Сокол. Пылающий туман

Он проснулся в холодном поту и с быстро стучащим сердцем, готовым вот-вот проломить рëбра. Гул в ушах мешал ему что-либо услышать, он находился будто в вакууме, где не было никакой возможности сконцентрироваться на чëм-то извне. Сокол думал только о том, что ему приснилось. В его голове, циклично повторяясь, прокручивался взгляд золотистых глаз, смотрящих со жгучей ненавистью, вызывавшей внутреннюю панику и сильнейший страх. Цвет глаз быстро затухал, становился блеклым, пока полностью не исчезал. Сокол видел Тенерию, вцепившуюся зубами в шею Сущего, на теле которого выпирали фиолетовые толстые вены, как узор оплетающие всю его опухшую коричнево-красную кожу. Он видел, как тот раздирал острыми когтями еë грудь, как задевал крылья, оставляя на них рваные полосы. Они рычали — Тенерия от боли и скорби, а Сущий — от осознания, что победит еë только ценой собственной жизни.

Она смотрела на меня, когда я убивал драконов. Не знаю, что было в еë черепушке, но навряд ли она питала ко мне тëплые чувства. Из-за нас погиб еë Сущий. Какой нелепый и недостойный конец для той, кто всë построил.

Только сейчас до Сокола дошло, что его кошмар — реальный эпизод из далëкого прошлого. Он был в нëм на стороне духов. Являлся Ахероном, уничтожающим тех, кто пытался спасти себя от неминуемого краха. Он сдавливал их магией, чтобы те лопались кровяным фонтаном в воздухе. У сопротивлявшихся его силе он забирал сердца, сжимал их над своей головой и пачкал длинные белые волосы красным. Других он разрезал массивными перчатками с когтями — те податливо проходили сквозь мягкую плоть драконов. И он столкнулся с Норфексом, чья морда была искажена от злости.

Во мне горел огонь. Я находился на самом пике своего превосходства — все, кто со мной сталкивались, умирали. Когда мне на пути попался он, детище, рождëнное из утробы самой Тенерии, а не из магии, как остальные драконы, то я думал, что одолею его.

Драконы намного крупнее, чем духи, — даже издалека они поражали размерами, их мощные крылья могли с лёгкостью закрыть солнце. Норфекс боролся с духами так же легко, как Ахерон — с драконами, и когда он увидел, с каким удовольствием костлявый монстр уродовал его сородичей, он освирепел. Впервые за всю свою, на то время, недолго прожитую жизнь.

Я возгордился, и это стало моей ошибкой. Мне не стоило ещë больше провоцировать его. Хвастаться. Духи равны по силе драконам, но этот дракон — плод Тенерии и Сущего. Он весомый соперник. Опасный. Чтобы захватить Сущего, Праотцу потребовалась вся его мощь. Чтобы одолеть Норфекса — необходимо было как минимум объединить усилия сильнейших среди нас духов.

Небо перед глазами вспыхивало фиолетовым и золотым — так боролись дракон и дух. Это — битва на выживание, и никто не хотел проигрывать. Каждый верил в цель, которую преследовал. Каждый хотел освободиться от оков и воспарить, дать сородичам стимул драться до последнего вздоха. Норфекс нанëс смертоносные повреждения Ахерону, а тот всего лишь сумел царапнуть дракона по брюху, прежде чем свалился камнем на землю.

Когда Праотец в теле Сущего пал, а следом за ним и Тенерия, то на их место вступили Норфекс и Хароз. Они дали духам и моим двум братьям отпор и заперли нас в Тюрьме. Я до сих пор думаю, можно ли было всë предотвратить, если бы я не попытался в одиночку уничтожить Норфекса. Мы втроëм определённо одолели хотя бы одного крылатого монстра.

В голове Сокола вспыхнула новая картинка. На этот раз мрачное, окутанное тëмно-фиолетовым свечением место, похожее на забытую всеми пещеру. Здесь невозможно дышать, невозможно двигаться — настолько казалось узким пространство, давящее своими каменными стенами, вдоль которых проходили толстые пульсирующие щупальца.

Несмотря на то, что я называю их братьями, они презираемы мной. Мы созданы из костей Берóза, когда как остальные — из его волос. Мы — стержень, и после его гибели среди духов началась борьба. Гри́ций взял первенство.

На импровизированном возвышающемся троне, где сходились щупальца, где свет был особенно ярким, разместился дух, облачëнный в увесистый доспех, делающий его фигуру крупной и внушительной. У него отсутствовали волосы — только голый, треснутый череп, где из чëрных глазниц светились две белые точки.

Я всегда славился силой. Я — первый, кого Бероз создал. Ти́циус — второй, и он оратор, умело совращающий смертные человеческие души. Но он, как и я, не рвался к власти. Он довольствовался малым, и я понимал его. Вальтегард — третий, и он никчëмный. По крайней мере, я так думал, пока не узнал, что из-за него Тициус оказался на поверхности, где его заперли в глупой книге уже появившегося к тому времени ниврийского народа, овладевшего магией. Я не знаю, что с ним произошло, но я уверен, он давно мëртв. Мне пришлось завоевать власть и прогнать Гриция. Как жаль, что я не убил этого изворотливого червяка.

Теперь на троне возвышался Ахерон. Его полностью белые глаза следили за духами, подмечали любое движение. Он пресекал любой мятеж, был не деспотичным, но достаточно требовательным — соответствовал Берозу, Праотцу, которому не приходилось даже командовать, чтобы ему подчинялись. Доспех Ахерона помят, некоторые пластины пропадали в его костяном теле, другие вовсе отсутствовали и оголяли незащищённые фиолетовые участки покорëженного тела — это напоминание о постыдном проигрыше дракону, который он переносил с гордо поднятой головой.

Вальтегард объединился с Грицием. Они промышляли за моей спиной, пока я восстанавливал среди духов равновесие. Неблагодарная должность. Сосредоточенный на одном, я проглядел, когда Вальтегард нанëс мне удар в спину. Образно, конечно. У него была какая-то связь с внешним миром. Он сумел сделать трещину, и благодаря ей влиял на всех живых существ. Ему не составляло труда кого-то поработить, чтобы тот выполнял его поручения. Как и Тициуса, он изгнал меня из Тюрьмы и запер в книге, которую после нашëл ты и освободил меня.

Сокол почти бесшумно выскользнул из дома, оказавшегося вполне просторным и вместительным для четверых взрослых существ. По всей видимости, до них здесь жила целая семья, обустроившая жилище для собственного удобства. Разумеется, оно находилось в довольно запущенном состоянии, однако материал, из которого сделан дом, был вполне надëжным, коль не разрушился спустя столько времени. На улице, под ночным небом, Сокол сделал вдох полной грудью — и понял, как здешний воздух отличался от того, каким он привык дышать. Этот — чистый, без лишней примеси, без лишней вони человеческого пота или животных отходов. Он бодрил и даже освежал, приводил мысли в порядок. Сокол невольно вспомнил Делеана, его слова, крики, наполненные ненавистью к тому, кого он так жаждал увидеть. Но ожидания часто оказывались несовместимы с реальностью, и в случае нивра произошло именно такое. Он разочаровался, когда дракон в открытую проигнорировал его просьбы. Наверняка почувствовал такой внутренний огонь, что мечтал полностью спалить Норфекса. Сокол жалел Делеана. Хоть ему были далеки проблемы нивра, он не хотел, чтобы мечты Делеана никогда не воплотились, а вопросы так и остались без ответов. Он — его друг, и Сокол переживал за его состояние, обострившееся после разговора с Норфексом, из-за чего Делеана пришлось успокаивать. Упрашивать. Умолять, чтобы он не нагрубил дракону. Просить о благоразумии. Сокол не знал, как им удалось потушить его огонь. Наверное, благодаря Медее, сидевшей с ним возле кровати, когда тот лежал на спине и смотрел в потолок. Может, еë голос творил чудеса. Для Сокола он точно являлся подарком судьбы: спокойный, расслабляющий, переходящий на приятный шëпот, вызывающий мурашки. Он, оторвавшись от мыслей, огляделся и не заметил Норфекса, что удивило. Дракон не мог спрятаться или где-нибудь незаметно притаиться из-за своих габаритов. Но в таком случае, где же он пропадал? Вспомнив, что Ахерон ждал от него реакцию на свой рассказ, Сокол негромко произнëс: — Ты не сможешь им отомстить. Дух усмехнулся.

Когда до меня снизошло озарение после многолетнего заточения в узком пространстве, я хотел им отомстить. А сейчас всë, что я хочу, это быть свободным.

— То есть ты больше не хочешь уходить от меня?

Твоё тело для меня очередная клетка, где я заперт и ограничен. Ты позволяешь мне вольности, но я не управляю тобой. Мне нужен жалкий и слабый носитель, желательно, магическое создание, чтобы тело не сгнило.

— А дракон? Ты не хочешь подгадить ему?

Чем ты меня слушал? Даже будь у меня такое побуждение, я бы не смог.

Сокол пространно хмыкнул. — Наверное, это к лучшему… Месть… портит нас.

О, это говорит мне тот, кто хотел уничтожить Пристанище.

— Чхать я хотел на него. — Сокол потянулся к висевшей ветке и дотронулся до розовой листвы, гладкой на ощупь. — Точнее… я не хочу, чтобы они беспокоили меня или тех, кто мне дорог. Пока они далеко — меня не заботит их существование. Однако если они посмеют что-то сделать, то тогда я действительно убью каждого.

Как щедро по отношению к ним.

— Да. Они должны меня благодарить. Сокол увидел полуразрушенную постройку, находящуюся близко к скалам и далеко от островка, где росло громадное дерево. Воровато осмотревшись, словно замышляя плохое дело, он, сначала двигаясь крадучись, в итоге побежал. Почти перескочив ручей, Сокол в самый последний момент наступил ногой в воду и обрызгал себя. Незадача. Ну и ладно. Его лëгкие горели, пока он мчался, но не от того, что кто-то за ним гнался. Сокол наконец-то оказался вольной птицей, чувствовавшей каждым пëрышком холодный воздух, обволакивающий приятной негой тело, и он наслаждался ночью, будоражащей его кровь. Если это — свобода, то он готов был лишиться всего ради неё. Добравшись до старой полуразрушенной постройки и отдышавшись, Сокол замер. Его передëрнуло от того, какой знакомой ему показалась архитектура: такой же белый, не испачканный столетиями, цвет, такая же витиеватость и лëгкость каждых растительных элементов, напоминающих больше то, что создано природой, но никак не руками живых существ. — Он так похож на тот, который я помню. Только меньше. И менее… изящный. Сокол хотел сказать, что этот храм, или его прообраз, не производил на него то же самое впечатление, какое было тогда, когда он вместе с Балобаном выполнял очередное и последнее поручение их нового заказчика. Вот тогда, изучая ниврийскую архитектуру, он ощутил свою значимость, нечто такое, что перевернуло его мировосприятие вверх дном и сделало если не всесильным, то особенным уж точно. А сейчас же Сокол испытывал диссонанс. И дежавю, словно всë снова должно измениться, или уже изменяется в не самую лучшую сторону.

Это всё благодаря мне. Я делал то несчастное место лучше. Всесильнее. Значимее.

— Мне некомфортно, — отозвался Сокол, горбясь.

Мне тоже. Как мы с тобой похожи, да?

— И мне не нравится...

А кому будет нравиться, м-м? Никому. Мне уж точно.

— Какой же ты надоедливый. — Сокол закатил глаза. — Как всегда всё переводишь в бред.

Это вовсе не бред. Не забывай, я твой голос разума в этом убогом мире.

— Ну-ну, уж пря… — Когда-то это должно было стать местом, где хранили память о Тенерии. — Сущ..! — Сокол испуганно подпрыгнул, и как только он развернулся и заметил Норфекса, подходящего к нему, то посчитал, что упоминать «Сущего» в обществе дракона как-то некорректно. — Гадство! Нельзя так пугать. У меня сердце слабое! Норфекс был или бесшумным, или Сокол так сосредоточился на себе, что пропустил его появление. В любом случае дракон, до этого не находящийся на территории, насколько мог судить наëмник, теперь материализовался словно из воздуха и очень смущал. Как от него избавиться? — Прошу прощения, — искренне извинился дракон. — Я не хотел пугать. Твоë сердце в порядке? Почувствовав неожиданный укор совести, Сокол замялся. Он не предполагал, что Норфекс воспримет обычную грубость, проскользнувшую неспециально, так серьёзно и будет извиняться перед человеком и волноваться за его здоровье. Может, надо быть к нему чуть мягче? — Да… м-м… я в порядке. Что там… вы говорили? — Мой сын построил этот храм после того, как я рассказал ему, что произошло с моей матерью. Он использовал белую древесину, которой сейчас больше не существует, — в его размеренном голове сквозила печаль. — Иногда я жалею, что поведал правду. Она очернила моего отца, и теперь нивры приравнивают его к духам. Однако он всегда был сострадающим и добрым. — Ваш сын был драконом? — Нет, человеком, — поправил Норфекс. — Его возлюбленная — тоже человек. Но их ребëнок — нивр. У Сокола отказывалось укладываться это в голове. Если всë так просто, как рассказывал дракон, то почему у человечества не рождались нивры? — Это… возможно? — Я воспитывал Эстéля с младенчества. Моя магия всегда была с ним, и это сказалось на его ребëнке. Внешне он выглядел так же, как нынешние нивры. Только магией стали обладать позже. Я видел, как они появлялись и развивались. Видел, как умирали. Однажды они просто ушли, и я не остановил их. Сокол невнятно промычал. Делеану лучше об этом не знать. Он и без того нервничал и злился, а каким станет, когда выяснит, что нивры произошли от людей? И лишь косвенно от дракона. Последний нюанс он навряд ли вспомнит, когда будет разрушать дом, где они временно жили. — Мне попался на пути почти такой же храм в горах, когда… — Когда ты встретил Ахерона, — закончил Норфекс после того, как человек запнулся. — Я навсегда запомнил его запах. Его ауру. Я сразу почувствовал его в тебе.

Какие почести — дракон меня запомнил. Этот день надо отныне праздновать. Пусть все будут осведомлены, как хороша память нашего великолепнейшего Норфекса.

Сокол нервно рассмеялся: то ли от колкости Ахерона, то ли от того, что дракон так быстро распознал в нëм духа, натворившего немало ужасных дел. — Тебе смешно? — без капли злости, с интересом, спросил Норфекс. — Твой смех весьма странный. Ты боишься?

О-о, какой он тугодум. Правильно утверждают — без общения превращаешься в дикаря.

— Я не ожидал, что вы догадаетесь. Норфекс приблизил к Соколу свою голову. Его не моргающие и внимательные золотые глаза так пристально смотрели на человека, что наëмнику стало крайне неловко и неудобно стоять без движения. При этом он не мог ни пошевелиться, ни спрятаться где-нибудь в тени из-за немыслимого страха, что его сожрут. — Что он тебе говорит?

Что этот крылатый тип нарушает мои личные границы. Какое же глупое создание. Как я ему проиграл? Уму непостижимо.

— Вы его раздражаете.

Это ты меня раздражаешь. Почему ты передаëшь так неправильно мои слова?

Сокол подумал, что Норфекс прямо сейчас откроет свою большую пасть и съест его за проявленное к нему неуважение. Накажет просто потому, что он мог себе это позволить. Однако дракон улыбнулся. — Я узнаю его.

Я беру свои слова назад. С памятью у него явные проблемы.

Сокол, поняв, что ему ничего не угрожает, неожиданно для себя осмелел. Скорее всего, ему передалась уверенность Ахерона, относящегося к дракону как к надоедливому и назойливому маленькому существу, которого надо прикончить. Мнимое чувство, что с ним ничего не случится, здорово его выручало. — И вы нарушаете его личные границы. Норфекс отстранился, выпрямил шею. По его выражению сложно понять, о чëм он думал, зол он или равнодушен. Единственное, что промелькнуло в его взгляде — это усмешка. Вероятно, его забавляли слова человека. — Кто теперь правит в Тюрьме? — полюбопытствовал дракон. Вопрос относился к Ахерону, и Сокол решил для себя, что был третьим лишним в этом диалоге. Как жаль, что он не мог уйти, ведь дух связан с ним напрямую. Его ответ мог передать только он.

Да кто его знает? Может, Вальтегард. Может, Гриций снова возомнил себя главным. А может, и кто-то новый.

— Он не знает. — Да, — дракон тихо вздохнул. — Столько времени прошло, когда я видел вживую духа. В его настоящем теле. Из Тюрьмы они не выбираются прежними, а если выбираются, то управляют людьми и совсем скоро умирают, если не находят нового носителя. Человеческие тела, как правило, недолго выдерживают разрушительную силу духов.

Смотри, птенчик, у меня к тебе прекрасное предложение. Ты можешь стать вместилищем для духов. Думаю, они с удовольствием воспользуются твоим телом. Впрочем, нет, я беру свои слова назад. Если они будут здесь, в твоём сознании, то мне придëтся делить тебя с ними. Какая гадость.

Если бы не Норфекс, Сокол приказал Ахерону заткнуться. То, что он болтал в его голове, омерзительно. Наёмник привык к его комментариям или нелепым шуточкам в свой адрес, однако чем больше он позволял ему вольностей, тем чаще дух раскрепощался и нëс откровенный бред. Иногда его следовало останавливать, одëргивать, чтобы Ахерон умолкал. Впрочем, это редко помогало, ведь духу всë равно, что человеку что-то не по душе. Не зная, что можно ответить, Сокол умолк. Он вспомнил слова, которые Норфекс сказал ему после Медеи. Сначала про кровь, а потом про духа. Не зацикливаясь прежде на подобной чепухе, Сокол, оставшись теперь один на один с драконом, не считая Ахерона, почувствовал острую нужду допытаться до сути, внезапно взволновавшей его. Ведь если Норфекс располагал важными знаниями, то он мог этим поделиться, не так ли? — Что вы подразумевали, когда упомянули, что узнаëте мою кровь? Норфекс вновь обратил внимание на наëмника. Опять золотые глаза бездвижно уставились на Сокола, который, чтобы не выдать свою нервозность, прикусил внутреннюю сторону щеки и совсем скоро отвëл взгляд. Это изучение походило на какой-то эксперимент, где человек — подопытный, а дракон — его мучитель, проверяющий реакцию первого на различные раздражители. — Твоя повязка на лице связана с действием Ахерона, — утвердительно заявил он, не спрашивая. Теперь Сокол прекрасно осознал злость Делеана, когда вместо вразумительного ответа он не получал ничего. Такая раздражающая привычка Норфекса скакать с темы на тему выбила наëмника из равновесия. Он вознамерился высказаться по этому поводу или, по крайней мере, задать вопрос заново. Однако вместо этого он проглотил своë недовольство. — Э… да. Мы наткнулись на духа, когда шли к вам. Ахерон подумал, что поглотить своего сородича — это отличная идея.

Ты меня позоришь. Я не думал. Я знал.

Сокол закатил глаз. Он бы припомнил духу, насколько было неуместно его самовольничество, только из-за Норфекса не сделал этого. — Сними еë. Не приказ. Просьба, изрядно удивившая Сокола и вызвавшая у него лëгкое раздражение. — Вы знаете, как долго наматывать еë? — пошёл на попятную наёмник. — Это кошмар. Да и смотреть там не на что. Одно уродство. Норфекс подул на Сокола, и повязка ослабла и развязалась сама, будто имея свою волю. Еë подхватило золотистое облачко и осторожно опустило на руки человеку. Норфекс, загадочно хмыкнув, продолжал молчаливое исследование Сокола, который без повязки открылся ему в совершенно ином свете: одна половина лица выглядела как у человека, а другая — как у духа — костяная, неприятная, будто кожа вся сгнила и оголила часть черепа. Из чëрной глазницы на него в ответ глядела белая точка, испугавшая бы любого смертного, но точно не дракона, не отводящего взора. — Что ты видишь не своим глазом? Под «не своим» Норфекс имел в виду не человеческий, а безобразный, который нельзя назвать даже глазом. Он искажал мир, делал его простым, с несложными оттенками и без каких-либо деталей. Всё было или ярким, или тëмным, или блеклым. — Я… вижу, что вы светитесь. — Сокол прикрыл глазницу ладонью. — Вы ослепляете. — Так видят мир духи. Пятна, силуэты, размытые фигуры. У них нет понятия красоты, — пояснил Норфекс. — Я способен излечивать физические раны, но твой недуг завязан на силе духов. Я бы хотел помочь тебе избавиться от того, что тебя гложет, однако, боюсь, я не сумею даже уменьшить его до шрама. Мне очень жаль, дитя. Сокола затрясло от обращения «дитя» больше, чем от беспомощности дракона к проблеме, не оставляющей его в покое ни на секунду. Криво и наспех перемотав лицо бинтом, он задрал голову: — Вы знали, что люди поклоняются Сущему? И они создали Пристанище, чтобы туда ходить и просить его о помощи.

Ну зачем ты продолжаешь с ним общаться. Неужели он собеседник интереснее, чем я?

— Да. Мой отец наблюдал за людьми со стороны и никогда не вмешивался в их жизнь. Он считал, это помогает совершенствоваться его неидеальным детям. Но из-за его бездействия сознание многих людей порабощали духи. — Норфекс, одолеваемый грустными воспоминаниями, ненадолго остановился. — После его смерти, до того, как я взял под крыло Эстеля, я пришëл к людям и сказал, что они всегда могут обратиться к Сущему, к своему Создателю, когда им понадобится помощь. Только для этого нужен человек, который решится нести на себе тяжкое бремя и передавать мольбы нуждающихся Сущему. Так выбрали Святого. А после построили Пристанище, где каждый мог найти убежище и где каждый был в безопасности. Эта неприкрытая наивность рассердила Сокола. Он, к своему стыду, ожидал, как Норфекс будет сожалеть о своих действиях, вышедших из-под контроля, а вместо этого в нëм не было ни капли огорчения. Его расстраивало только то, что Сущий лично не явился к людям, чтобы их спасти. — Когда Пристанище узнало, что во мне дух, человек, которого вы наделили титулом «Святой», вëл себя совсем не по-святому, — язвительно проговорил Сокол, хмурясь. — Он оставил на моëм лице клеймо. Он убил моего друга. Он пытал собственного сына... ребёнка, явно не заслуживающего всех мучений! Этого ли вы добивались, когда представились Сущим? — Я не думал, что так выйдет, — попытался оправдаться Норфекс, или так просто показалось Соколу. — Вы, очевидно, редко думаете, — с укором заметил наëмник. — Вы — дракон, и вы должны, как и ваш отец, наблюдать за нами без прямого вмешательства. Помогать и не переусердствовать. Это вы создали среди нивров культ вокруг Тенерии. И вы создали священный образ у людей вокруг Сущего. Вы уже разделили нивров и людей, когда позволили им восхвалять ваших родителей. — Это говорит Ахерон? — Нет. Это говорю я, — огрызнулся Сокол. — Почему вы так паршиво относитесь к Делеану? Он пришëл сюда ради вас. Ради мира. А вы тормозите его и ничего не объясняете. Почему? — Дитя… — Не смейте меня так называть. Я не дитя. Я — Сокол. Обращайтесь ко мне по имени. Норфекс замолчал. Даже Ахерон, притаившись, ничего не сказал. — Когда я взял на воспитание человеческое дитя, — медленно, подбирая слова, начал дракон, — я покинул своих сородичей. Я повздорил со своим братом. — И что? У вас было столько времени, чтобы замять ваш конфликт. — Гордость присуща всем, и драконы не исключение. — То есть вы прямо заявляете, что из-за собственной гордости не хотите помогать нам восстановить равновесие? Вы, мать его, дракон! Вы не приложили никаких прокля́тых усилий, чтобы помочь ниврам и людям. А когда мы вызвались сделать наш мир лучше и обратились к вам за маленькой помощью, то вы позорно спрятались, как какая-то грязная крыса! — голос Сокола сорвался на крик, он агрессивно взмахнул руками. — Знаете, что отличает драконов от духов? Духи открыты в своих желаниях. Даже ребёнок в курсе, что он может сделать. А дракон? Он же такой особенный. Как он может поступить плохо?

Ха-ха-ха! Мне определëнно стоило попасть в твоё тело, чтобы воочию увидеть, как убоги эти создания, скрывающие свои пороки за непроницаемой маской добропорядочности.

Маленький человек на фоне большого дракона был ничего не значащим пятном, его с лëгкостью можно придавить и навсегда лишить заветной жизни. Норфекс, тронутый обвинениями, замер. Он даже не дышал — настолько сконцентрировался на Соколе, распалявшемся из-за бесполезности дракона — этого великого создания, имевшего огромное влияние на любого в Солфасе, но оказавшегося таким же порочным, как и человек. — Вы жалок. — Сокол указал на Норфекса. — И я хочу, чтобы вы поняли, насколько вы жалок. Ещё вы должны понять, что мы проделали весь этот путь ради вас. Мы могли умереть из-за вас и вашей гордыни, когда вы отсиживались здесь, в безопасности, а мы спасались от кровожадных монстров. Если когда-нибудь весь ваш род вымрет, мне будет на вас плевать. Вы заслужили это, когда бросили нас. Вы заслужили это, когда проигнорировали Делеана, рвущего свою задницу ради этого проклятого мира, который создали ваши родители. Лучше бы они никогда не появлялись! Норфекс раскрыл широкие изумрудные крылья, внутри которых, при лунном освещении, просвечивались крепкие кости, и Соколу почудилось, что сейчас будет действительно последняя секунда его жизни. Однако дракон, мягко ступая по земле, отошëл от человека и взмахнул крыльями. Один раз. Два. Три, пока не поднялся в небо и не скрылся в облаках. Сокол, отлетев из-за сильного ветра назад, кубарем прокатился по земле, прежде чем схватился за тонкое деревцо, с горем пополам удержавшее его от столкновения со скалами. Как при таком кошмаре, напоминавшем полноценный ураган, не снеслись постройки — храм и домик — он не знал. Наверняка здесь замешана магия. Осев на колени, Сокол закрыл лицо руками. Он перестарался. Без всяких сомнений. Сокол напрямую оскорбил дракона. Унизил. После такого никто не будет помогать, и как теперь признаться команде, что он позволил себе неподобающее поведение по отношению к Норфексу? Его снова назовут вспыльчивым недоумком, портящим всë, к чему он только притрагивался. Ненормальный! — Он нас выгонит.

Ты действовал из добрых побуждений.

— Ахерон, я… не знаю...

Если он тебя не уничтожил, то это уже многое значит. Расслабься.

Сокола била мелкая дрожь. Пока он не встретится с Норфексом и не извинится перед ним, он не успокоится и будет обвинять себя в том, что, по сути, открыл дракону глаза на суровую правду, которую тот отказывался здраво оценивать. Сокол не считал всё произошедшее ошибкой. Но наëмник пришёл к мнению, что стоило действовать аккуратнее, без ненужной агрессии, усугубившей и без того сложную ситуацию. Только как он мог сдержаться, когда узнал, что именно этот дракон, а не лично Сущий, способствовал созданию Пристанища? Что именно Норфекс причастен ко многим и ниврийским, и человеческим проблемам? Соколу далеко до героя, но он искренне презирал несправедливость. — Ненавижу драконов. Ненавижу всех.

Теперь ты понимаешь мою позицию. Добро пожаловать.

Сокол, развернувшись, неожиданно заметил Делеана, облокотившегося на огромное дерево и следившего за наëмником. Сколько он здесь простоял? Он видел, что делал Норфекс? Слышал его? Или Сокола? Поднявшись на ноги, он побежал к нему и совсем скоро оказался рядом. Делеан, смерив его оценивающим взглядом, сразу в лоб задал вопрос: — Почему он улетел? Значит, он не знал подробностей. Это расслабило Сокола, не представляющего, как будет объясняться. — Потому что он последняя мразь. — О чëм ты? — спросил Делеан. Сокол резко охладил свой пыл. Он устало вздохнул. Нивр не причастен к тому, что проснулся поздно ночью от шума и проявил беспокойство. Невзирая на горечь, поселившуюся в его сердце, Делеан цеплялся за Норфекса — за единственный шанс, чтобы попасть к драконам и обрести мир. Сокол не должен на нëм срываться. — Я дал ему почву для размышлений. — Он похлопал Делеана по плечу. — Он вернëтся. — О чëм вы с ним беседовали? — Делеан, — умоляюще позвал его Сокол. — Я напомнил ему, ради чего ты стараешься. — Правда? — И попросил его, чтобы он прекратил игнорировать нас. Безэмоциональное выражение Делеана как всегда сложно описать, но сейчас на его лице отразилась внезапная благодарность. — Идëм спать, — предложил Сокол. — Сейчас всё равно нет смысла сидеть здесь и ждать этого гада. Делеан, замявшись, послушался Сокола. Они вернулись обратно в дом, где Медея, сторожившая до этого нивра, неудобно разлеглась на полу, а Сандальф, мучаясь кошмарами, метался на кровати. Делеан бережно, как самое ценное сокровище, поднял Медею, чудом не разбудив еë, и уложил на своë мягкое место. Он укрыл Лиднер тонким пледом, задержал руку в воздухе неподалëку от не скрытого рыжими волосами лба, и отошëл от неë в другой угол. Сокол же, заметив, что Сандальф проснулся и открыл глаза, присел на пол рядом с ним и аккуратно переложил его свисавшую с кровати руку на грудь. Это не избавило Гоейна от страха после жуткого сна, и он, разглядев перед собой Сокола, несильно вцепился ему в запястье. Сандальфу нужно было знать, что он здесь не один. Что он не заперт в тëмной каменной комнатке без окон, куда его постоянно отводили в детстве за непослушное поведение. Как ни странно, а ощущение чужой теплоты помогло, а не вызвало омерзение, как раньше, и Сандальф больше не дышал так, словно пробежал длинную тропу с препятствиями без передышки. Сокол быстро смирился с тем, что этой ночью не сможет выбраться, поэтому позволил Сандальфу перетащить свою руку на солнечное сплетение, а затем и вовсе — обнять. Так они и заснули: Медея на постели Делеана; Делеан, скорчившись в три погибели, на маленькой кроватке, совсем ему не по росту; Сокол, прислонившийся к матрасу, на полу; и Сандальф — с рукой Сокола, спасавшей его от очередного страшного сна.