Сокол. Пылающий туман

Сидеть в полной темноте, вдали от разведённого лагеря, единственная для него услада. Ему не хотелось пересекаться с кем-то живым, кто обязательно бы обратил на него внимание, стал бы неприкрыто пялиться и задаваться вопросами: что произошло с этим парнем? Почему он так уродлив? Сокол боялся людей — им не нужно давать повода, чтобы начать унижать, кидаться предметами и ненавидеть. Их натура — слишком нежная, и внешние безобразия для них сродни ожившему кошмару. Дети, невинные создания, полные искреннего любопытства, плачут, когда видят некрасивого человека, и матери прячут своих малышей, с презрением смотрят на того, кто довёл их ребёнка до истерики, и проклинают. Осуждают. Желают всего самого худшего просто за то, что жизнь сделала из неудачливого человека урода. Изгоя. Но разве они знают, что с ним произошло на самом деле? И разве они захотят узнать его историю? Нет. Им будет плевать. Плевать будет всем. Никому нет дела до чужих страданий, ведь люди привыкли погружаться в себя, концентрироваться только на своих проблемах и не обращать внимания на происходящее вокруг них. Сокол со злостью схватился за волосы, и с «живого» глаза невольно потекли слёзы. Рвущийся наружу крик беспомощности заглушить было сложно, однако он сумел. Сумел справиться с вулканом эмоций, окатившим сильным ознобом. Он надеялся, его не слышали, что никто не стремился сюда прийти, утешить Сокол отчаянно верил, команда занята более насущными делами, ибо, откровенно говоря, он не имел ни малейшего понятия, какие слова могли вернуть ему смысл, избавить от скорби по своим умершим мечтам, вызывавшим теперь только опустошение и разочарование. Сокол лишился не только нормальной внешности, а ещё шанса после всего вернуться в прежнее русло. Зажить нормально. Как все. Теперь он никогда никому не будет нужен. От него начнут шарахаться. Его станут ненавидеть.

«Уродство», которое вы, люди, привыкли приписывать тем, кто внешне отличается от вас, вовсе не является таковым. Это особенность, только и всего.

— Заткни свой поганый рот, — прошипел Сокол.

Мы же, духи, привыкли быть такими «особенными». Это наше реальное тело. Теперь и ты, Сокол, на собственной шкуре сможешь ощутить, как люди боятся тех, кто просто отличается от них.

Сокол закрыл уши, отказываясь слушать этот бессердечный бред, пробуждающий в нём ещё больше злости. Он не мог поверить, как с ним обошёлся Ахерон и, что более возмутительно, как он продолжал себя вести, будто ничего не произошло. Дух его наказывал? Стремился сделать похожим на себя? И ради чего? — Ты должен был мне сказать… Должен!

Знаешь, у нас нет особенной любви друг к другу, как это бывает у вас, людей. Или у драконов. У всех «добрых» существ, имеющих «сердце». Но, поверь, любой бы согласился, мы сделали одолжение, когда поглотили этого духа. К счастью, выживает сильнейший.

Сокол, не воспринимая столь жестокую правду, замотал головой. Неважно, что они сотворили. Имело значение лишь то, как подло поступил Ахерон, забывший о простом сотрудничестве. Если они были заодно, то дух обязан согласовывать с ним свои планы, в которых так или иначе замешан Сокол. Только так получится выжить. А иначе это не партнёрство. Это — извращённая на него пародия, и она не нужна Соколу, уставшему, что Ахерон изучал каждую мысль человека, каждую фантазию, всё, а он — ничего. — Мы договаривались, эгоистичная ты мразь, что мы будем заодно. Ты забыл?

Ты не имеешь никакого права называть меня так.

Прикрыв рот, Сокол рассмеялся. Если Ахерон вспомнил о своих правах, то это серьёзно. А вспомнил ли он, когда поглощал силу духа и тешил своё самолюбие, что у человека они тоже есть? А ещё планы и какие-то стремления. Думал ли он хоть капельку о том, как могла повлиять новая сила на смертное тело, с лёгкостью разрушающееся под чужой мощью? Навряд ли он вообще хоть когда-то соображал. — Я имею полное право называть тебя так, как мне вздумается. Ты свинья, Ахерон. Ублюдок! Маленький мерзкий дух, который возомнил себя сильнее, чем он есть на самом деле. Ты не исполняешь нашу договорённость. Ты забыл, что мы теперь одно целое. Заодно!

Я советую тебе заткнуться.

— Я не собираюсь затыкаться, когда ты, отродье, смеешь меня игнорировать и не воспринимать всерьёз! Я не марионетка, чтобы использовать меня!

А кто ты тогда, Сокол? Ты всегда был никчёмной марионеткой, ты бегал сначала на поводу у одного, потом у другого, а затем — у третьего. Ты безвольная кукла, ты слаб. Ты приносишь всем неприятности. Твоё существование — несёт смерть для твоих близких. Вспомни Орла, приютившего тебя после улицы и давшего кров. Своих неблагодарных друзей, которых ты прикончил.

Замерев от шока, Сокол поразился, какие нечестные приёмы использовал Ахерон в попытке доказать свою истину и затоптать человека ещё сильнее в грязь. Это так унизительно, так правдиво, что стало тошно. — Нет. Ты не можешь… Хватит! Очевидная провокация породила реалистичные картинки, воспоминания — их хотелось затолкать куда подальше и навсегда забыть. И это получалось, пока снова не всплывало. Пока Ахерон не начинал им манипулировать, припоминая старые грешки.

Вспомни жалкого Стриго, всегда так открыто доверявшего тебе. Вспоминай, Сокол. Думаешь, в их смерти виноват кто-то, кроме тебя? Нет. Ты и только ты — причина своих страданий. Кого ты убьёшь следующим? Медею? Или праведника? А, может быть, нивра?

Сокол импульсивно вскочил на ноги и ударил кулаком бедное дерево вместо того, чтобы накричать на Ахерона. Его движения были хаотичными и яростными. Он разбивал костяшки в кровь, и бедная перчатка, прежде скрывавшая его костяные пальцы, разодралась. К сожалению, физическая боль заглушала душевную. Увы, весьма временно.

Ты убогий человечек, Сокол. Маленький. Хрупкий. Брошенный в детстве теми, кто поклялся тебя любить. Думаешь, если тебя оставили родные мать и отец, то ты нужен кому-то? Ха! Это так смешно.

— Ты тварь! Зачем ты это говоришь?! Чего ты добиваешься?!

Возможно, я тварь. Но именно я почему-то вынужден напоминать тебе, что ты не лучше меня. И я, в отличие от тебя, не стремлюсь, чтобы ты сейчас доводил себя до трясучки. Я сказал тебе правду, а ты как всегда воспринял всё близко к сердцу. Как грустно.

Кулак, окутанный магией, снова попал в дерево и прошёл насквозь. Место, с которым соприкоснулась сила духа, сгнило и почернело, а по коре побежали чёрно-фиолетовые линии, убившие, как только добрались до листвы, всю жизнь и превратившие в труху, осыпавшуюся на голову человека. Сокол ударил ещё несколько раз, и дерево, больше не имея должной опоры, всё сгнившее и неживое, повалилось на землю. При столкновении оно превратилось в безликую пыль. Тяжело дыша, Сокол снял перчатку и выкинул. Он осмотрел ладонь, где три костяных пальца были абсолютно целыми, когда как на человеческой стороне присутствовали кровоточащие ссадины от ударов, медленно заживавшие. Из-за дискомфорта, усилившегося так некстати, появилось стойкое желание избавить себя от этой неправильной руки.

Тебе полегчало?

Нет. Стало только хуже. Ему хотелось отрубить конечность, чтобы она не выделялась. Сокол не ощущал себя в собственном теле комфортно, он словно чужак, попавший не на ту территорию. Сначала это чувство возникало из-за Ахерона, норовившего стать полноправным хозяином, теперь — из-за физического безобразия, любезно подаренного Ахероном благодаря поглощению силы духа. Как же жизнь всё-таки несправедлива. Особенно по отношению к Соколу. Он, горько усмехнувшись, устало осел на колени. — Я… не хочу быть таким.

Я понимаю тебя.

— Ты не понимаешь меня и мою боль. Ты не понимаешь, что я потерял. Ты ничего не понимаешь, Ахерон.

Я не настолько бесчувственный.

— Ты именно такой, — тихим голосом сказал Сокол. — Я считал тебя своим товарищем. Я думал, мы добились взаимопонимания. А ты не предупредил меня. Бросил на растерзание. Что тобой двигало? Прежде чем ответить, Ахерон выждал долгую паузу:

Прошу меня простить.

Сокол помассировал переносицу, фыркнул. Не этого он ожидал. — Мне не нужны твои извинения. Они ничего не стоят.

Я бы мог этого не делать.

— Своё одолжение запихни куда подальше, — огрызнулся наёмник. — Ты неискренний гад и наверняка продолжаешь считать меня идиотом, который нашёл в таком, как ты, союзника. Нам больше не о чем с тобой болтать.

Да пожалуйста.

— Отлично.

Превосходно.

— Изумительно! На этом унылые препирательства закончились. Не двигаясь продолжительное время, Сокол поднялся лишь тогда, когда ноги затекли от неудобной позы. У него полностью отсутствовало желание возвращаться к друзьям, по крайней мере, так скоро. Но ему пришлось. Уже на расстоянии слышались голоса. Бурное обсуждение. Они о чём-то говорили — не очень громко, чтобы никто, особенно Сокол, не сумел уловить отрывки из их развязавшейся беседы, посвящённой, скорее всего, ему же. Разговоры о наёмнике сейчас были более чем актуальны, и навряд ли эта неприятная тема исчезнет быстро. Команда переживала за него, однако в своём волнении она часто переходила допустимые границы. В частности, это делала Медея, как будто забывавшая: иногда для облегчения достаточно просто делать вид, что всё как прежде. Появление Сокола свело на нет их диалог. Они замолчали, повернули в его сторону головы и по-разному отреагировали на присутствие наёмника: Делеан сдержанно кивнул, Медея сочувственно прикусила нижнюю губу, а Сандальф широко улыбнулся. Внезапно Соколу захотелось выкрикнуть, чтобы они не останавливались и продолжали трепаться, чтобы он молча послушал. Он бы не осудил их, не сказал что-то обидное. Сокол бы не раздражался, если бы они не прервали своё увлекательное обсуждение, когда он появился. Будто он лишний. Изгой, не заслуживающий даже узнать, что о нём думали. Сокол отвёл изуродованную руку за спину, подальше от света, в темноту, надеясь никого не смущать. Он сидел в давящей тишине так долго, что решился её нарушить: — У тебя есть новая перчатка, Сандальф? — Для тебя найдётся хоть сотня! — с улыбкой отреагировал праведник. Сокол поймал взгляд Медеи, сразу же отвернувшейся. Ей стыдно. Может быть, она жалела его. Или осознавала, как некрасиво они поступали. Делеан, в отличие от Лиднер, и вовсе не глядел на наёмника. Его неожиданно заинтересовал огонь от разведённого костра, который, бесспорно, и правда приятнее, чем унылое лицо человека. — Вот! Сандальф протянул перчатку, неотличимую от предыдущей, и Сокол сразу же, с излишней нервозностью, нацепил её себе на руку. Теперь у наёмника отпали посторонние мысли, что кто-то мог заметить и ужаснуться. Вероятно, у него началась паранойя. Медея помешала палкой угли, и костёр на секунду разгорелся сильнее. Делеан сменил позу. Сандальф увлечённо перебирал вещи в сумке. — Вы так и будете молчать? — сухо поинтересовался Сокол. Все трое опять повернулись к нему, и такое повышенное внимание оказалось не самым приятным. — Я… не знаю, о чём можно поговорить, — призналась Медея. — Раньше с этим не было проблем, — язвительно парировал Сокол. — Что сейчас изменилось? — Нет. Ничего не изменилось. Но… я не знаю, как объяснить, просто всё сейчас… неправильное как будто. — Что неправильное? — Все темы сводятся к одному, — вмешался Делеан, видя, как волнуется Медея. — К тому, что с тобой произошло. — Делеан, ты слишком прямолинеен, — с укором отметила Медея. — И я имела в виду, другие темы не так важны, как то, что стало с Соколом. — Разницы нет, — сказал Делеан. — Ну… — Значит, — резюмировал Сокол, — теперь мы не будем общаться, чтобы вы случайно не затронули это дерьмо? — Сокол… — Эта позиция настолько разумна, что мне хочется похлопать. — Именно это наёмник и сделал. — Браво. — Не издевайся, Сокол. Мы правда заботимся о тебе, — прошептала Медея. — И мы хотим тебе только лучшего. Наёмник обратился к Сандальфу, смирно сидящему с идеально ровной спиной, как какой-то провинившийся ребёнок, которого до этого отчитали. — Ты первый, кто увидел меня. Тебе не захотелось бросить меня в шахте? — Мне? Ха-ха… Какая нелепость! Зачем мне так поступать? — Потому что я отлично помню, как ты посмотрел на меня. Так смотрят те, кто собирается прикончить из жалости безобразного зверька, чтобы тот не мучился. Сандальф неуверенно посмеялся. Взгляд «живого» глаза Сокола был убийственным. Он добивался, чтобы Гойен признал: он планировал его убить, оставить во мраке, избавить от всяких мучений. Как иначе? Так ведь милосердно. Хотя, на самом деле, Сандальф никогда не рвался его прикончить — это Сокол всего-то пытался тщетно убедить себя, что все его ненавидели за обретённое уродство. Когда тебя ненавидят, то перестаёшь цепляться за свою человечность. Становится чуточку легче. Наверное. — Это ложь! — крикнул Сандальф. — Ложь… — повторил медленно Сокол. — Да! Тебе надо отдохнуть! — Праведник указал на спальный мешок. — Будет очень полезно! — В следующий раз, когда видишь, что человек не хочет убегать от смерти, то лучше бросай его. А для остальных придумай душещипательную историю. Я знаю, ты отлично это умеешь. — Сокол, прекрати, пожалуйста, — попросила Медея. — Сандальф совершенно не виноват. Он всех нас спас. Не будь его, мы бы… Мы бы не выбрались. Давай лучше… — Что же будет лучше? Сидеть так, будто мы враги? — Я не это имела в виду… — Да? — наигранно удивился наёмник, наклоняя голову набок и улыбаясь. — Тогда я даже не представляю, какую забаву мы придумаем. — Сокол, давай мы... — Всё, хватит, — отозвался наёмник. — Мне надоело. Я спать. Её оборвали резко. Грубо. И больно. Медея обняла себя. Это её привычка, о которой она вспоминала, когда ей было невыносимо плохо и тяжело. Она думала, такое движение способно её защитить, но она даже не подозревала — это самое обычное самовнушение, не стоящее ничего. — Не отталкивай меня. Мы же друзья... Делеан, изучая Медею, негодовал. Ему, бесспорно, жаль Сокола, однако человек, как это обычно происходило, заигрывался. Срывался на тех единственных, кто не желал ему зла; записывал во врагов и считал, что правильно поступал. И как ему объяснить, что такое поведение и поступки неподобающие? И Медея, этот светлый цветок, ни за что не должна страдать? Сандальф, слушая вполуха, высморкался в платок и помахал ладонью на лицо, чтобы глаза перестали быть мокрыми от слёз. Как бы Делеан не хотел признавать, праведник, невзирая на свою подозрительность, оказался полезным. И обвинять его во всякой нелепице, по крайней мере, сейчас, когда он их спас, как минимум неправильно. Сокол, вздохнув, сцепил пальцы. — Я в курсе, Медея. Я идиот — и это я тоже знаю. Только я никак не возьму в толк, что со мной. Я не хочу грубить, а оно получается само. Мой глупый язык не подчиняется мне и говорит эти гадости сам по себе. — Сокол повернулся к Сандальфу. — Прости, я перегнул. Разумеется, я тебе благодарен за спасение. — Ничего! — слезливо ответил Гойен и снова высморкался в платок. — Всё хорошо! — Сандальф, я серьёзно. Ты герой. — Правда? — Ага. Правда. — Сокол пожал плечами. — Как Медея сказала, не будь тебя, мы бы навряд ли выбрались. Гойен отмахнулся от Сокола, прикрылся платком и, судя по звукам, разрыдался. — Э… ладно. Сделаю вид, так и должно быть, — он обратился к Лиднер: — Прости. Я тем более не должен срываться на тебе. Ты одна из тех, кто всегда остаётся со мной, и мне пора научиться ценить тебя так, как ты того заслуживаешь. Она была или слишком терпелива, или чересчур мягкосердечна. Однако Медея не могла долго обижаться, тем более на Сокола. — Я принимаю твои извинения. — Спасибо. — Он прижал замотанную в бинты руку к груди. — Для меня это очень важно. Она улыбнулась ему. И он — ей. Воцарилась идиллия, о которой до этого приходилось только мечтать. Появились даже темы для разговора. Нейтральные, без упоминания произошедшего. Подключился Сандальф, успокоившийся и вернувшийся в своё привычное состояние. Перестал обособленно держаться Делеан. И Сокол, хмуро поддерживающий общение, не переставал думать о том, какая же он обуза.

***

Он провёл по фиолетовому камню — точной копии, которую дал Соколу, и чужие голоса утихли. Его рабочий кабинет погрузился в тишину, пока он сам её не нарушил: — Мне жаль этого парня. — Что там случилось? — спросил Мавор. — Они попали в передрягу. Ничего интересного, за исключением, что он теперь, — Вестейн пытался подобрать более корректное и мягкое слово, — не такой, как прежде. Всё же он довольно молод. В его возрасте я тоже строил планы. И понимаю, как плохо, когда они рушатся из-за непредвиденных обстоятельств. — Надо было отправить с ними стражу. А ты послушался нивра. Цирцее тоже было бы спокойнее. Вестейн глянул исподлобья на Мавора, вразвалочку сидевшего на мягком диване, и остался не особо доволен этим уместным замечанием. Он неоднократно пояснял свою позицию, но её как будто намеренно забывали. Его упрекали, когда он просто старался помочь человечеству выйти на новый уровень, а мир сделать прогрессивнее, без старых распрей, целиком раздробивших его. Хотя кого Вестейн обманывал? Он думал об этом в последнюю очередь. — Мне пришлось ему угодить. — Да уж… Парня реально жаль. — Мавор вздохнул. — Не представляю, как ему паршиво. Может, когда они вернутся, помочь ему как-нибудь? Вестейн сомневался, что люди и нивр смогут вернуться целыми и невредимыми. Он вообще не рассматривал вариант, когда те договариваются с драконами о вечной дружбе между расами. Собственно, ему это и не нужно. — Конечно. — На самом деле, здорово ты это всё придумал, — решил повосхищаться другом Мавор. — Я не особо разбираюсь во всех твоих политических делах, но, думаю, нам не хватает прогресса. Да даже эти нивры шугаются нас, как варваров. А теперь будет шанс на мир во всём мире. И драконы эти ещё… Вестейн откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. Он взирал на Мавора со снисхождением. Ему нравилось, что Адъяр размышлял в таком ключе, не рассматривал возможные негативные последствия и полностью полагался на волю Вестейна. Мавор ему доверял, не спорил и ничего не доказывал, а о чём ещё он мог просить? Это — многолетняя преданность, никогда не подвергавшаяся сомнению. Конечно, иногда Вестейну приходилось не договаривать, но во всём должны быть рамки. Даже в доверии. — Ты знал, что с ними — сын бывшего Святого? Удивлённое лицо Адъяра стоило многого. — Ты не врёшь? — Его зовут Сандальф, — кивнул Вестейн. — Я помню его маленьким, когда он приходил в приют вместе с Фелицией. Ни за что бы не подумал, что она… и этот напыщенный человек когда-то любили друг друга. — А любовь ли это, а? — Хороший вопрос. Любовь довольно интересное и опасное чувство, толкающее нас на немыслимое, — рассудил Вестейн. — В любом случае навряд ли сам Вилард испытывал к ней и сыну тёплые чувства. Он всегда был заносчивым и жестоким. Это чудо, что его приняли тогда как нового Святого. — Он помедлил, прежде чем закончил свою мысль: — Мне всё же стоило от него избавиться. — Ты же занимался другим. Искал всякие разные штуки… Ну, сам мне говорил, — попытался оправдать друга Мавор. — К тому же твоя власть была ограничена. Да и сейчас тоже есть некоторые заморочки. Тем более когда дело касается веры и Пристанища. Чистая правда. Пристанище не входило в Совет, однако Совету регулярно приходилось прислушиваться к Пристанищу, чтобы не возникало конфликтов в народе, и без того считающего Короля самым бесполезным человеком в Королевстве. Как хорошо, что с новым Святым таких проблем больше никогда не будет. Маленькое волнение среди граждан после смерти Виларда не стоило ничего по сравнению с тем, что их будет ожидать в дальнейшем. — И всё же как странно, что я никогда не видел в этом ребёнке его сына. Он ведь так на него похож. — Может, это к лучшему? Не относился к нему предвзято. — Может, — согласился Вестейн. — А может, я не замечаю что-то ещё. На лице Мавора отразился вопрос. Он ждал объяснения, и их, к несчастью, так и не последовало. — О чём ты? Вестейн отмахнулся. — Ни о чём. Не забивай голову лишним. — Если это касается тебя, то это не может быть лишним, — выпалил Мавор. — Я жалею, что не обращал должного внимания на твоё самочувствие раньше, но сейчас я всецело с тобой. — Мавор, — Вестейн поставил локти на большой деревянный стол, — я ценю твоё рвение, только мы давно не дети, чтобы не уметь о себе позаботиться. Адъяр виновато опустил голову, хрустнул пальцами и поводил носком обуви по полу. — Просто знай, что со мной ты можешь быть собой. Я не эти пафосные богачи из дворца, которые рот нормально открыть не могут, как из них уже валится всякая несусветная ерунда. И не все эти стариканы, которые про этикет постоянно напоминают. Бр-р. Как встречу их, так сразу язык хочется помыть. Им. Вестейн усмехнулся. Что-что, а Мавор умел очень чётко описывать ситуацию во дворце, где каждый считал важным вставить своё мнение, даже если оно до жути банально или неуместно. Мавор смотрел на знать со своей непредвзятой точки зрения, и хоть Адъяр сам занимал высокую должность, он по-прежнему оставался тем юнцом, кривившимся от хвастливой помпезности и высокого самомнения. — Да. Только тебе лучше не говорить им об этом напрямую, — предостерёг Вестейн. — Ты меня за кретина не держи. Я в этом котле варюсь достаточно, чтобы знать основы. — Убедительно. — Я тебе больше скажу: я мастер по убеждению. — Мавор ударил себя в грудь, словно отдавал честь. — И давно? — с нескрываемым любопытством спросил Вестейн. — Раньше ты был, если память мне не врёт, гением и мастером по выпивке. — Я раскрываю свои таланты медленно, чтобы тебя удивлять. — Вот как… У тебя отлично получается. — Ещё бы! Мавор являлся тем самым человеком, который скрашивал будни и долгое ожидание, опостылевшее Вестейну. Всю свою жизнь он только и делал, что чего-то ждал, чего-то добивался, к чему-то стремился. Каждый раз ему приходилось терпеть посторонние факторы, замедляющие всю его работу. Не будь рядом с ним Мавора, он бы свихнулся намного быстрее. — Сходи к Цирцее, Мавор, — сказал Вестейн. — Не трать на меня время. — Не говори так. — Я не шучу. Ты не должен из-за меня терять своё счастье. — Вестейн, мы же обсуждали. Много раз. — Я прошу тебя, Мавор. — Вестейн с беспокойством и какой-то нервозностью покрутил обручальное серебристое кольцо. — Мне хочется побыть одному. — Ты просто меня прогоняешь, да? Я же знаю тебя как облупленного. — Я вполне серьёзно. — Советник скрестил руки на груди, ещё сильнее выглядя как важный человек в Королевстве. — И к Цирцее всё же загляни. Внимание и забота — основополагающее в отношениях. — Да ты романтик. — Иногда ты слишком деревянный, хоть о тебе и ходят слухи о твоём непостоянстве. В том числе интимного характера. Поверь, я узнал достаточно, чего, скорее всего, даже не знаешь ты. — Это всё слухи. Глупые и необоснованные слухи. Вестейн пожал плечами. — Не воспринимай Цирцею легкомысленно, Мавор. Она особенная женщина и заслуживает особенное отношение, — поделился советник. — Трепетное. — Всё-всё, я понял тебя. Дай тебе возможность, и ты спокойно целый доклад зачитаешь. — Адъяр примирительно поднял руки. — Я справлюсь. — Я надеюсь. Мавор отсалютовал Вестейну, на что тот сдержанно кивнул. Он проводил Адъяра из кабинета и вернулся обратно к рабочему месту. Впереди у него было предостаточно отчётов, которые следовало проверить в скорейшем времени, и всё же вместо них он предпочёл положить руки на стол, а на них — голову. И невольно вспомнить, как более двадцати лет назад, в точно такой же замученной позе, его застала Эллиса.

***

В беседке, в теньке, где под навесом солнце не грело так сильно, было хорошо. Мавор последовал совету Вестейна. Не сразу. Ему потребовалось несколько дней, чтобы решиться на эту, казалось бы, простую встречу. Он не избегал Цирцею, однако точно боялся поговорить с ней по душам. Ему тяжело давались эти темы, а с Вигой иначе не получалось. Она не пускала всё на самотёк, как иногда делал Мавор, боявшийся нарушить равномерное течение жизни. Он уважал её за подход, понимал, но это не избавляло его от страха ответственности. Когда Мавор предпринимал различные действия, стараясь приглянуться ей, то всё давалось проще. А сейчас, когда он достиг успеха, его страшило будущее. Он ни в коем случае не отказывался от него. Ему хотелось быть с Цирцеей, хотелось разделять с ней счастливые и грустные моменты, хотелось заботиться и просто любить. Только сначала они должны разобраться в том, что между ними происходило, а это совсем не обнадёживало Мавора. Пожалуй, он и правда её избегал из-за этого дурацкого серьёзного разговора. — Сегодня довольной тёплый денёк, — неуверенно ляпнул Мавор. Цирцея, элегантно держа чашку, сделала медленный глоток и вернула её обратно на блюдце. По непроницаемому лицу женщины трудно понять, о чём она думала, но Мавор почему-то не сомневался: настроение у Виги такое себе. — Тёплый, — согласилась она. — А здесь… уютно. Очень хорошо, да? — Да. Адъяр поелозил на месте. Теперь он точно уверен: она находилась не в духе, а он, как назло, в самом эпицентре еë негодования. Он начал строить план отступления, придумал даже идиотское оправдание, мол, болит грудь, нога, голова — и вообще он умирает. — Я… Цирцея поставила чашку и блюдце на небольшой стол, располагавшийся в центре беседки, и звон фарфоровой посуды показался Мавору зловещим. — Мавор. — Да?.. — За кого ты меня принимаешь? — спросила Цирцея, требуя чёткий ответ. Будет уместно, если прямо сейчас он сошлётся на плохое самочувствие? А, может быть, притвориться и упасть в обморок? Иногда это неплохо работало. Адъяр кашлянул в кулак. — Ну… Это вопрос с подвохом? — Нет. Я хочу понять, чем я заслужила твоё скотское отношение. Такая прямолинейность была даже немного обидной. Мавор, с удивлением воззрившись на невозмутимую Цирцею, почувствовал, как ускорилось его сердцебиение. Всё же эта женщина шикарна. — Я не… Я не отношусь к тебе так! — Да? — наигранно изумилась Цирцея. — Интересно. С того момента… как мы поцеловались, мы так и не поговорили нормально. Я не могу тебя поймать — ты вечно в движении. Ты намеренно пытаешься не сталкиваться со мной? — Я был с Вестейном, — промямлил Мавор. — Он… он сейчас нуждается во мне. Я его друг. — Не прикрывайся им, Мавор. Ты с ним проводишь целые дни? Сомневаюсь. Если бы ты хотел, ты бы выделил время. Она видела его насквозь, и ему стало стыдно. Мавор вёл себя как нашкодивший ребёнок, который вместо того, чтобы напрямую столкнуться с неприятностями, всячески обходил их, игнорировал в смутной надежде, что они исчезнут сами. Только вот человек не порванная игрушка, его нельзя забросить в шкаф и навсегда забыть. Цирцея ждала от него взрослое и ответственное поведение, а Мавор вместо этого делал всё возможное, дабы не пересекаться с ней. Как это низко! — Прости, я… — Вы, мужчины, имеете одинаковую привычку: когда вы получаете необходимое внимание от женщины, вы охладеваете к ней и переключаетесь на другую, — с презрением сказала Вига. — Ты знал, как я не доверяла тебе. Ты знал, что бывший муж относился ко мне, как к вещи. Ты знал, как мне тяжело общаться с мужчинами. Ты всё знал, но ты не придал этому значения. Ты специально всё подстроил? Это твой гениальный план, как довести женщину? Мавор сжал свои руки ногами, выглядя ещё более жалко. Их конфликт возник из-за сущей нелепицы, из-за его легкомысленности. Он заставил Цирцею без причины волноваться, предстал перед ней предателем и ужасным человеком. Как он до этого докатился? — Я боюсь будущего, но я не боюсь тебя, — пояснил Мавор. — Клянусь, я не хотел так поступать. Вестейн говорил мне, чтобы я к тебе пришёл, а мне было страшно. — Ты слушаешь Вестейна, Мавор? Когда ты записался в его личные питомцы? Он давно уже не тот человек. И он так себе пример для подражания. — Нет! Не надо так, Цирцея. Он не сделал тебе ничего плохого. — Ты слишком слеп, — фыркнула она. — Ладно! — Мавор примирительно поднял ладони. — Даже если так, этот разговор касается нас, а не его. Мы не должны его приплетать. — Я в курсе. — Что мне нужно сделать, чтобы ты поверила мне? — беспомощно уточнил Адъяр. — Пожалуйста, дай мне подсказку. — Явно меньше болтать, — заключила Цирцея. — Я устала от пустых обещаний. Во взгляде Мавора прослеживались грусть и сожаление. Он находился не на поле боя, в своей стихии, где его стратегии имели место быть. Сейчас он — в маленькой беседке, рядом с Цирцеей, которой не нужны умные планы или прочие умения, связанные с его непростой работой. Она ждала от него не геройств или убийств, а человечности. И что в таком случае сказать? Как вернуть отнятое у неё доверие? — Цирцея… прости меня. Я взрослый человек, а вёл себя неподобающе. — Именно, — охотно согласилась Цирцея, сохраняя завидное равнодушие. — И я раскаиваюсь. — Да неужели? Ей не нужны эти бессмысленные оправдания — она им даже не верила. И Мавор осознавал это, только ему нужно объяснить свою глупость. И в том числе доказать себе, что он полный дурак, посмевший обидеть важного для сердца человека. — Я люблю тебя, — более спокойно проговорил Мавор, с восхищением глядя на женщину, покорившую его своим стойким характером. Цирцея замерла. Она думала, он шутит, издевается над ней ещё больше. Однако он не шутил. Мавор действительно признался в чувствах. Ей никто до этого не открывал свою душу. Даже Малис — та ещё свинья — обходил привязанность и любые нежности стороной. Для него это чуждо, ведь бывший муж был слишком мерзким и никчёмным, чтобы любить. — Как мне тебе верить? — спросила Цирцея. — Ты не должна мне верить, но я хотел бы, чтобы ты знала моё настоящее к тебе отношение, — уверенно ответил Мавор. — И часто ли ты говорил эти слова? — Только тебе, — без запинки промолвил Адъяр. — И только тебе я хочу их говорить. Цирцея опустила взгляд на свои пальцы, почему-то дрожавшие. Она нервно выдохнула, свыкаясь с этим ощущением внутри груди, возникшим после признания Мавора. Врал ли он, чтобы загладить свою вину? Чтобы она успокоилась и снова стала удобной для него? Но разве он так жесток? — Наверное, я дура, и жизнь меня ничему не учит. — Почему? — осведомился Адъяр. — Потому что я верю тебе… Хочу верить. Она нашла в себе смелость и снова посмотрела на Мавора. Цирцея мечтала, чтобы его тёплая ладонь накрыла её, чтобы их пальцы переплелись. Она представляла, как он обхватывает её лицо, как в его карих глазах плескается любовь и обожание к ней. — Ты во мне больше не разочаруешься. Я знаю, мои обещания сейчас мало чего стоят, но я стану лучше. — Мавор явно волновался — это заметно по его бегающему взгляду и румянцу на щеках. — Мне есть к чему стремиться. Цирцея ненавязчиво подсела к Адъяру. Она опустила голову ему на плечо и подавила в себе мысли, которые твердили, это ошибка — так легко, после стольких лет унижения, довериться мужчине. Но ведь Мавор другой, не так ли? Он безобиден. Неловок. Адъяр непутёвый и дурной, и при этом объективно мыслящий и спокойно принимающий критику. Он считался с чужим мнением. И ему важно мнение Цирцеи. Он же точно другой, да? — Не стань Малисом, Мавор. Прошу тебя. Он взял её за подбородок, развернул к себе и встретился с зелёными глазами, с первой встречи, как только он увидел их, пронзившие сердце насквозь. Мавор действительно любил её. И ему было невероятно досадно, что когда-то жизнь Цирцеи испортил один мудак, которого Адъяр не успел самолично прибить. — Если бы я знал, я бы набил ему морду. Вига усмехнулась. Её забавляла реакция Мавора. — Вечно ты рукоприкладствуешь. — Только тогда, когда человек действительно того заслуживает, — гордо заявил Мавор. — А он заслуживает сожжения. — Какой ты жестокий, — игриво проговорила Цирцея. — С такими предложениями тебе надо поддаться в Пристанище. — Между прочим, я добрейшая душа! — А ещё очень скромная. — Как же без этого… Цирцея потянулась к Мавору, и их губы долгожданно соприкоснулись. Знойное солнце, до этого ярко светившее, заволокли облака. Птицы, летающие высоко над столицей, теперь держались ближе к земле, а люди закрывали лавки и спешили по домам. Совсем скоро пойдёт дождь, а влюблённым не было до него никакого дела.