Сокол. Пылающий туман

— Ты жалкое ниврийское создание. Ты способна только лепетать и подчиняться более сильной расе. Ты создана, чтобы подтирать задницы людям. Неужели ты по-прежнему этого не понимаешь? Знай своё место! — Бальдр указал на ниврийку, на её красивое лицо, нетронутое временем, и повёл пальцем вниз, к полу. — Твоё призвание — это вылизывать до блеска мою обувь. Больше ты ни на что, стерва, негодна. Ты женщина, а женщина должна беспрекословно подчиняться мужчине. Анриэль, задрав голову, гордо выдержала оскорбление. Её золотые глаза непроницаемо смотрели на высокого и подтянутого человека, облачённого, со всем людским пафосом, в шикарные ткани, где тонкой вышивкой изображены узоры, показывавшие высокий статус. Бальдр стоял перед ней и распинался так, как будто проиграл сражение он, а не она, и сейчас пытался путём унижения утвердиться за её счёт. Из его грязного рта выходила только желчь, и Анриэль не понимала, как увидела в нём создание, достойное внимания и уважения. Она тяжело вспоминала тот момент, когда, вступив только на трон в качестве Королевы после смерти своего отца, жила в грёзах и наивно полагала, что все такие, как она: наивные, отчаянно верящие в справедливость. Анриэль думала, что предыдущий Король Майги был просто слишком ограничен и труслив и не стремился к кардинальным изменениям. А она, в противовес ему, тяготела к тому, чтобы наладить контакт с созданиями, неоправданно считавшимися их врагами. Анриэль впервые за сотни лет, прожитые в отдалении от Королевства Ин-Нар, как новая Королева ниврийского народа, изъявила желание провести переговоры с людским Королём. И когда это случилось, она, не встречаясь прежде с расой, отличающейся от неё, утонула в глубоких карих глазах Бальдра, манивших её своей необычностью и по сей день. — Действительно ли ты думала, что сможешь победить меня? Твои ничтожные воины не стоят ничего, — не унимался Бальдр. — Они такие же бесполезные, как и ты. Чем ты думала, когда рисковала их жизнями? Впрочем, о чём я вообще говорю? У тебя, идиотки, в башке только пустота. Кто поставил тебя на трон? Отвратительное зрелище. Анриэль не знала, почему стала жертвой обаяния Бальдра, почему идеализировала его, когда он был для неё неизвестным и озлобленным человеком, преследующим свои недобрые цели. Она не знала, почему так близко к сердцу восприняла его высказанную неприязнь к ниврам, существование которых, по его мнению, это нонсенс, требующий скорейшего устранения. Её обижало, что их общение, прежде протекавшее спокойно и без каких-либо расовых предрассудков, в кратчайшие сроки, за несколько месяцев, превратилось в мучительную ненависть. Наконец, она не знала, почему возжелала отомстить ему за злобу к народу, который она представляла, вместо того, чтобы спрятаться после неудачи и продолжить жить так, как раньше. Наверное, Анриэль хотела доказать Бальдру, что она Королева. И она управляет Майгой. Он должен уважать её. Подбирать слова, прежде чем что-то говорить. Он должен считаться с ней, ведь она не попрошайка из его столицы. И он обязан испытывать к ней такие же чувства, какие она испытывала к нему. Ведь она Королева. — Я жалею о том времени, которое потратил на тебя. Мне стоило сразу понять, что ты поехавшая баба, которая возомнила себя невесть кем. Анриэль растянула пухлые губы в улыбке, и Бальдр, раздражённый бесцеремонным поведением женщины, влепил ей смачную пощёчину. Ниврийка, отшатнувшись, по неосторожности сильно прикусила кончик языка, из-за чего теперь весь её рот наполнился кровью. — Не смей улыбаться, ничтожество. На бледной коже худого лица, куда попал Бальдр, остался красный и уродливый след. Но вместо того, чтобы броситься в ноги мужчины и просить у него прощения, Анриэль снова улыбнулась, и теперь это напоминало оскал, где белоснежные зубы были испачканы кровью, создававшей жуткий эффект. — Ты собираешься запретить мне что-то? — высокомерно поинтересовалась Анриэль. — На моей стороне Создательница и Хисо, его магия подчиняется мне. А кто на твоей стороне? — На моей стороне Сущий. — Он схватил Анриэль за шею и грубо уронил её на пол, отчего она резко выдохнула, когда столкнулась затылком с твёрдой поверхностью. — И пока ты трепещешь передо мной, твоя сила, которой ты бахвалишься, — ничто. Они находились в личной палате Короля, размещённой на границе людского Королевства, и любой, кто оказался бы рядом, мог бы их услышать. Бальдру нравилось это полное доминирование над тем, кто хотел его разгромить, а потерпел в итоге сокрушительное поражение. Он испытывал особый экстаз от мысли, что его жестокие воины, не отличающиеся человечностью, могли узнать, как ниврийка жалко щебечет и бессмысленно вырывается в хрупкой надежде спастись. Бальдр выставил аванпост сразу же, как разошёлся с Анриэль. Он изучил её достаточно и понимал, что она чересчур самоуверенная и глупая, и отступить перед противником, превышающим её интеллектом, являлось для неё настоящим позором. Нивров не спасла даже хвалённая магия, которая, как оказалось, годилась лишь для того, чтобы лечить и помогать поддерживать жизнь в природе, а в редких случаях — вытворять какие-то глупейшие фокусы, когда они управляли растениями, действительно приносящими вред людям. Но человеческое оружие сильнее любой магии. У нивров не имелось ни единого шанса противостоять тем, кто их поджидал. — Я могу убить… тебя… прямо сейчас, — процедила Анриэль. — Ты это не сделаешь. Ты всего лишь слабая женщина, не умеющая контролировать себя. Он оказался прав. Невзирая на гибель своих воинов, на пленение, Анриэль не позволяла себе прикончить его. Она не была слабой, однако такая месть ей не подходила. Слишком быстро и просто. Неправильно. Хотя, если честно, она боялась тронуть Бальдра, ставшего для неё своеобразным табу. — Я же говорю, — он, сжимая шею сильнее, наклонился ближе к её лицу, — драконы давно покинули вас. Вы раса, созданная, чтобы служить. Тебе достаточно признаться в этом и сдать свой народ, и тогда я пощажу вас. Вы будете жить, но без своего крохотного Королевства. Неплохая альтернатива для тех, кто вечно прячется и дрожит от страха. — Мы… свободны… и всегда будем… свободны. Мне не… нужны твои… подачки. Его чёрные большие зрачки почти сливались с тёмной радужкой. Смотря прямо на него, Анриэль не паниковала. Был лишь ненормальный и абсурдный интерес, заглушавший собой инстинкт самосохранения. — Подачки? — Бальдр рассмеялся. — Я делаю тебе огромное одолжение: не устраиваю геноцид твоего народа, хотя мог бы. Я не убиваю тебя, хотя и это не составляет мне никакого труда. Но вместо благодарности ты артачишься. За такое наказывают. Они играли в гляделки, пока Бальдр не сорвался и настойчиво не прижался своими губами к её. Он полностью игнорировал слабое сопротивление Анриэль, кусал её до крови и рвал на ней одежду. Мужчина оголил небольшую и упругую грудь, самозабвенно изучая её идеальное тело — ни одна людская женщина не добилась бы такой красоты. Руку, которой Бальдр держал шею ниврийки, он переместил на серебристые волосы и схватил прямо под корни, накрутил на ладонь и дёрнул. Его борода неприятно царапала Анриэль, пока он оставлял видимые следы на открывшихся участках кожи. А потом в диком порыве он снял свои штаны. Последующие действия Бальдра стали для Анриэль кошмаром наяву. Она не была слаба. У неё имелись гордость и сила, и она могла бы победить одного человека, решившего над ней надругаться. Но вместо этого она терпела грубые, с мозолями, руки Бальдра, сжимавшие по-собственнически бёдра и грудь, пока сам он на бешеной скорости вбивался в неё и жестоко разрывал всё внутри, причинял невероятную боль, после которой невозможно будет оправиться. Анриэль ненавидела себя за бездействие. Однако Королева только стиснула свои зубы и закрыла глаза, чтобы не кричать, не видеть и не рыдать.

***

Целительница, принимавшая роды, ахнула, когда увидела ребёнка, разительно отличавшегося от остальных новорождённых. Кенриэл, не покидавший Анриэль, по слухам являвшийся возможным любовником Королевы и отцом будущего правителя Королевства Майга, приблизился к целительнице, чтобы взглянуть на дитя. То, что открылось, подвергло его в шок. Однако Кенриэл всегда отличался сдержанностью. Он умел контролировать эмоции. — Моя Королева, это мальчик. У ребёнка прослеживался чёрный волосок, прилизанный к макушке, и человеческий цвет кожи. Единственное, что его связывало с ниврами, это узоры, проявившиеся на маленьком круглом лице, и совсем немного чешуек, хаотично разбросанных по шее, щекам и рукам. После неудачного сражения, от которого он пытался отговорить Королеву, и после её долгого отсутствия, Кенриэл догадывался, что произошло. На это указывало много факторов, и самый очевидный из них — состояние Анриэль, близкое к полному опустошению. Не такое, какое обычно бывает от проигрыша и гибели воинов. Более глубокое, личное. Они не разговаривали об этом, а Кенриэл не заикался о проблеме Королевы намеренно — это равноценно смерти. Тем не менее, он переживал за неё, ненавязчиво заботился, брал на себя не только свои, а ещё её обязанности, дабы предоставить женщине как можно больше времени для себя. Шли месяца, и у Королевы появился живот, тщательно скрываемый. По её безрадостному выражению было ясно, ей — неприятно и мерзко, что она носила в себе незапланированный плод, что это дитя — её проклятие, от которого она мечтала избавиться. Возможно, Анриэль планировала убить ребёнка, как только тот родится. Кенриэл делал всё, чтобы заставить нивров во дворце не шептаться о всяких глупостях, действующих на и без того опечаленную Королеву ещё более пагубно. Он стремился к тому, чтобы народ воспринял эту новость как благословение Создательницы. Анриэль его об этом не просила, и он чувствовал её благодарность, проявляющуюся иногда в потускневшем взгляде. Возможно, это просто самообман. — Вы хотите увидеть дитя, моя Королева? Кенриэл не смел поднимать голову, но задать этот глупейший вопрос было его обязанностью. Королева, равнодушно осмотрев тельце, спокойно лежавшее на руках у целительницы, поспешно отвернулась. — Он уродлив, — сказала она ослабленным голосом. — Он наполовину человек, моя Королева. — Его надо прикончить. — Народ, моя… — проговорил Кенриэл. — Родился мёртвым. — Это плохое предзнаменование, моя Королева. Мертворождённый означает, что Королевство ждут серьёзные потрясения. Народ будет обеспокоен. — Мне без разницы, — равнодушно бросила Королева. — Он не относится к ниврийской расе. Он изгой. И он не приживётся. Кенриэлу чувствовал досаду от негуманных рассуждений Анриэль. Пускай новорождённый и выглядел нестандартно, он имел полное право на жизнь. В конце концов, чем они тогда будут отличаться от тех же людей, поступивших бы настолько жестоко по отношению к своему ребёнку? Кроме того, это их наследник, и он займёт трон после Анриэль. Если его умертвить, что станет с их Королевством? — Моя Королева, мы могли бы отнести его к Хисо и попросить у предков, чтобы они дали ему облик нивров ради нашего будущего, — поделился Кенриэл. — Они не откажут вам. — Его надо убить. — Я понимаю ваше отношение к нему, но это всего лишь дитя. Оно неразумно. Его можно воспитать так, как вам заблагорассудится. Если вам неугодно заниматься этим самостоятельно, то поручите его воспитание другим. Убивать — слишком радикально. — Ты многое на себя берёшь, Кенриэл, — фыркнула Королева. — Я стараюсь предотвратить ошибку и спасти вас. — Ты пытаешься спасти свою совесть. Не лги мне. Кенриэл аккуратно перехватил ребёнка, который, кажется, уже засыпал. Бесспорно, он никогда не простит себя, если позволит его погубить. В этом расслабленном лице, обладающем своей уникальной красотой, он видел огромный потенциал, при должном обучении способный раскрыться в полной мере. Дитя родилось особенным, и, если оно живо, значит, такова воля Хисо и Создательницы. Они не могли обрывать его судьбу из-за своей предвзятости. — Я могу заняться его воспитанием, — сказал Кенриэл. — Он может стать моим преемником. Поверьте, когда Хисо даст ему частичку своей силы, никто не отличит его от нивра. — Я не потерплю, чтобы он стал моим советником. — Пожалуйста, моя Королева. Вам необязательно его любить, как своего сына. Просто позвольте сохранить ему жизнь. Вы ни за что не пожалеете. Анриэль долго всматривалась в Кенриэла. Выискивала в нём какой-то подвох, который мог бы раскрыть его истинные планы по её возможному устранению за проявленную некомпетентность и слабость. Она не сомневалась, что он перестал считать её достойным и заслуживающим уважения правителем, и это задевало. Её преследовала паранойя, и Анриэль было сложно доверять даже тому, кого всегда ценила. Да, Кенриэл не делал ничего, что навредило бы её репутации, и всё же этого недостаточно. Он определённо притворялся. Лебезил. А втайне ненавидел. Королева знала. От неё ничего не укроется. — Если Хисо откажет в твоей просьбе, ты его лично умертвишь, — приказала Анриэль. Кенриэл с трудом сглотнул образовавшийся в горле ком. — Как вы прикажете, моя Королева. — А ты, — Анриэль обращалась к целительнице, — только посмей рассказать другим. Держи язык за зубами. — Да будет так, моя Королева. — Славно. — Анриэль закрыла глаза, чувствуя усталость. — Теперь унесите это отребье. Живо! Кенриэл и целительница низко поклонились Анриэль. Обессиленная после родов, она лежала и не могла зацепиться ни за одну мысль, не задерживавшуюся в голове надолго, и это раздражало её: она никогда не страдала рассеянностью. Теперь же всё изменилось. Когда Анриэль поправилась и вернулась на трон, Кенриэл принёс ей ребёнка, которого Хисо одарило внешностью нивра. Ныне ничего не намекало на происхождение ребёнка, и при иных обстоятельствах это стало бы отличной новостью. Только вот Королева, надеявшаяся на другой исход, отмахнулась от него, как от назойливого и раздражающего насекомого. — Народ ждёт церемонию, моя Королева, где вы дадите ему имя, — произнёс Кенриэл. — Будет им церемония. — Вы знаете, как назовёте его? — Прекрати напирать на меня с этим ничтожеством, Кенриэл. — Прошу прощения. — Он поджал губы. — Я выполняю свои обязанности. — Выполняй их как можно дальше от меня. — Пусть будет по-вашему, моя Королева. На церемонии Анриэль вела себя непринуждённо, и незнающий обязательно бы решил, что она счастлива появлению сына. Ниврийский народ рукоплескал и преподносил дары Королеве, чтобы выразить и ей, и ребёнку особое почтение. Так происходило всегда, когда рождался наследник или наследница — это традиция. Но традицию создали те, кто хотел, чтобы у них был ребёнок. Сейчас же ситуация, увы, оставляла желать лучшего, и для Анриэль непутёвый наследник — уродливый монстр в красивой оболочке, происхождение которого никто, кроме неё и пару лиц, не знал. Она мечтала его убить. Кенриэл это видел и ничего не мог поделать. Он сам надавил на Королеву, дабы она дала новорождённому шанс. Он принял это за волю Создательницы, надеялся, что ко всему причастна она. Их страдания — это составляющая жизни, они делали слабых сильными, а сильных закаляли. Королева страдала, чтобы стать лучшей версией себя. Уверенной, холодной и не терпящей непослушания. Однако правда в том, что Создательница давно утратила свою волю, а Кенриэл, принимая сладкую ложь за должное, не посмел бы задушить младенца. Он был совестливым, и это его уничтожало. Анриэль назвала сына Делеан. И она ненавидела его всей своей душой.

***

Медея держала Делеана за влажные от напряжения и нервов руки. Всё это время он находился в неведении, и сейчас нивр искренне надеялся лишиться памяти, чтобы продолжить жить так, словно за его спиной ничего и никогда не происходило. Будто Королева — просто строгая женщина, не умеющая проявлять эмоции. Будто она любила сына — по-своему, неправильно, но любила. Делеан мечтал вернуться в свой иллюзорный мирок, где он копировал поведение Королевы, стремился стать для неё лучше, чем Кенриэл, и постоянно недоумевал, почему она обращалась с ним как с грязным и ущербным созданием. Всю свою жизнь он только и делал, что подчинялся ей, не перечил, не высказывал мнение. Делеан боялся, его постигнет судьба Кенриэла, только вот загвоздка: она могла постигнуть его в любой момент, если бы Королеву вдруг переклинило. Если бы ей стало так невыносимо смотреть на Делеана, что ей захотелось бы уничтожить его так же, как он убил всё живое в ней. Хотя, конечно, он ничего ей не сделал. Он просто существовал, и этого вполне достаточно для Анриэль, знающей, как появился её непутёвый сын — такой глупый и нелепый, что сдавить его шею — настоящее милосердие. Делеана наполняла злость, тут же утихающая и превращающаяся в неясную пустоту, без эмоций и сожалений. Он не понимал Королеву, родную мать. Пытался и не мог. Одёргивал себя, объяснял, что так нельзя, а потом снова ненавидел и презирал за то, как она с ним обошлась. В итоге, устав от душевных мук, Делеан сдался. Так было проще смириться с тем, что он лишний — и для народа, который всегда считал своим, и для человеческого рода. Он — изгой. Неудивительно, что Королева очень хотела, чтобы он не справился с возложенной на него задачей и умер. Если бы его заперли в человеческой тюрьме, если бы его казнили, то Королева приняла бы это как данное. Никакой вражды, никакой мести. Осталось бы долгожданное облегчение, что от него избавились. Поразилась ли она, когда сын отправил письмо, где писал о переговорах с людьми? Наверное, она разочаровалась. Делеан тоже разочаровался. Правда, в себе. Медея положила голову на колени нивра и тихо вздохнула. Ей было досадно, что она ничего не могла сделать. Он не заслуживал этой судьбы. Не заслуживал, чтобы его внутренний ребёнок, остающийся с ним и по сей день, считал себя мусором, недостойным внимания матери. — Ты единственная, кто по-настоящему заботится обо мне. Голос Делеана — тихий, готовый вот-вот сорваться. Всегда с прямой спиной, сейчас он, потеряв уверенность, сгорбился. В этом маленьком домике, с единственной свечкой, тени от которой играли на стенах и на лице нивра, он казался куда старше. — Мы все о тебе заботимся. — Но ты… — Ты мне дорог, Делеан. — Медея поцеловал его руку. — И мне больно, что ты в таком состоянии. Он стиснул зубы. Ему хотелось столько всего сказать, но что-то чужеродное внутри его останавливало. Оно говорило, Делеан недостаточно хорош, он неполноценный, а его мысли никому не сдались. То, чем он поделится, воспримут снисходительно, ведь как иначе? — Я не имею права на жизнь. — Почему ты так думаешь? — спросила Медея. «Всё же очевидно! Разве ты это не видишь, Медея? Почему ты не понимаешь?» — подумал Делеан и усмехнулся. — Я приношу только страдания и боль. Королева знает об этом, и она меня ненавидит. — Королева — израненная женщина, зациклившаяся на себе. Если она не видит в тебе сына, это не значит, что ты никто. Ты тот, кто ты есть. Ты — Делеан, друг трёх людей. Мы любим тебя и ценим. — Медея улыбнулась. — Невозможно понравиться всем. И если нашёлся тот, кто не переваривает тебя, то нет смысла пытаться стать для него лучше. Стремясь понравиться Королеве, ты заглушал свои потребности и желания. Ты заглушал себя, Делеан. Она твоя мать, но она никогда не оправится от скорби. Один человек испортил ей жизнь, и потому в ней не осталось больше ничего, кроме злобы. Ты не виноват. Он виноват. Он виноват в том, что родился. В том, что его не убили. В том, что вырос. В том, что находился рядом с Королевой, когда та не могла терпеть его присутствие. И в том, что надеялся ей понравиться, чтобы она одарила его долгожданной теплотой. — Я всего лишь хотел её любви. Делеан был таким безмозглым, самоуверенным и неотёсанным идиотом, что действительно поверил — всё может быть как-то по-другому. Он продолжал так думать в закромах сознания и сейчас. Ну разве не глупый? — Иногда родные люди поступают с тобой плохо. А иногда ты обретаешь другую семью. Вы не кровные родственники, но вы связаны общими мыслями и переживаниями. А ещё вы друг друга поддерживаете. — Медеи смотрела прямо в тёмно-золотые зрачки нивра, не отводящего от неё взгляда. — Мы семья, Делеан. Я знаю, ты хочешь не этого. Тебе нужно признание от матери. Мне жаль тебя расстраивать — этого не будет. Она никогда не переступит через себя. Но всегда есть мы. Мы принимаем тебя таким, какой ты есть. Это дорогого стоит, да? — Медея накрыла ладонью его щеку. — Отпусти её, милый. Ради себя. Делеан замер. Её теплота, голос, внушающий спокойствие, её милое и веснушчатое лицо, выглядевшее серьёзнее, чем обычно, — всё это завораживало. У Медеи нет привычки лгать. Она — искренняя, и потому ей всегда хочется довериться. Она была необычайно хороша почти во всём, и Делеан часто думал, заслуживал ли он её внимание. Ещё чаще он приходил к мнению, что нет. Правда, в эту секунду он остро почувствовал потребность соответствовать ей. И быть таким же сильным, как она. — Ирис, я… Она не подгоняла, не перебивала. Медея терпеливо ждала, когда он закончит. Делеану надо самостоятельно прийти к решению измениться, ему стоило признаться себе, что Королева не властна над ним, а его происхождение — ничего не значит по сравнению с его поступками. Он может быть бедным, но хорошим и уважаемым нивром. А может быть зажиточным и всеми презираемым богачом. — Я хочу отпустить её. Медея сдержала улыбку. — Значит, у тебя это обязательно выйдет. Мы тебе поможем. Я — тебе помогу. — Медея притянула Делеана к себе и обняла. — Не забывай, твои недостатки — это твои особенности. Они делают тебя таким, какой ты есть. Если их кто-то не принимает, значит, тебе с ним не по пути. — А ты принимаешь? Это наивный вопрос, показывающий зависимость Делеана от чужого мнения. От мнения Медеи, в частности. Ей не очень нравилось, что он спрашивал у неё что-то настолько важное, однако она не могла не ответить. Она потеряет его, если промолчит. — Да. И не простит себя, если утаит от Делеана то, насколько он важен. Медея симпатизировала ему. Не так, как Соколу, например. Для неё наёмник — забавный дурачок; она считала его своим неугомонным младшим братом, нарывающимся на неприятности. В случае с Делеаном всё почему-то иначе, и это «иначе» она не могла объяснить. Оно воспринималось на ином уровне, сам нивр являлся для неё созданием, недоступным для понимания простым человеческим мозгом. Он был серьёзен и умён, и Медея восхищалась тем, когда он брал на себя ответственность лидера, когда он рассказывал что-то о себе или о ниврах, чьи взгляды отличались от людских. Ей нравились его узоры, чешуйки, пронзительные глаза и волосы, отливающие серебром. Его вкрадчивый голос, когда он не ругался с Соколом, действовал на неё гипнотизирующе. Медее неважно, какое происхождение у Делеана, как иногда некрасиво он себя показывал, когда злился. Все имели пороки. От этого не избавиться. — Тогда я тоже должен принять себя, — прошептал нивр. — Верно, Делеан. Медея собиралась отстраниться, и Делеан перехватил её и прижал снова к себе. Он уткнулся носом в кудрявые рыжие волосы Лиднер, чтобы зарыться в них и забыться. Желательно, навсегда. — Пожалуйста, не покидай меня. Боясь быть навязчивой, Медея не всегда понимала, когда стоит нарушать личное пространство нивра, а когда наоборот — нет. Это — настоящая загадка, и не всегда удавалось её разгадать. Однако сейчас он сам попросил Медею держаться рядом, и она не могла ему отказать. — Не покину. Равномерное дыхание нарушало наступившую комфортную тишину. Такой она могла быть лишь тогда, когда говорившим не надо поднимать новые темы, чтобы слышать друг друга. Этим молчанием они проявляли полное доверие. Медее было хорошо рядом с Делеаном. А Делеану — с ней. Только вот, к несчастью, он не сумел удержаться от спонтанной мысли, пришедшей ему на ум. — Кенриэл прав. — В чём? — В том, что наш мир не перейдёт на новую ступень развития, пока на тронах остаются старые правители, давно переставшие делать что-то для своих Королевств, — изрёк Делеан. — Их раны только сильнее затягивают народы в пучину вражды, и потому единственное для них спасение — это уйти на покой. — Это… серьёзное заявление, Делеан, — сказала Медея. — Я знаю. Я займусь этим. Его размытые слова насторожили Медею. Что он собирался сделать? Убить? Или нет? Как сообщить ему, что нужно как следует подумать, прежде чем приступать к реализации своего плана? — Я поддержу тебя, — произнесла Медея, отказавшись от здравомыслия в пользу Делеана. — Спасибо, ирис. В первую очередь, надо заключить мир с людьми. Затем — свергнуть Королеву, встать на её место. И наконец — избавиться от Короля. Только тогда они будут свободны. Только тогда они смогут распоряжаться своими жизнями так, как того захотят. Злоба закаляет. Месть — вдохновляет и даёт ту необходимую цель, которую забирает опустошающая правда. Делеан не собирался мстить Королеве за то, как гадко она относилась к нему. Он будет мстить ей за народ, живущий в гнёте. Он будет жить ради народа. И ради собственного будущего, где он сможет спокойно быть с Медеей и не бояться, что Королева его осудит или убьёт.

***

Проснувшись на следующий день, Сокол уяснил одну простую суть: эти ужасные кровати придумал садист. Спать на них — это мучение, и его не пожелаешь даже самому презираемому врагу. Сны, преследовавшие всю ночь, оказались с такой же придурью, как и эта ненормальная кровать. Он не хотел их вспоминать, однако из-за них у Сокола осталось одно весьма неприятное ощущение — по его коже словно кто-то ползал.

Ты скакал, как идиот, через забор, чтобы поймать жирного червя. А потом этот самый червь увеличился в размерах и собирался тебя прикончить. Затем он распался на маленьких насекомых с длинными лапками, и они облепили тебя.

Сокол, не успев как следует подтянуться, страдальчески простонал. Как он мог забыть, что Ахерон, заботящийся о его самочувствии, обязательно припомнит это безумие. — Ужас.

Почему именно червь?

— Ты в моей голове находишься. Спрашивать надо не у меня, гений.

Я нахожусь не в твоей голове.

— Да какая разница-то, — фыркнул Сокол. — Я всё равно не отвечу на твой умный вопрос.

Значит, ты боишься червей.

— Я не боюсь червей!

Тогда почему он?

— Отстань от меня.

Я бы предположил, что червь ассоциируется у тебя с человеком жалким, изворотливым и мерзким. И ты боишься, что он может раздвоиться и тебя… завалить? У тебя есть страх, что кто-то может облепить тебя? Или ты боишься, что этот неприятный тип будет пихать пальцы в неположенные места? Я про уши, глаза, рот, нос и…

Сокол ещё громче застонал от нескончаемых предположений Ахерона, которые он развивал в таком неоднозначном ключе. — Сущий, ты больной. Чего ты прикопался?

Мне интересно.

— А мне нет.

Тебе очень часто снится, как кто-то тебя облепляет. Я думаю, это что-то значит.

— Я отдам тебе тело, если ты заткнёшься.

Правда?

— Ты видишь, чтобы я работал в борделе? — огрызнулся Сокол. — Иди в задницу.

Если бы я являлся человеком и пришёл в бордель, я бы стал твоим постоянным клиентом.

— Кошмар. Как хорошо, что ты дух.

М.

Поправив одежду — в ней Сокол завалился спать, — и проверив бинты, чтобы они не съехали и не открыли костяные участки, он покинул домик и внимательнее осмотрелся в этом подземном городке. Его пробирало любопытство, как нивры, тем более без магии, сумели добиться таких поистине ошеломляющих успехов: здесь не просто пряталась целая цивилизация, они жили и процветали. Либо Кенриэл гений и талантлив во всех областях, либо же люди глупые и недальновидные. Сокол склонялся всё же ко второму варианту. Сразу, на что он обратил внимание, так это на отсутствие Сандальфа рядом с его домом. Честно говоря, Сокол не пережил, если бы Гойен действительно сторожил его всю ночь. — Слава Сущему, этого придурка здесь… О. Но вместо Сандальфа на него смотрело пять больших глаз. Их обладатели, по всей видимости, упорно ждали, когда же выйдет Сокол, чтобы с ним специально столкнуться. — Ты гость почитаемого! — выкрикнула самая высокая девочка, чьи серебристые волосы, близкие больше к серому цвету, были заплетены в косы. — А ещё он человек! — вторил низкий мальчик-нивр. — Че-ло-век! Какой некрасивый! Почему он в бинтах? Это задело самолюбие Сокола. — Эй! Если бы ты побывал в том дерьме, в котором побывал я, то ты бы сейчас молчал.

Думаешь, с детьми надо так общаться?

Рты детей стали походить на букву «о». Высокая ниврийка и, очевидно, старшая среди них, закрыла мальчику уши и крайне неодобрительно глянула на Сокола. — Не ругайтесь! — Пусть он не оскорбляет меня! — по-детски потребовал Сокол. — Да и вообще — ругательства пойдут вам на пользу. Я в вашем возрасте материл прохожих и получал от них же. Это отличная профилактика, знаете ли.

Тебя нельзя оставлять с детьми.

— Каким образом это полезно? — спросила девочка. — А ты самая умная, что ли? — Я самая старшая! — сурово сказала она. — И я отвечаю за братьев и сестёр. — Мои аплодисменты, — съязвил Сокол. — Что вы здесь забыли? Вперёд вышла ещё более низкая ниврийка. Сокол не знал, сколько ей лет, но он поражался тому, как она забавно и неловко переставляла свои маленькие ножки. — Че-ело-ове-ек! Она указала на наёмника пальцем и засмеялась, будто на лице у Сокола имелась какая-то забавная надпись. — Гици́н, иди ко мне, — попросила старшая девочка. — Человек очень недружелюбный! — Да я само дружелюбие! — обиженно пробурчал Сокол. — А вот и нет! — А вот и да! Сокол опустился на корточки перед Гицин и протянул ей руку. Та, потопав к нему ещё быстрее, вложила крохотную ладошку в более крупную ладонь наёмника и захихикала. — Привет. Я — Сокол. А ты Гицин, верно? — Да-а! — Ты очень жизнерадостная. Мне нравится. — Сокол посмотрел за спину ребёнка, на остальных детей. — Как вас всех зовут хоть, маленькие маньяки? — Это снова ваше оскорбление? — недоверчиво уточнила старшая. — Ты можешь считать это комплиментом. Девочка не особо обрадовалась сарказму Сокола. Тем не менее, он не походил, по её скромному мнению, на какого-то отъявленного злодея, мечтающего забрать их наверх и убить. Хоть он и выглядел странно, а его выражения были более чем грубые, человек, казалось, пытался с ними подружиться. — Я Цин, мой брат — Гир, моя сестра — Ни, — она указала на другую девочку, выше Гицин и ниже Цин, а затем на такого же мальчика, с идентичными узорами, — и её брат-близнец Ги. Пока у нас нет отличительных имён, как у взрослых, но мама говорит, всё впереди. Нам надо подрасти. — Отличительные имена? — Да. У нашей мамы отличительное имя — Мечтательная, потому что она часто думает о несбыточном. А у папы — Сокрушительный. Он очень… эмоциональный. Поэтому почитаемый поручил ему носить воду. Это помогает ему справляться с эмоциями. — Ух ты, — выдохнул Сокол. — А какое у вас отличительное имя? — У людей нет такого. — Наёмник почесал затылок. — У нас есть фамилии, которые помогают понять, к какому роду принадлежит человек. Цин задумалась. — Тогда к какому роду принадлежите вы? — Ни к какому. — Он пожал плечами. — Так что я просто Сокол. — Это совсем не имя! — выкрикнул Гир. — Это название птицы! — Пацан, тебя никто не спрашивал. — Ну и что! — выкрикнул он. — Цин, скажи ему! — Это неуважительно, Гир. Если его так назвали, значит, его так зовут. Ты же не выбирал себе имя. — Ну и что! — захныкал мальчик. — Неважно! Ги вместе с Ни, отделившись от старших, сохраняя между друг другом дистанцию, подошли к Соколу и Гицин. Подождав совсем немного, Ги быстро коснулся руки человека и моментально отбежал от него. Ни, схватив младшую сестру, недовольную тем, что ей не дали побыть с Сколом, отвела её как можно дальше от него. Оставшись в полном недоумении, наёмник поднялся. — Чё это за ерунда? Это какие-то ваши замысловатые знаки, чтобы показать, что я теперь прокажённый? Цин вздохнула и скрестила руки на груди. — Ги и Ни любят так делать. Ги сейчас вас коснулся, и вы должны коснуться кого-то в ответ, чтобы не проиграть. — Это типа новая версия догонялок? — предположил Сокол. — Да. — И я должен сейчас поймать кого-то, чтобы передать ему свою роль? А потом отбежать? — Да. Но это детская игра. Вам необязательно… — Без проблем вообще! Сокол кинулся к Цин и Ги́ру, чтобы кого-то из них осалить. В итоге Гир, прознав про нехитрый план, тут же бросился убегать. А вот Цин осталась стоять на месте. — Я тебя осалил! — заметил Сокол. — Я не принимаю участия в этом, — гордо заявила она. — Не-не, ты принимаешь. Давай! Иначе ты проиграешь. Закатив глаза, Цин бросилась к Соколу, чтобы его сделать водящим, и наёмник ловко ускользнул из её рук. Тогда девочка побежала к Ни и Гицин. Из-за того, что вторая была слишком маленькой для такой игры, Цин осалила Ни — та не пыталась увернуться. Ни оказалась куда более быстрой, чем Цин, и проворной. Она в считанные секунды преодолела расстояние между собой и Гиром, которому пришлось поднажать, чтобы убежать от неё. — Нет-нет, ты меня не поймаешь! — закричал он. — Уйди, Ни! Я тебе не сдамся! Конечно, она его осалила. У Гира отсутствовали шансы увернуться от целеустремлённой Ни, поставившей себе задачу сделать водящим именно его. Поняв бедственность своего положения, Гир нацелился на Сокола, носящегося неподалёку от него. — Я вас поймаю! — Ты слишком мал для этого, пацан! — довольно изрёк наёмник. — Неправда! — Твои маленькие ножки не успеют за мной, — поддразнил мальчика Сокол и отсалютовал ему. — Ты проиграешь! — Нет! Гир оказался не так прост, как решил наёмник, и списывать его со счетов оказалось по меньшей мере неразумно. Он погнался на Соколом, как ненормальный, будто от поимки человека зависела его дальнейшая жизнь. Такой скорости позавидовала бы даже Ни. Несясь со всей дури прочь от мальчика и поглядывая всё время назад, Сокол совсем забыл смотреть вперёд. Поэтому он врезался. И не в обычного нивра, а в Кенриэла. Вдвойне неловко. — Ой! Прошу прощения! Кенриэл, неся глубокую миску с водой, отныне её больше не держал. Она выскользнула из рук, а его одежда теперь намокла и неприятно липла к телу. Как он сам не повалился на холодный камень и не получил ушибы — оставалось загадкой даже для него. — Ничего… Сокол, не дослушав Кенриэла, рванул дальше. Гир не отставал от него ни на шаг, и потому терять заветные секунды на ненужные диалоги наёмник совершенно не хотел. Он планировал выиграть в этом маленьком состязании, не значащем, по сути, ничего. — …страшного… Наблюдать, как ребёнок гонялся за взрослым человеком, было весьма необычным опытом в жизни Кенриэла и других нивров, которым те попадались на глаза. Он тяжело вздохнул. — Безобразие. — Ты так не думаешь. Ниврийка в длинном, закрытом и бесформенным платье спрятала руки в широких рукавах и с наигранным укором обратилась к Кенриэлу, поднимавшему упавшую и уже пустую миску. — Ни́ран. Она — целительница, принимавшая роды у Королевы. Её, как и Кенриэла, считали давно умершей. — Почитаемый. — Я не советник. В формальностях нет смысла. — Кенриэл, — поправила себя с улыбкой Ниран. — Ты рассказал Делеану о Королеве? — Он воспринял болезненно. — Ты не подготовил его, — посетовала целительница. — У меня не было времени. И больше не будет. Он поведал правду, которую не знал никто, кроме них. И теперь к ним присоединился Делеан — тот, кого он почти воспитал; тот, кто являлся родным сыном для Королевы. Отныне Кенриэл мог только догадываться, что предпримет Делеан, однако в нём теплилась надежда, что его воспитанник примет правильное решение. Делеан — благоразумный нивр, пускай и слишком юный и импульсивный. — Как думаешь, приглашать людей сюда хорошая идея? — спросила Ниран. — У них нет ненависти к нам, — ответил Кенриэл. — Как жаль, что это не распространяется на всех людей. Сокол спрятался за спину вышедшего на шум Делеана, переметнулся за Медею, подоспевшую тоже на смех и крики. Кенриэл следил, как высовывал язык человек и дразнил мальчика-нивра, злившегося на проворного взрослого, не дающего себя поймать. Потом Гир, обежав Медею, всё же изловчился и коснулся Сокола, не растерявшегося и осалившего Сандальфа, долго недоумевающего, что он от него вообще требовали. Наконец, до Гойена дошло, и он осалил Медею. Медея — Делеана. А Делеан — обратно Гира, вертящегося под ногами. — Если на то будет воля Создательницы, — произнёс Кенриэл, радующийся, что дети наконец-то нашли себе развлечение, — то на Энотере восстановится мир, где ненависть станет отголоском прошлого. Если Делеан поймёт, он вернёт доверие народа и поведёт нас в великое будущее. — Что, если воля Создательницы заключается в другом? — задала вопрос Ниран. Кенриэл помедлил. Такой прогноз его мало устраивал, и он надеялся, что до этого не дойдёт. — Тогда мы все, без исключения, умрём.

***

На шестые сутки, после коллективного обсуждения, было решено, что пора покинуть подземный город дружелюбных нивров и вернуться к основной миссии, игравшей всё же первостепенную роль. Несмотря на неудобные кровати, Сокол всё же свыкся с тем, как спокойно и обычно проходят здесь дни. Он привык к детям, лезущим к нему, к дурной семейке Цин и к непоседливому Гиру, донимающему ежеминутно. Соколу нравилось, что его тормошили. Это значило, он вовсе не являлся монстром, достойным лишь презрения и осуждения. Впрочем, с другой стороны, если он снимет бинты, то дети сразу же его испугаются. И тогда он станет чудовищем из страшилок, которыми родители будут пугать своё непослушное чадо. Пожалуй, ему стоило меньше об этом думать. Что касается остальных, то Делеан подался в медитацию. Медея, зашедшая к нему однажды, когда он, скрестив ноги, сидел на полу, не шевелился и почти не дышал, знатно за него перепугалась. Благо, всё обошлось, и Делеан пояснил ей, что так приводит в голову в порядок. Сама Медея помогала ниврам, чтобы не быть неблагодарной за проявленное гостеприимство. Она выполняла простые поручения: приносила вещи, перетаскивала небольшие мешки с зерном, следила за маленькими детьми, когда никто не мог. Её полюбили почти сразу — и за лучезарную улыбку, и за добрый взгляд, и за отзывчивость. Многие стали её сравнивать с Эллисой. Сандальф же в основном околачивался с Соколом и детьми, преследующими его по пятам. Он присоединялся к несерьёзным играм, часто выдумывал их сам. В редких случаях праведник бродил по городу и изучал его устройство, натыкался на Кенриэла и донимал его сотнями вопросов. Иногда почитаемый хотел взвыть. Подземный народ нивров прозвал Сандальфа Улыбчивым, Сокола — Однооким, а Медею — Звёздной. Из всех троих только Сокол не согласился со своим прозвищем, и тогда дети назвали его Дерьмоедом. В шутку, конечно. Цин их знатно отчитала. Постучавшись в дом Кенриэлу, Делеан готов был сообщить ему, что они собираются уходить. И хоть он рвался остаться здесь ещё ненадолго, пообщаться с бывшим советником по душам, он понимал, что ещё недостаточно для этого храбр. А время, к несчастью, весьма скоротечно. Им стоило поспешить. Когда дверь открыли, Делеан склонился. — Почитаемый. — Делеан Сивый. — В ответ ему лёгкий поклон головой. — Что-то случилось? — Мы благодарны вам за ваше доброе отношение к нам, но мы вынуждены отправиться в дальнейший путь. Кенриэл удивился, что Делеан говорил во множественном числе, когда он находился тут абсолютно один. Неужели люди боялись пойти вместе с ним? Впрочем, это не имело никакого значения. — В первый раз, когда я с вами встретился, у вас не было ничего: ни еды, ни оружия, ни лошадей, — хмыкнул Кенриэл. — Вы же передвигались благодаря им? — Всё верно, почитаемый. Мы попали в не самую приятную ситуацию, из-за которой потеряли много важных вещей. — Я дам всё необходимое. А энки помогут вам выбраться из леса. Вместо того, что принять помощь, Делеан заупрямился. Данное предложение его почему-то унижало, хоть команда действительно нуждалась если не в провианте, то хотя бы в оружии. — Почитаемый… не стоит. — Делеан, — спокойным голосом позвал его Кенриэл. — Я не прощу себя, если отправлю тебя в дальнейший путь без еды и оружия. Это равнозначно смерти. — Мы и без того предостаточно пользовались вашей благосклонностью. Просить о большем — наглость. — Не говори глупостей. Вы принимали участие в нашей жизни, и всем ниврам будет жаль с вами расставаться. Они привязались к вам. Вы разнообразили их дни. Ваше появление — это прекрасное событие. Очевидно, смысла противиться нет. На новый отказ найдут несколько аргументов «за», и так по кругу, пока Делеан не согласится. К тому же, если команда узнает о щедрости Кенриэла и взыгравшей гордости Делеана, она его прибьёт. Он находился меж двух огней, и надо было выбирать наименее болезненный для себя выход. — Хорошо, почитаемый. Вы, бесспорно, очень великодушны. Кенриэл удовлетворённо кивнул. Если бы Делеан продолжал отнекиваться, он бы обратился к людям — те навряд ли бы стали соблюдать ненужный официал. Он знал, что его преемник не любил принимать помощь, и он также знал, как тяжело бывает в путешествии по неизведанным территориям. В конце концов, Кенриэл хотел быть для Делеана тем, кто его воспитывал, а не равнодушным предшественником, о котором Королева нелестно отзывалась. — Люди, которые тебя сопровождают, обладают чистой душой, — поделился Кенриэл. — Береги их. Слышать подобный комплимент от нивра в сторону человеческих спутников — удивительное событие, и Делеан охотно с этим согласился. Его люди, не считая Сандальфа, были поразительными. И хоть частые ссоры с Соколом портили о нём впечатление, Делеан научился ценить даже этого дурака, нередко поднимавшего ему настроение. Наёмник стал для него другом, и он готов был подставить ему свою спину, ведь понимал, что Сокол сделает также. Для Делеана это высшая степень доверия. — Я постараюсь. — Ты молодец, — похвалил Кенриэл. — Я восхищён тем, кем ты стал. И я горжусь тобой. Он положил руки ему на плечи, и Делеан, без прежней вины и стыда посмотрев прямо в глаза Кенриэла, почувствовал внутри какую-то будоражащую теплоту, дающую ему силы и уверенность в себе. Его похвалил нивр, которого он считал своим кумиром. Тот им восхищался. Что ещё нужно для счастья? — Спасибо, почитаемый. Как он и обещал, Кенриэл снабдил их двумя сумками, забитыми доверху провиантом. Он отдал лучшие ниврийские клинки и кинжалы, славившиеся остротой лезвия и изящной, удобной рукояткой. Он завязал каждому глаза и вывел по лестнице на улицу, встретившую их холодным ветерком. После раздавшегося свиста послышался ответный вой, принадлежащий энки. — Они выведут вас из леса. Держитесь за них очень крепко. Они довольно быстрые. Когда животные оказались рядом с Кенриэлом, он что-то прошептал им. Сокол не разобрал, что именно, но он уловил отчётливо одно слово, которое ему уже приходилось раньше слышать, — Анджи. — Снимите повязки после их воя. Да защитит вас Создательница. Кенриэл усадил их на четырёх зверей, а после его очередного свиста энки стремглав бросились вперёд — подальше от нивров, живших под землёй, от Кенриэла, которого Делеан считал погибшим, и как можно ближе к драконам. Никто не знал, что Кенриэл не сдвинулся с места, пока не раздался громкий вой энки, ознаменовавший, что его гости наконец-то могли снять повязки. Никто не знал, что он переживал за Делеана, за его туманное будущее, к которому Кенриэл лично его подтолкнул. И никто не знал, как он боялся, что драконы, когда-то считавшиеся разумными существами, могли неправильно их понять и убить.