовали чужие границы, и он, сам того не ведая, часто давил на больное. — Я не ты. Я не общаюсь, духи дери, с неодушевлённым предметом. — Ха-ха, для других нет разницы!

Солидарен с этим высокоинтеллектуальным человеком. Для всех ты безумец.

— Ради Сущего, заткнитесь вы оба! — потребовал Сокол. — Я не выношу ваши противные голоса. — Мы общаемся вдвоём! — Представь себе, мы общаемся втроём! Передай ему привет, Сандальф! Ахерон, ты тоже! — Привет! — присоединился к игре Сандальф.

Всего ужасного.

Сокол смачно ударил себя по лицу. — Я несерьёзно… Плач, до этого привлёкший внимание, перерос в жалкие всхлипы. А затем и вовсе в бульканье, словно человек захлёбывался собственной кровью. Эти звуки были устрашающими, и Медея, не понимая, что творится, задрожала. Её воображение рисовало неприятные и тошнотворные картинки, от которых она не могла избавиться ни одним положительным воспоминанием, блекнувшим на фоне кошмаров. — Мне страшно… — поделилась переживаниями Медея. — Так полагаю, это точно не кормитель. — Не время для шуток, Сокол! — Так я же и не шутил… — оправдался наёмник, глядя на напряжённую Медею. — Делеан, быстрее! — скомандовала Лиднер. Лошади перешли на галоп, правда, за следующим поворотом пришлось резко затормозить. — Сущий… Маленькая девочка, держащаяся на последнем издыхании, приобнимала мужчину и пыталась привести его в чувства. Только это было безнадёжно, и сам ребёнок, понимая тщетность своих усилий, вскоре перестал его тормошить, дабы сохранить свои немногочисленные силы. Спрыгнув так быстро, как это возможно, Медея со всех ног ринулась к девочке. Та, увидев новых людей, немного приободрилась и постаралась подняться, однако её руки так сильно тряслись, что она повалилась обратно на землю. — Ма… ма… Лиднер подхватила голову девочки, — лет пяти максимум, — и положила её на свои колени. Зелёная радужка почти не виднелась в её чернеющих глазах, из которых по щекам стекала вязкая кровь. У мужчины, глядящего мёртвым взглядом перед собой и держащего даже после кончины мешок с пожитками, были ровно такие же симптомы, за исключением кожи. Если у ребёнка она привычно человеческая, то у него — синяя, почти фиолетовая. И её усыпали тёмные вкрапления, разбросанные хаотично. — Эй-эй, малышка, всё хорошо. Всё будет хорошо! Ребёнок потянулся костлявой рукой к Медее, и та сразу же перехватила её и прижала к себе. — Я… я хочу… домой… — Ты обязательно попадёшь домой… Только потерпи… Пожалуйста! Подбежавший Делеан осмотрел труп мужчины, затем — девочку без единого шанса на спасение. Её и без того безжизненные глаза тускнели, а на коже появлялись неровные линии — как вены, проходящие по всему телу. — Медея… — Придумай что-нибудь, Делеан! Ты же знаешь! Ты должен знать! Ребёнок, сделав резкий вдох, замер с открытым ртом. — Малышка? Медея потрясла девочку, но её трупу уже было всё равно на мирские проблемы. — Ирис, — Делеан положил ладонь ей на плечо, — мы бы не смогли им помочь. Лиднер настойчиво вытерла подступившие слёзы. Да, ей действительно неизвестна судьба этих людей, особенно ребёнка. Она для них проходящий мимо человек, как, собственно, и они для неё. Медея не виновата в их смерти. Никто не был. Однако горечь, оставшаяся от произошедшего, ощущалась слишком сильно, чтобы не придавать ей значения. — Да... Да. Я… я просто не ожидала, что она назовёт меня «мамой». Только представь, о чём она думала, когда умирала. Она хотела домой… и материнской теплоты… — Не развивай эту тему, — посоветовал Делеан. — Так будет лучше. Сокол, выглянув, здраво оценил последствия и понял одну простую суть: молчать. Если он ляпнет, а перед этим не подумает, то определённо расстроит Медею ещё больше. А кому это надо?

Они умерли неестественной смертью. Я чувствую постороннюю силу…

И всё же отмолчаться не получилось. — Ахерон говорит, на них не нападали. — Нелепо предполагать, что на них напали, — подтвердил Делеан. — Я не знаю ни одно существо, которое убивало бы... так. — О, мистер умник, снова ты за своё. — Что с ними тогда произошло? — спросила Медея. — Это… болезнь?

Только если наложенная как проклятие. Дотронься до ребёнка.

— Э-э, сейчас. Мне тут нужно… Сокол присел на корточки рядом с Лиднер и коснулся плеча девочки. Озноб, пробивший его моментально, сменился на множество болевых ощущений в груди: начиная от сотни иголок и заканчивая невыносимой тяжестью, из-за которой стало практически невозможно дышать. Сокол одёрнул руку и повалился на землю. На коже ребёнка, именно в том месте, где он дотронулся, остался след от его пальцев. Тёмные вены и вовсе обошли этот участок.

Дух. И весьма сильный.

— Сокол? — Медея с беспокойство обратилась к наёмнику. — Что ты узнал? — Я…

Они умерли от духа. Однако поблизости нет его остаточного присутствия, а оно должно быть, если использовалась столь безобразная техника для убийства.

— Их убил дух. — Неожиданно. — Делеан в задумчивости поднёс палец к губам. — Все духи давно заперты. — Ха-ха, какое спорное утверждение! При необходимости духов можно призвать! — добавил лепту Сандальф. — Но тогда, увы, ты лишишься души, а он будет злорадствовать и жить! — Таким образом невозможно освободить абсолютно всех духов. Он должен обладать достаточной силой, чтобы прорваться сквозь защиту, — рассудил Делеан. — Ну или, как вариант, он избежал Тюрьмы и остался в нашем мире. — Этого духа могли запереть в артефакте! Распространённая практика, но такая дикая! Кому понравится сидеть в какой-то штуковине? Никому! — с чувством выкрикнул Сандальф. — Мне точно, такому ослепительно красивому, не понравилось бы торчать в темноте. Бр-р!

В его словах есть логика. Дух может быть запертым и при этом бодрствующим. А если рядом есть… Хм. Они откуда-то пришли. Обрати внимание на следы. Они относительно свежие.

— Ахерон утверждает, рядом должны жить люди. — Деревня? — спросил Делеан. — Он предполагает, дух кого-то поработил? Или нашёлся ещё один счастливчик подобно тебе?

Этот дух остаётся ничтожеством по сравнению со мной. Это же касается и его носителя. Так что нет, ни о каком сотрудничестве тут не может идти и речи. А вот порабощение — вполне логичный вариант.

— Чтобы не гадать, давайте просто проверим, — не решаясь передавать этот заумный бред, сократил Сокол. Медея, уложив ребёнка рядом с мужчиной, задумалась над тем, что их необходимо похоронить. Тела на открытом воздухе сожрут хищники, в худшем случае — они будут лежать нетронутыми, вонять и разлагаться. По отношению к умершим это аморально. Однако у них не имелось ни лопаты, ни любого другого приспособления, чтобы выкопать могилы и похоронить более-менее цивильно. Что же тогда делать? Бросить? — Медея, — мягко позвал её Делеан. — Я могу предположить, что ты планируешь сделать. — Они… не заслуживают этого… — Кстати, мы можем обратиться за помощью к другим людям. — Сокол взглянул на трупы, скривился — выглядели они уродливо. — Типа… навряд ли они откажутся, да? — Отличная идея, — похвалил Делеан. — И она может сработать. Медею мало устраивал исход, когда они, пускай и на время, оставляют тела неприкрытыми. Но они не могли сейчас сделать ничего существенного для семьи, кроме как обратиться за помощью к посторонним. — Хорошо. — Медея сжала пальцы в кулаки, испытывая к себе злость. — Тогда мы поступим так. — Они не должны были много пройти. Значит, — смел предположить Сокол, — они живут поблизости. — Не имеет значения. Мы всё равно разберёмся, — твёрдо заявила девушка. Наёмник, не видя смысла возражать, пожал плечами. Решительная Медея отчасти его пугала, и спорить с ней себе дороже. Рассевшись обратно по лошадям, они рысцой поскакали по витиеватой и заросшей дороге. С каждым небольшим поворотом она была менее проходима, будто кто-то намеренно не пускал их дальше, поэтому все коллективно решили спешиться — это мало чем помогло. Возможно, сказывалось обычное напряжение от неизвестности. А, возможно, всё дело в ощущаемой нутром посторонней силе, изрядно им мешавшей. К тому же изменялась и природа. Она становилась мрачнее и визуально — агрессивнее. Небо, сначала безоблачное голубое, плавно перетекало в тёмно-фиолетовое. Деревья, тянущиеся раньше ввысь, сгибались под невиданной тяжестью, а листва на их чёрных ветках давно превратилась в труху. Отсутствовали даже звуки, будто всё здесь давно умерло. Неожиданно, после очередного шага, резкий импульс прошёлся по всему телу. Сердце, застучавшее как бешеное, готово было вырваться из клетки рёбер, и Сокол, опасаясь, что это действительно может произойти, прижал ладонь к груди. — Вы тоже это уловили?

Вы перешли границу. Он великодушно разрешил вам. А ещё, боюсь, вы больше отсюда не выберетесь, пока не разберётесь с источником. Как жаль.

— Границу? — переспросил недоумевающе Сокол. — В смысле не выберемся? А как же та семья?..

Граница между нормальным миром и «сгнившим». Теперь вы во владениях духа, и он, очернив близлежащую землю, где-то явно спрятался. Кого-то он выпускает, кого-то нет — чисто вкусовщина. Прекрасно понимаю его, я делал почти аналогичным образом.

— Сокол? — Медея, озадаченно поправив рыжие прядки, обратилась к наёмнику. — То, что сейчас произошло, это что-то вроде вспышки чужой силы. А ещё мы тут застряли. Поздравляю. — Что ты имеешь в виду под «вспышкой чужой силы»? — задал резонный вопрос Делеан. — Я знаю! Я! Я! Я! — вмешался Сандальф. — Дух сказал ему по-другому! Про владения, ха! Как не стыдно не договаривать! — Я пытался изъясняться понятным языком… — оправдался Сокол. — Но в итоге стало ещё непонятнее! — поцокал праведник. Сокол недовольно закатил глаза. Как никогда ему хотелось заставить Сандальфа заткнуться и не выпендриваться своими удивительными познаниями. — Что значит «владения»? — спросила у Гойена Медея. — О-о-о, это особое ограждённое место, которое значит, что запертый дух пробудился! И он жаждет с нами встретиться! — Он тут сильнее? — На лице Медеи отразилось удивление, а затем страх. — Опаснее? Сандальф протянул долгое «Хм». — Зависит от мно-о-огих факторов! Наличие источников для поглощения, — он согнул один палец, а затем сразу второй, — его первоначальная сила, время паразитирования… — Что ж… праведник рядом, — сказала Лиднер, — очень полезный член команды. — Я тоже полезен, — буркнул Сокол. — Просто зачем знать то, что не имеет никакого смысла. — Для общего развития! — Да брось. — Сокол отмахнулся. — Пока мы не увидим напрямую духа, мы можем только догадываться, что он из себя представляет. — Какой же ты бука! — Сандальф показал язык. — Так хочешь всех нас прикончить? — Тебя сейчас — да. — Все полезны, — прервала их Медея, не желающая тратить время на препирательства. — Но перестанете ими быть, если не успокоитесь. Сокол фыркнул. Больно ему надо спорить с Сандальфом, которому лишь бы покрасоваться и унизить наёмника. Несомненно, Сокол немного преувеличивал, когда говорил об унижении в свою сторону, однако невыносимо раздражало, что его без причины поправляли и обвиняли в специальном утаивании какой-либо информации, якобы способной им помочь.

И всё же признай, что ты мог точь-в-точь передать мои слова.

Делеан, слушая команду вполуха, попытался повернуть назад, выйти из западни, однако нечто невидимое, подобно стене, не позволило ему воплотить в жизнь задуманное. — Замечательно. — Ха-ха! Мы же за-а-аперты! Но ничего, вам повезло, что с вами есть я! — Сандальф показал на себя пальцем. — Я одолею любого духа!

Как высокомерно.

— Зря я всё это начала... — Медея, задрожав, обняла себя в надежде как-то обезопасить. — Нам не стоило сюда идти! Это слишком опасно! Я как всегда не думаю! Сущий, за что! — Ну... — начал Сокол. — Иногда мы принимает ужасные решения. Но пока мы вместе, у на всё получится, если, конечно, наш уважаемый праведник не оплошает. — Эй! — Если мы в ловушке, значит, будем двигаться дальше. — Делеан вышел вперёд, как предводитель, стремящийся защитить остальных и принять, если понадобится, весь удар на себя. — Нельзя медлить. Атмосфера, до этого и без того невесёлая, после перехода границы стала ещё более угнетающей. Для более сильного чувства безысходности не хватало, чтобы на голых деревьях висели трупы, а земля была окроплена кровью. Впрочем, в полной мере хватало и её неестественного фиолетового оттенка, который во мраке смело можно принять за багряный. Тёмное небо устилали чёрные тучи, и о нормальном свете приходилось только мечтать, при этом всё равно получалось хоть и заторможенно, но видеть и различать объекты. По сравнению с Соколом, Делеаном и Сандальфом, Медее — особенно жутко. Она не отличалась трусливостью, однако разыгравшееся воображение делало своё дело, и теперь Лиднер внимательно всматривалась в надежде найти где-то подвох. Или опасность. Хоть что-то! Она не сомневалась: Сокол тоже пытался храбриться, и, может, у него это получалось чуточку лучше, чем у неё. Делеан же, невзирая на своё вешнее хладнокровие, наверняка также переживал. Он никогда не был тем, кто ничего не боялся. Правда, у него неплохо получалось маскировать свой страх. Это очень помогало, по крайней мере, Медее, чтобы успокоиться. Она глядела, как смело держался Делеан, и верила, что он защитит их от любых опасностей в мире. Что касается Сандальфа, то внешне он никак не поменялся. На лице Гойена оставалась такая же улыбка, если не более широкая. Он не боялся, а, наоборот, желал как можно быстрее столкнуться с духом, воочию лицезреть, что тот из себя представлял. Это вполне в его стиле. Деревушка, до которой они наконец добрели, находилась в более плачевном состоянии, чем лес, скрывающий её. Одинокие деревянные дома выглядели чужеродно и заброшенно без людей, а тишина, охватившая это место, была могильной. Если здесь кто-то и жил, то уже давно умер. В голове Сокола снова возник вопрос: как же всё-таки смогли выбраться мужчина и ребёнок? Может, они неудачно проходили мимо? Тоже на кого-то наткнулись, забрели в деревню и заразились? А уже после их зачем-то прогнали. Ну-ну. Какая же абсурдная теория. Делеан, открыв скрипучую дверь первого попавшегося дома, осмотрел, не заходя внутрь, скудное убранство: некоторая мебель разломлена, другая — небрежно валялась на полу, как при погроме. Пугающе. — Здесь никого. — Совсем? — Медея выглянула из-за плеча Делеана. — Ого. — Нет даже трупов. — Кошмар…

Я чувствую «призрачный хвост», принадлежащий этому духу.

— Если духа изначально заперли, то он должен быть спрятан в наименее многолюдном месте. — Сокол обошёл Медею и Делеана и направился дальше. — Наверное.

Как правило, нас запирают в артефактах, а артефакты пытаются спрятать так, чтобы ни один любопытный не нашёл его. Поэтому ты прав.

— Тогда дома сразу отклоняются.

Конечно.

Сокол, оставив позади команду, изучавшую местность, перешёл на бег. Минуя все людские постройки, он совсем скоро добрёл до небольшого холма и шахты, ведущей вниз, в полумрак, освещённый слабым фиолетовым светом. — Это может быть его укрытием?

Лучшего места и не придумать, чтобы приманивать к себе людей и высасывать их жизни.

— Ты чувствуешь его силу?

Она здесь ощущается острее. К тому же глянь на освещение. Всё указывает на его нахождение именно в этом месте.

— Значит, это не шутки. — Сокол озадаченно прижал пальцы ко рту. — Не нравится мне...

Не только я знаю, где он. Не забывай: мы в его владениях, поэтому ему известно, сколько нас.

— Очень полезная информация, ага. Спасибо! Ты бы мог и раньше сообщить про эти тупые границы. А промолчал!

А что бы изменилось? Ничего. Всем плевать на моё мнение или твоё. Благодарить следует свою подружку и её дружка. Ах, да. Ещё праведника.

— Ты гад! — Сокол! — крикнула Медея, кажется, не очень довольно. Он развернулся к подбегавшей команде и виновато им улыбнулся. По строгому тону Медеи можно понять, что она была совсем не рада, как наёмник от них, ничего при этом не сказав, убежал. Вполне справедливо. — Что за догонялки ты устроил? — Вот тут… должен быть дух. — Указав на тёмную дыру, наёмник поджал губы. — По идее... Оправдание звучало нелепо. Но попытку Сокола зачли. Или нет. — Местечко мрачноватое! — Сандальф, приблизившись к шахте и сложив руки, как рупор, прокричал: — Эй! Неуважаемый дух! Схватив Гойена за плечо, Сокол развернул его к себе. — Какого ты делаешь? — Проверяю! — Сандальф похлопал наёмника по голове. — Глупышка! — Что за… — Сокол, отойдя от праведника, коснулся макушки и наткнулся на хвостики, которые до сих пор так и не убрал. — Вот же ж… — Значит, это то самое место, где он обитает. — Делеан наклонил голову набок. — Если кто-то хочет остаться, то, прошу, оставайтесь. Он намекал Медее, чтобы та не рисковала своей жизнью зря. Это была опасная операция, представлявшая реальную для них угрозу. Дух, расположившийся в недрах земли, погубил всю деревню, его сила, достоверно неизвестная, изменила всю реальность. Может, монстр не являлся таким же могущественным созданием, как дракон, однако для простых людей он подобен Сущему, распоряжающемуся смертными жизнями так, как заблагорассудится. Никто не рвался спускаться к нему — печальная истина. Только вот уже поздно идти на попятную, ведь их никто отсюда не выпустит. — Мы будем вместе, — решительно ответила Медея и выставила свою руку вперёд. — И мы вместе победим этого проклятого духа, который посмел сотворить весь этот ужас. Сокол первым положил свою ладонь на маленькую ладонь Медеи. — Вместе. Делеан повторил за Соколом, накрыв его руку своей. — Вместе. А следом за ним — и Сандальф. — Вместе! Четыре руки взметнулись вверх. Это маленькое обещание, что они будут рядом вне зависимости от происходящего. Они будут оберегать друг друга до последнего. И они ни за что не отступят. — Погнали! — заявил Сокол, распустив несколько убогих хвостиков, изрядно напрягавших и стягивавших кожу. Как только они оказались внутри, выход заградила склизкая стена, напоминавшая внутренние человеческие ткани. Она дышала, извивалась, и это вызывало ещё больше омерзения.

Он предвкушает ваше появление. А я очень сильно хочу его поглотить.

— Гадость… Интересно, если порезать и зажарить, будет вкусно? — Не смешно, Сокол! — осудила Медея. — Я знаю… Но проблема в том, что я очень хочу есть. — Можно попробовать порезать! — поддержал безумную идею Сандальф. — О нет, я резко передумал. Внутри шахты висевшие на стенах факелы горели тусклым фиолетовым огнём, толком не освещающим страшный коридор. Они затухали, когда команда проходила мимо, из-за чего позади не оставалось ничего, кроме сплошного и непроглядного мрака. На неровном полу прорастали жирные щупальца, пульсирующие так же, как и стена, закрывшая выход. Они не двигались, не преграждали дорогу, но подавали признаки жизни, заставляя людей и нивра паниковать. Что-то капнуло на кожу Сокола, и он пронзительно взвизгнул. — Что такое?! — откликнулась сразу Медея, ожидавшая нападение отовсюду. — А-а-а! — Сокол! — Она потрясла его. — Что случилось? — Всё хорошо! Это вода… наверное… или кровь… Пф, подумаешь, кровь… Всё… твою ж… Я чуть не помер. — Сущий, пожалуйста, Сокол, не пугай так! — Если бы я мог не пугаться, я бы обязательно не пугал себя и вас, Медея! — Я знаю, что ты прав! — Она крепко взяла его за запястье. — Знаю! Они вышли в полную темноту, где коридор перерастал в огромное свободное пространство. Все факелы погасли, больше не наблюдалось ни единого источника света. Стояла гробовая тишина, за которой отлично прослушивались быстрое сердцебиение и собственное судорожное дыхание. И не только своё. Сокол зажмурился. Это напоминало ему первую встречу с Ахероном, его попытки завладеть человеческим телом и неописуемую жуть, нагоняемую духом словами и различными манипуляциями. Он не представлял, на что способен этот монстр, что вообще могли сделать духи с обычным живым существом, как могли его пытать, прежде чем поглотить. Сокол не стремился об этом думать. Старался. Только кровавые картинки, появляющиеся в его голове, были другого мнения. — Знаете, я всё же хочу есть… — пропищал наёмник. Яркие белые глаза, несколько десятков, неживые и смотрящие прямо в душу, — одновременно вспыхнули и устремились на гостей, пожаловавших сюда, в оплот безумия и смерти. Пространство озарил фиолетовый всполох, задержавшийся в воздухе, и стало ясно, кому принадлежали глаза. Это были люди. Их порванная, изгвазданная в крови и грязи одежда оголяла фиолетовую кожу, на некоторых участках тела виднелись кости, у кого-то в груди зияла огромная дыра, а за ней — почерневшие внутренние органы, из которых сыпались опарыши. Многие двигались со свёрнутой головой или вовсе — без рук. — Ну и запашок! Сандальф оказался прав. Смердящий запах разлагающихся трупов забивался в нос, вызывал тошнотворные спазмы. Хотелось убраться отсюда как можно скорее, на свежий воздух. Дышать было невозможно. — Новые существа…— заговорили голоса, принадлежащие разным людям, но сливающиеся в один грозный и насмехающийся. — Новые… новые… ха-ха-ха-ха! Вы будете моими! Моими!

Странно. Я не узнаю его.

— А когда вы станете моими… Ха-ха-ха-ха! Когда вы станете моими, я дам вам вечное успокоение! Я буду снимать с вас лоскут за лоскутом, ха-ха-ха-ха! Буду пожирать… чтобы вы стали моей частью! Чтобы мы слились с вами воедино!

Склонен считать, он настолько ничтожен, что даже я не в курсе, кто он. Но у него высокое самомнение. Пожалуй, именно поэтому его решили запереть здесь. Может быть, даже другие духи.

— Вы мои! — самодольно изрёк голос. Люди зарычали и бросились гурьбой на команду. На их руках вместо привычных человеческих пальцев прослеживались длинные, чёрные когти, способные с лёгкостью разорвать любую плоть. В их ртах находились пожелтевшие заострённые зубы, которые могли прогрызть и оторвать кусок мяса. Несколько накинулось на Сокола, не успевшего достать как назло застрявшее оружие. Он панически прикрыл голову, защищая своё слабое место, и вместо того, чтобы почувствовать боль, он услышал громкий рёв и шипение со всех сторон. Сандальф, с мечом на перевес, держал перед собой священный знак Пристанища, от которого полусгнившие трупы шарахались, как от огня. — Твою ж мать! — ругнулся Сокол, успевший попрощаться с жизнью. — Твою ж… Медея и Делеан встали позади Сандальфа, пока тот удерживал позицию и не подпускал к себе врагов. — Ж-ж-жалкий человечишка! — пророкатал дух. — Твои драконы тебе не помогут! Сандальф рассмеялся. — Ха-ха, я мечтал применить эту штуковину по назначению! — Ты р-рано смеёшься! Я силён. Я сильнее тебя! Ты умрёшь! Ты станешь моим! Моим навсегда! Из каменного пола выросли толстые щупальца, мгновенно обмотавшие Сандальфа, агрессивно бьющего их Солнцем, и утащили резко вниз, под землю, захлопнувшуюся сразу после его исчезновения. Они не оставили после него ничего, будто и не существовало в этой убогой шахте праведника, у которого имелись реальные шансы расправиться со злобным духом. — Сандальф! — позвал его Сокол. — Где он? Сокол, ты видишь его? — Нет! — Соберитесь, — отрезвил их Делеан. — Иначе мы погибнем. Нивр отрубил головы людям, подбежавшим к нему близко в надежде цапнуть и прикончить. Медея, державшаяся ближе к Делеану, попала в грудь врагу, и это не убило его. Он озверел ещё сильнее, и тогда вовремя подоспевший нивр навсегда закончил его страдания. Сокол, сумевший наконец-то достать меч, действовал несколько неловко. Он промахивался, отталкивал от себя людей, чтобы те не напирали на него, и лишь иногда у него получалось срубать головы. Когтистая лапа задела его руку. Благо, это оказалась нерабочая левая, однако сильная боль заметно отрезвила его. Это не шутки. Опасность, окружающая повсюду, могла их действительно погубить. Сокол прикончил своего обидчика, затем мелкого озверевшего ребёнка и женщину, чья голая грудь вываливалась через порванное платье. Он защитил Медею, встал к ней спина к спине, чтобы было проще сражаться. Делеан присоединился третьим, но экстренно не хватало четвёртого — того, кто бы замыкал и делал эффективнее всю защиту. Враги тем временем окружали их. — Их слишком много! — с ужасом отметила Медея, чувствовавшая, как её начинало тошнить от смрада. — Сейчас не время сдавать позиции! — раздался как всегда уверенный голос Делеана. — Они нас оттесняют! — сказал Сокол. — Надо держаться!

Ты же видишь, что происходит. Воспользуйся моей силой, идиот.

И он подчинился. Рука, ладонь которой Сокол со всей силы впечатал в пол, вспыхнула ослепляющими фиолетовыми спиралями. Шахта задрожала, готовая обвалиться, а затем острые шипы выросли на местах, где стояли люди-монстры. Они пронзили их мёртвые сердца насквозь и подняли сгнившие тела достаточно высоко, чтобы одержимые трупы не посмели выбраться и снова напасть. Рёв исчез. Люди ослабли, сделались тряпичными. Неподвижными. Потусторонний фиолетовый свет исчез, погрузив пещеру в кромешную тьму. Медея, не веря в успех и победу, рвано выдохнула. — Это… конец? Сущий! — Я не знаю, — ответил поднявшийся на ноги Сокол — его клонило набок. — Зараза… Мне как-то не по себе. — Любая магия всегда забирает жизненные силы, — пояснил Делеан. — Тем более такая... сильная. Да, пожалуй. Она действительно сильная. — Я не об этом… Оглушающий крик раздался по всей пещере. Он был настолько громким, что поредевшей команде пришлось закрыть уши руками — они надеялись, что барабанные перепонки не лопнут. Из трупов, насаженных на шипы, вылетели кричащие в агонии души и воспарили, чтобы их засосало в себя фиолетовая субстанция, формирующая смутные очертания неподалёку от живых существ. — В тебе дух! — взревело это нечто. — В жалком человечишке дух, и он ему помогает! Какой абсурд! Кто этот мерзкий предатель?!

Скажи ему, что я прекрасно его слышу. И что он кретин похлеще тебя. Это необязательно передавать, если что.

— Да какой-то мудень по имени Ахерон, — фыркнул Сокол, отказываясь прибегать к ненужному пафосу, как любил Ахерон. — Ахерон?! Чудовище с пылающими глазами, создание из костей Праотца? Помогает тебе? Ха-ха-ха! Ты лжёшь! Ты ведь просто человек! Почему ты не умер?! Из субстанции выросли щупальца, снёсшие все шипы и врезавшиеся в пол совсем рядом с командой. Отскочив, Сокол ударился плечом о торчавшие камни. Это было его ошибкой. — Я хочу тебя, такого особенного человечка! — нетерпеливо прогремел дух. — Ты будешь трофеем в моей коллекции!

Только после меня.

Выросла новая стена, разделившая Сокола от Медеи и Делеана. Он кинулся к ней, и перед ним выросла новая. И ещё одна. — Сокол! — позвала его Медея. — Я в порядке! — Не-е-ет! Ты не в порядке! И не будешь, пока я не поглощу тебя! Щупальце обвилось вокруг талии Сокола и подняло его ввысь. Меч, который он до этого держал, со звоном упал на каменный пол. — Отстань от меня! Пасть чудовища была бездонной. Её украшало множество мелких и острых, как бритва, зубов, медленно крутившихся в разные стороны. Он мог без всяких проблем пожирать не только пачками людей, но и дробить камни. Для него не существовало никаких преград. Сокол схватился за щупальце и воспользовался магией, проевшей врага насквозь и высвободившей его из захвата монстра. Он упал на мягкое тело духа, тут же потянувшего человека к себе.

У него на одном щупальце корона, а в ней — камень. Если ты дотронешься, я смогу его поглотить.

— Каким образом, — хватаясь за всё, что угодно, чтобы выбраться, заорал Сокол, — я это сделаю?!

Я не знаю. Я же не управляю тобой.

— Ахерон! — Оскорбление произнести не удалось. Новое щупальце, схапавшее Сокола, потрясло его и впечатало в потолок, отчего у наёмника поплыло зрение и закружилась голова. Дух, противно засмеявшись, приблизил человека к своему маленькому глазу, а когда наёмник попал в него магией, взревел и резво закинул себе в пасть. Монстру не нравилось, что смертный считал себя всесильным. Его надо было проучить. Наказать за плохое поведение. Внутри духа чернота моментально поглотила Сокола. Его шею обхватили и сдавили, чтобы он открыл рот, и монстр сумел проникнуть внутрь, поработить и навсегда присвоить себе. Сделать трофеем. Марионеткой, умеющей изощрённо убивать.

Когда я сражался с драконами, я любил создавать магические перчатки с когтями.

Сокол словно тонул. Это была чёрная вязкая жидкость, где он задыхался и не мог никак двинуться. Щупальца духа пролезли в горло, а оттуда — ещё дальше. Они хотели добраться до сердца и забрать всю человеческую силу себе. Точнее, хотели захватить того, кто скрывался в Соколе. И это, к несчастью, у него отлично выходило. Дух обездвижил Сокола, свёл на нет борьбу и теперь питался его жизненной энергией. Она была слаще любой, куда более весомой. В ней обитала особенная мощь — то, что нужно, чтобы выбраться и покорить мир.

Они хороши тем, что концентрируют всю силу на руках — отличный способ, помогающий убивать огромных и неповоротливых драконов. Мне не приходилось даже напрягаться. Я был хорош.

Сокол, не соображая, о чём говорил Ахерон, закрыл глаза, когда внутри что-то окончательно треснуло. В одночасье ему стало так невыносимо тяжело, что всякие мысли потеряли для него смысл. Ещё чуть-чуть — и из него точно выйдет высушенный бесхребетный сосуд, подчиняющийся воле хозяина.

Меня прозвали «чудовищем с пылающими глазами», потому я всегда убивал с азартом. С наслаждением. Я горел этим. Я жаждал ощущать кровь этих глупых крылатых существ. Она питала моё эго. Мою силу. Моё могущество.

Мозг Сокола отключился, и мир для него превратился в отдалённое воспоминание: такое незначительное и пустое. Он в нём не существовал. И мир не существовал для него.

Поэтому я прекрасно умею убивать. А ты?

Дух-монстр взревел, когда лезвие, сделанное из особенного металла и прошедшее должную последующую обработку, распороло ему брюхо. Вместе с жидкостью, фонтаном потёкшей из него, выплыл и Сокол — не живой и не мёртвый. Его целиком покрыла, как эмбриона в животе матери, странная слизь, не вызывавшая ничего, кроме омерзения. — Совсем без меня ничего не можете! Ха! Сандальф закинул Солнце внутрь духа, надеясь, что тот не сможет так легко вытащить его из себя, и вырвал из Сокола щупальце, питавшееся человеком. Он подхватил наёмника и оттащил на безопасное расстояние. — Дух не может справиться с духом! Позорище! Закашляв и выплевав остатки монстра из своего организма, Сокол с трудом разлепил веки и почти ничего перед собой не увидел. Зрение было мутным, как будто до этого он специально залил что-то в свои глаза, чтобы ослепнуть. — С… Сандальф? — Неужели ты меня спутал с кем-то другим? — изумился праведник. — Я неповторимый! Я самый-самый, ха! — К-корона… — Наёмник указал куда-то наобум. — На щуп… щупальце… — Хочешь стать королём? Эгоистичные желания, ха-ха! Тогда я буду твоим верным советником! — Принеси… мне… — Будет исполнено, Ваше Величество! — Сандальф изящно поклонился. Он с привычной улыбкой ринулся на монстра и отрезал ему освящённым мечом очередное щупальце, которым дух собирался схватить Гойена. Неся серьёзные потери в конечностях, монстр с ненавистью зарычал: — Как ты выбрался, жалкий мус-сор-р?! Ты должен был умереть! Умереть! — О-о, это такая долгая история! — поделился со смешком Сандальф. — Её надо рассказывать в кругу друзей! — Я прикончу тебя! — М-м, нет! О-о-очень сомневаюсь! Достав длинную цепочку, покрытую шипами, с подвешенным на конце знаком Пристанища, Сандальф замахнулся ею и обхватил последнее живое щупальце, где висела корона. Солнце, разъедая духа снаружи и внутри, причиняло ему неимоверную боль. Монстр, полностью ослабленный, мог только раскидываться угрозами и беспомощно реветь. Потянув цепь на себя, Гойен безжалостно разрезал щупальце пополам. Корона, больше ничем не удерживаемая, упала, и он успел её поймать. — Ненавижу! Ненавижу! Умри! Дух-монстр изменил форму из непонятной субстанции в более продолговатую, чтобы схватить Сандальфа пастью и сожрать, как Сокола. Ловко увернувшись от него, праведник вприпрыжку побежал к валявшемуся наёмнику, а чудовище за ним, врезавшись неудачно в стену, без своего «сердца-короны» потеряло всякую оболочку. Оно распадалось и превращалось в жидкость, испаряющуюся в воздухе. — Держи! Снова открыв глаза, Сокол лицезрел перед собой улыбку Сандальфа и корону, о которой говорил Ахерон. — Ты… с-смог… Сущий! — Конечно! — активно закивал праведник. — Я красив и невероятно талантлив! Кто может передо мной устоять? — Помоги… пожалуйста. Сокол постарался дотянуться до Сандальфа, только его тело было настолько слабо и немощно, что он сразу сдался. Тогда Гойен сам поднял руку наёмника и направил его к камню на короне, где двигались красные волны, показывавшие, что заключённое существо живо и очень агрессивно. Артефакт тут же охватило фиолетовое бесконтрольное пламя, переметнувшееся молниеносно на Сокола, и Сандальфу пришлось отстраниться, чтобы не попасть под удар. Огонь не обжигал, он не проявлял никакой ненависти, не метался и не рвался, чтобы убить. Он охватывал тело Сокола, даже не кричавшего от боли, и быстро угасал, сливаясь воедино с человеком. Полностью исчезнув, он неожиданно вспыхнул с новой силой. Всё пространство озарил белый плотный свет, сквозь который ничего не проглядывалось. Теперь Сокол закричал. Это крик отчаяния и неверия, ненависти и презрения. Невыносимый, наполненный жалостью и болью. Слышать его было тяжело, ведь человек, которому он принадлежал, определённо испытывал агонию. Яркий свет наконец-то исчез, и шахта, освещаемая лишь тусклыми факелами, сделалась нелюдимой. Одинокой. Сокол, оказавшись на корточках, с ужасом посмотрел на кошмар, не похожий на иллюзию и галлюцинацию. Его левая рука, которой он всегда пользовался для пробуждения силы духа, выглядела уродливо. Висевшие на костях пальцев лоскуты мяса отрывались сами. Часть ладони со стороны мизинца, вплоть до локтя, была и вовсе без кожи и мышц. Он мог двигать и человеческими, и костяными пальцами, только последние не чувствовали того, чего касались. Они — мёртвы, и при этом в них плескалось что-то иное, более могущественное, чем в человеческих. Не кровь, а магия, дававшая им жизнь. — Что… Сокол повернул голову к Сандальфу, вокруг которого витала странная аура, и по его смешанной эмоции понял, что произошло что-то ещё, не менее дикое. Наёмник провёл по своему лицу и дрогнул, когда вместо кожи на одной половине чувствовались безжизненные и холодные кости. Привычного голубого глаза больше не было — на его месте белая точка и впалая, чёрная глазница, слишком некрасивая, чтобы существовать в мире, среди людей, не терпящих такого безобразия. Разорванная кожа на щеке, половина рта с открытыми зубами и без губ, а ещё целый отсутствующий кусок плоти на шее — именно таким стал Сокол, просто хотевший узнать, что здесь, в этой убогой деревушке, произошло. Который доверился Ахерону, ведущему его сюда, в это пекло. — Что ты сделал со мной!

Я ничего не делал.

— Ты меня изуродовал! Я теперь монстр! — Сокол вцепился в волосы, намереваясь их оторвать, желая причинить боль, убить себя. — Чудовище! Изгой!

Это сделал не я.

— Ты уничтожил меня, сраный ты кусок дерьма! Сокол схватил корону и бросил её со всей дури в стену. Она раскололась, а бесцветный камень разбился вдребезги. По стенам шахты пошли трещины, сломались стены, поставленные духом, и посыпались маленькие камни, означающие только одно — если не уйти, пещера похоронит здесь всё живое и неживое. Выбравшись из распавшегося заточения, Медея увидела Гойена, пытающегося поднять Сокола, держащегося за волосы — ни единого дурацкого хвостика больше не осталось. И, откровенно говоря, лучше бы они всё же не пропадали. — С… Сандальф?.. Тот, сумев поставить наёмника на ноги, быстро повёл его к Медее и Делеану. Невзирая на то, что Сокол опускал голову так низко, чтобы его не было видно, Лиднер заметила странности в его внешности. — Нас скоро завалит, ха-ха! — Нет. Надо выбираться! — скомандовал Делеан. Они бросились прочь из шахты. Большие камни появлялись на пути, и им удавалось их обегать. Позади также всё рушилось, навсегда погребая шахту, где заточили жестокого духа, убившего всю деревню с невинными людьми, навряд ли заслуживающими такой участи. Сандальф всё время подгонял Сокола, сильно отстававшего и спотыкавшегося. Он рисковал быть задетым обвалом, но праведник каждый раз вытаскивал его из беды. Если бы не он, то тут похоронили бы не только духа и жителей, а ещё и Сокола. Когда показалась улица, Делеан подтолкнул Медею, чтобы она первой выбралась и больше не находилась в опасности. Затем он выбежал сам, а за ним — Сандальф и Сокол. Как только они оказались за пределами шахты, она полностью разрушилась — к счастью для всех. Атмосфера на улице изменилась. Больше не было мрачного неба, несущего смерть, оно вернуло прежнюю голубизну. Земля и трава приобрели привычные оттенки, появились цветы, радовавшие глаз. Благодаря чистому и приятному воздуху наконец-то проще дышалось. Деревня и территория отныне не напоминали кладбище, где обитали только трупы. Теперь всё стало таким, каким было до появления духа, паразитировавшего на живых существах. — Слава Сущему. — Медея опиралась руками о колени и переводила дыхание после бега. — Мы выбрались. Я не верю, что у нас получилось. — Да, получилось, — отреагировал Делеан, изучающий наёмника. — Сокол? Что произошло, когда нас разделили? Медея мимолётом заметила руку, которую Сокол прятал, посмотрела на Сандальфа, выглядящего нервно. Заволновавшись, Лиднер подошла ближе к наёмнику, и тот от неё шарахнулся, как от заразы. — Сокол? Ты меня боишься? — Не подходи ко мне, Медея, — приказал Сокол. — Что случилось? Ты в порядке? — Ничего! — выпалил он. — Ничего не случилось! — Тогда почему ты… не хочешь, чтобы я к тебе подходила? Сандальф, что произошло? Гойен не ответил и отвернулся. Очевидно, он давал возможность Соколу самому всё рассказать. — Потому что я урод… Я урод! — Как ты можешь так себя обзывать? — озадаченно спросила Медея, теребя куртку. — Сокол, милый, что с тобой? Пожалуйста, скажи мне! — Посмотри на меня, Медея! Я ничтожество! Я монстр! — Ты не… Он поднял голову на свет, и Медея, поняв в полной мере, о чём он, замолчала. На живой половине лица отражались все эмоции, и Лиднер, слыша лишь своё сердцебиение, стало до щемящей боли в груди жаль Сокола, который был напуган, зол и разочарован. Мёртвая же половина не выражала ничего. Она принадлежала разложившемуся трупу, но никак не дышащему и говорящему человеку. Делеан, тоже дрогнув от вида Сокола, опустил взгляд, чтобы не смущать его пристальным вниманием ещё больше. Это — высшая степень проявления уважения. Медея осторожно взяла холодную руку Сокола, где наблюдались некрасивые костяные пальцы, и нежно накрыла её своей. — Ты не урод, — прошептала она. — Не смей себя так называть. — Если люди увидят меня… если они увидят меня, они убьют… а вдруг… вдруг я их убью, Медея? Кем я стал? Что я?! Скажите мне, кто я! — Сокол… Он отстранился, схватился за голову и опустился на колени. Его била мелкая дрожь, а к горлу подступала тошнота. — Я монстр, я монстр, я монстр! Я не знаю, что мне теперь делать… Что мне делать? Что мне, мать вашу, делать?! Сокол впился ногтями в своё лицо, в живую половину, и принялся себя царапать. Он хотел окончательно превратиться в чудовище, чтобы больше не существовало ничего, что напоминало бы ему о том, кем он был. И как он выглядел. Медея, присев рядом с ним, мягко перехватила его запястья и крепко обняла. Сокол, помедлив, прижался к ней и разрыдался. Может, он и выглядел слабаком в глазах команды, но сейчас ему на это глубоко наплевать. Следом за Медеей к объятиям присоединился Сандальф. И сразу же Делеан. Они не понимали его боль, однако они одинаково выражали Соколу поддержку и сочувствие. — Мы скрывали Делеана, думаешь, не скроем и тебя? — прошептала Медея. — Я не знаю… — Пожалуйста, верь мне. Я не знаю, как это исправить, но мы обязательно что-нибудь придумаем. Ты станешь прежним. Сокол хотел верить Медее, только это невозможно. Он не станет прежним. Больше никогда. Не имелось никакого способа, чтобы вернуть ему человеческие лицо и руку. Никто, даже драконы, неподвластны этой омерзительной магии духов. Навряд ли сами духи умели исправлять то, что натворили. Теперь он был таким — монстром. И ему придётся всю жалкую жизнь скрываться, чтобы его не сожгли на костре или не закидали камнями люди. Стоило ли это того? Нет. На обратном пути они прихватили из пустого дома лопату, надеясь закопать мужчину и ребёнка. Правда, на том месте, где они их оставили, не осталось никаких трупов — только безликий пепел, подхватываемый ветром. Делеан сделал предположение, что это специальная уловка духа, помогавшая ему заманивать добрых людей к себе и поглощать их. С ним все согласились. А Медея, восприняв ситуацию близко к сердцу, решила, что именно она — главная причина, из-за которой Сокол отныне будет страдать. Ведь если бы не её совесть, они бы не пришли на плач, не оказались бы в деревне. Всё было бы хорошо. А теперь всё было плохо.

***

Медея перемотала белой тканью шею и половину лица Сокола, дабы никто из посторонних не увидел его голые пугающие кости и неживую глазницу, горящую белым. Сандальф отдал ему перчатку — это поможет спрятать жуткие пальцы. Делеан помог откатить рукав куртки, чтобы целиком скрыть многострадальную руку Сокола. Теперь для всех он хоть и уродливый, но человек, с которым не особо удачно обошлась жизнь. Никто, кроме Медеи, Делеана и Сандальфа, не знал правду, и пока имелась возможность скрывать её — они будут это делать. В конце концов, что ещё им оставалось?