Сокол. Пылающий туман

Он не знал, сколько прошло времени с момента, как заперся здесь. Может быть, пару незначительных дней, стоящих прилично для бурной столичной жизни, где постоянно что-то происходило. А, может быть, куда больше. Для человека, потерявшего всё, это не имело никакого значения. Каждый прожитый час тяжестью отдавал в грудь, а время, полное долгих ожиданий, угнетало, делало рабом, ведомым лишь немыслимыми надеждами, разрушающимися прямо на глазах. Такая жизнь на него давила. Разумеется, она ему не нравилась. Он хотел перерезать себе глотку, чтобы избавиться от всяких забот, от тяжёлых чувств, преследующих его наяву, как только пробуждался от тягостных снов. Он хотел убить себя, чтобы навсегда заглушить боль в скорбящем сердце, кровоточащем от потери, с которой так и не смирился спустя много лет. «Вам, чисто по-дружески и между нами, необходимо подумать о том, чтобы продолжить свой род. Кто займёт место в Совете после вас?» Ему говорили, что это глупо — так убиваться из-за какого-то человека, тем более из-за женщины. Да, она была прелестной — лучше многих в столице, отличалась умом и чуткостью — об этом жители Куллара могли только мечтать, но есть и другие. Всегда они есть. Те, кто пытался его успокоить, сводили её смерть в жестокую пошлую шутку — от неё внутри всё холодело. «Небось, была так хороша в постели, да? Понимаю… первая всегда становится самой особенной». Он яростно им напоминал, что она спасла их. Спасла их детей. Спасла их семью. Спасла всех. Она рисковала всем, лишь бы обезопасить Куллар, избавиться от Воздаяния, косящего население пачками. Она пренебрегала его мольбами, их ребёнком, чтобы дать им такое будущее, в котором больше не придётся засыпать со страхом, что следующий день будет последним. Она могла быть предателем, заключившим с ниврами немыслимое соглашение, она могла быть упёртой и настойчивой, она могла забывать о себе, однако она никогда не заслуживала к себе пренебрежительного отношения от тех, кто даже не понимал её вклада в их жизни. Никто не смел говорить о ней плохо. Никто не смел обвинять её. Никто не смел приказывать ему, чтобы он принял её смерть как данное, чтобы он нашёл себе новую супругу, которая бы скрасила его будни. Наверное, он не вписывался в это развратное общество, давно утратившее истинное понимание любви. Возможно, он был другим и не осознавал, как это — так легко забыть человека, ради которого готов лишиться души. Вестейн относился к редчайшему типу людей. Он являлся однолюбом, и когда он потерял Эллису, то связь с миром разорвалась, а сердце, в тот самый предательский миг, подобно хрусталю, треснуло на множество мелких осколков — их до сих пор не получилось собрать воедино. Единственное, о чём Вестейн мог тогда думать — это как повернуть время вспять, чтобы всё исправить.  Ненависть к Королю, ниврам и особенно к себе прошла давно. На самом деле, с ней справиться оказалось легче, чем с мыслью отправиться вслед за ней. Вестейн не был верующим, не посещал Пристанище, только он почему-то опасался, что самоубийство не позволит ему воссоединиться с Эллисой. Эта ошибка, слабость, навсегда разъединит их, и тогда даже после смерти он никогда не увидит её. Это страшило так же, как пугал его пустой и одинокий дом, утративший все краски и ставший ужасающе тоскливым. Мало кто понимал, почему вдруг после успешного наступления на нивров, Вестейн, прежде зацикленный с головой на работе, неожиданно взял своеобразный отпуск. Тем более Король, славившийся отсутствием привязанности к женщинам, с которыми он спал. Вестейн ни за что, спроси у него, не объяснил бы своё сомнительное решение, уже тогда казавшееся ему сумасшедшим. Но что-то влекло его, сердце стучало быстрее, и Вестейн был бы глупцом, если бы не послушался своего шестого чувства. В те времена ему тяжело давалось структурировать свои мысли, постоянно разлетевшиеся и мешавшие сосредоточиться на чём-то конкретном. Вероятно, Вестейн лишь чудом вспомнил о рассказах Эллисы о том, где бывала Фелиция и сколько дивного она видела на своём недолгом веку. Карта, подаренная ею Эллисе, чтобы, очевидно, та смогла найти нивров, очень здорово пригодилась Вестейну, не знавшему, как ему теперь быть, и цеплявшемуся за любую сомнительную возможность. Вестейн добрался до того же тупика, куда отправил нивра с его командой, однако ему не повезло увидеть скалы, открывающиеся, как врата, или встретиться с драконом вживую. Он услышал только голос — бесчувственный, громогласный, властный: «Так заведено. Смертные умирают. То, чего ты так жаждешь, ты никогда не получишь». Разочарование, ударившее с новой силой, злость и печаль — всё смешалось воедино и оставило после себя только опустошение и презрение к равнодушию дракона, забывшего о сострадании. Свет, поселившийся в нём, превратился во тьму, и он проклинал себя за наивность, за нелепое предчувствие, сулившее ему что-то хорошее. Давно пора было сдаться. Бросить эти смехотворные попытки. Дожить свой век. Или на худой конец попросить кого-нибудь убить его — всяко это будет не самоубийство. Что же его так останавливало? За что Вестейн цеплялся? Он думал об Эллисе, когда возвращался в одиночку в Лес Трёх Хранителей, прозванный людьми Горельником. Он прокручивал в своей голове счастливые воспоминания с ней, когда изучал сгоревшую местность, такую необитаемую и дикую, совсем не похожу на ту, которую Вестейн когда-то видел. И он вновь почувствовал в груди смутную надежду, когда заметил среди черноты крохотное белое пятнышко, вблизи оказавшееся ростком. Это было Хисо. Без всяких сомнений. При соприкосновении с ним внутри всё бушевало, и Вестейн увидел в этом ростке послание от Эллисы, просящей у него помощи. Его жизнь снова перевернулась, только теперь он знал, ради чего ему существовать. К чему стремиться. Мысль, что всё может стать, как прежде, укрепилась в нём. Она не покидала его, когда он забыл про человеческие дела и искал ниврийские книги, когда овладевал магией и даже тогда, когда стало не хватать рук, и он создал Циннию — полностью корыстный поступок, и его навряд ли одобрит Эллиса. Она не покидала его и сейчас, когда он, держа в руке фиолетовый камень, с жадностью, которой могли похвастаться разве что искушённые умы, находящиеся вечно в поиске новых знаний, впитывал информацию. Вестейна не волновало, что дракон говорил нивру и людям, как он избегал щекотливых вопросов и поспешно, с неловкостью, переводил тему в другое русло. Его не заботило извечное противостояние духов и драконов, смерть Сущего и, как оказалось, реально существовавшей Тенерии, внёсшей серьёзный вклад в создание их мира. Его смешили давние попытки девушки, племянницы Цирцеи, разобраться, кто же есть на самом деле эти загадочные люди, обладающие магией. Вестейна мало трогало, что происходило в команде нивра, о чём они болтали, как разбирались с проблемами и как утешали друг друга. Даже Сандальф, которого он помнил ещё ребёнком, бегавшим то рядом с Фелицией, то с Эллисой, пропадавшей в приюте для бедняков, не вызывал у него никаких чувств. Ему просто всё равно. Но его очень встревожило, когда Сокол задумал высказать дракону свои претензии, после которых Норфекс улетел. Несомненно, Вестейн был согласен с мнением наёмника, однако это не играло никакой роли, если после обиды, нанесённой правдивыми словами, дракон категорически откажет и не приведёт к сородичам — к Королю и Королеве. Если это произойдёт, то все приложенные усилия будут впустую. А если они будут напрасными, то Вестейн маловероятно сдержится от возможности вынести своё зло на том, кто испоганил его единственный шанс обрести счастье. Если всё пойдёт не по плану, и нивр не договорится с драконами, то Вестейн больше не будет тем, кто дважды спас Сокола от Святого, открыто издававшегося над ним. Он сам займёт позицию Виларда, потому что, если честно, иногда надо уметь держать язык за зубами, особенно когда от этого зависело благополучие кого-то другого. Эти люди и нивр должны были понимать, что крылатый монстр хитёр и не так беззащитен, каким он старался казаться. Он много болтал, но всегда был настороже. Норфекс жил предостаточно, чтобы ловко влиять на человеческие судьбы, и он мог из-за собственной прихоти пообещать горы, а в итоге бросить их ни с чем. Вестейн не переваривал Норфекса. Он возненавидел его ещё больше, когда узнал, что дракон впустил нивра и его человеческих дружков к себе. Он ненавидел его за то, как дракон эгоистично обошёлся с ним. Он желал ему смерти — и в этом плане они очень похожи с Соколом, осуждавшим Норфекса за его слабости, за высокое самомнение и создание культа вокруг Сущего. На самом деле, Вестейн не считал, что его действия — это зло. Если драконы надёжно спрятались у себя в идеальном мирке, если они отсиживались и не помогали людям, когда те страдали от Воздаяния, отчего Эллисе пришлось вызваться мученицей ради всего человечества, то они заслуживали наказание. Драконы добровольно отреклись от них. Они забыли о своём признании ради собственного благополучия, и зачем тогда им созидательная магия? Зачем им такая сила, если они не распоряжаются ею по назначению? Что они из себя представляли? Вестейн поднял голову, сталкиваясь с портретом Эллисы. Даже с зашторенными окнами, без свечей, с единственным тусклым освещением от камня, он идеально помнил каждый мазок, образовывающий единое изображение — удивительно правдоподобное, живое, но не для Вестейна, для которого эта работа художника имела немало недостатков. Однако она несла для него другую ценность. Это — единственный портрет Эллисы. И он нарисован, когда она ещё была жива. — Вестейн! В дверь снова, без стука, вломились, и не надо гадать, кто посмел на такую возмутительную наглость. Только один человек в окружении Вестейна позволял себе такие непростительные вольности, успевшие стать привычными, почти родными. И только его мог впустить слуга. Быстро спрятав камень, Вестейн развернулся и ожидаемо столкнулся с Мавором, стоявшим в проёме и светившимся, как Сущий, спустившийся к ним на бренную землю. — Задница Сущего, какого ты сидишь здесь в темноте? — Адъяр, присвистнув, тут же, без лишних слов, подошёл к окнам и принялся раздвигать шторы, чтобы впустить свет. — Кошмар какой-то. С каким пор ты стал такой неженкой? Что, боишься солнца? Или это твои очередные трюки? Признавайся давай. — Мавор. Адъяр, обратив, наконец, внимание на кривящегося от яркого света Вестейна, поразился тому, насколько помятым он оказался: больше седины на светлых волосах, обросшее лицо, где прослеживались все признаки усталости, начиная от бледного цвета и заканчивая заметными синяками, появлявшимися, как правило, из-за недосыпания. А ещё этот безумный блеск в глазах, напоминавший Мавору взгляд совсем юных рядовых, только-только познавших, что значит убивать. — Ты выглядишь как бедняк, просидевший смирно на заднице в дешёвой таверне, бухавший в стельку как минимум неделю и вышедший наконец-то на люди, когда глеты закончились. — Спасибо за красочное описание. — Не, я серьёзно, дружище. Я не помню, когда ты в последний раз бывал на улице, — Мавор скрестил руки на груди. — Ладно рабочие моменты — без проблем, прекрасно понимаю. Сам ими пренебрегаю. Но чисто для себя устроить прогулку? — Сейчас мне без надобности покидать дом. — Ты засел здесь со своим камнем ровно тогда, когда отправил нивра в далёкий и долгий путь. В смысле здорово, конечно, что ты так поглощён их путешествием и пристально вслушиваешься во всякую там дребедень, но давай объективно: это ненормально. — Ты неправильно обозначил в самом начале временные рамки. Мавор закатил глаза. — Ты уловил суть. — Ты сюда пришёл за этим? — Я пришёл к тебе за тем, чтобы узнать о твоём самочувствии, да и вообще расспросить о твоих делах. Но я уже по твоему плачевному виду знаю ответы на свои вопросы. Ты в курсе, что меня Совет расспрашивал, где ты? И я не шучу. Король лично обращался ко мне. Если ты не хочешь упасть в их глазах, тебе необходимо срочно брать себя в руки. Вестейн, опираясь дрожащей ладонью о стол, медленно поднялся. Из-за продолжительного голодания он не ожидал, что так ослабнет. Если честно, до этого он не особо следил, ел вообще или нет. Иногда ему казалось, что да, а теперь Вестейн явственно ощутил, что нет. Сколько же он, не выходя, проторчал в этой замкнутой комнатке? Поравнявшись с Адъяром, Вестейн накинул на себя самый беззаботный вид, чтобы Мавор, видящий его почти насквозь, не догадался, в каком состоянии он по-настоящему находился. — Я позволяю тебе многое. Даже если Адъяр заметил, то он, к счастью, не стал об этом заикаться. — О, не начинай этот разговор. Да-да, я пользуюсь вашей благосклонностью, Ваша Милость, простите меня, такого плохого и непослушного. Что же вы собираетесь сделать со мной? Поставите в угол? Отшлёпаете? Он говорил в несерьёзном тоне — всегда к нему прибегал, когда хотел сгладить углы и перевести разговор на незатейливую тему. Только Вестейну, изрядно уставшему, не хотелось выслушивать Адъяра, ворвавшегося без предупреждения и начавшего читать ему нравоучения, как поступать надо, а как — нет. Конечно, он был его другом. По сути, единственным, кому удавалось доверять. Однако даже в дружбе существовали определённые рамки, за которые не стоило выходить. — Мавор, прекрати. Мне не до шуток. — Я волнуюсь за тебя, Вестейн. Ты, походу, не просто пил в таверне, а вырезал до этого целую деревню. У тебя безумный взгляд, а вкупе с твоей запущенностью вообще картинка отличнейшая получается. Что мне делать с тобой? Вестейн пригладил назад волосы, пряди которых небрежно спадали на лоб. Это немного раздражало, и всё же он привык их постоянно поправлять. Было в этом что-то такое, что возвращало его из мечтаний обратно в реальность, подносящую сюрпризы. Не всегда, к сожалению, приятные. — Когда это закончится, я вернусь к работе. Сейчас Совету без надобности моё присутствие. Ничего не происходит. — Мне не работа твоя нужна. — Мавор взял его за плечи. — Мне нужен ты. Прежний. Ты даже не спрашиваешь, как обстоят дела с Циннией. А мы постепенно восстанавливаемся. Ты оказался прав — Пристанище теперь подконтрольно нам. Оно не опасно, пока там наш Святой. Он рассчитывал, что новость, может, не произведёт фурор, но хотя бы обрадует Вестейна, стремящегося до этого избавиться от Виларда, сующего любопытный нос в неположенные места. Однако никакой реакции не последовало. — Хорошо, — равнодушно прокомментировал он. — И это всё? — Что ещё ты от меня хочешь? — Я не знаю, Вестейн! Ты столько сделал, чтобы мы были на том уровне, на котором мы находимся на данный момент, а тебе как будто плевать. Как только ты отправил нивра к драконам, ты потерял интерес к тому, что происходит вокруг тебя. Почему? Ты так хочешь, чтобы он заключил с ними мир? Или ты что-то скрываешь от меня? Да. Вестейн долго размышлял, стоило ли рассказывать Мавору, без малейшей утайки, то, чего он добивался, и быстро пришёл к мнению, что это будет лишним. Адъяр — сложный человек, со своими кодексами и принципами — как полагает быть хорошему главнокомандующему. Поэтому он, какое уважение не питал бы к Вестейну, никогда не сможет его понять. Для него это нонсенс. Злодеяние, за которое следует садить в тюрьму. Или сразу — вести на казнь. — Нет, — ответил Вестейн. — Как я могу так поступать с тобой? Мавор сощурил карие глаза. В конце концов, у него не было никакого повода не доверять ему. Вестейн просто переживал не самый лучший период. Снова. Ему нужно время, чтобы оклематься. — Я переживаю за тебя. Мне не нравится, как ты себя запускаешь. — Ты каждый раз говоришь, что переживаешь. Тебе надо быть проще. Для волнения нет никакого повода. — Ты ошибаешься. — Я не ошибаюсь, — надавил Вестейн, — Мавор. Адъяр уловил неприветливое настроение друга, но не позволил себе так легко сдаться. Кто, если не он? Кто ещё может вернуть Вестейну благоразумие, погребённое под ворохом проблем? — Выйди на улицу. Проветрись. Или не сиди в темноте. — Прекрати заботиться. Я знаю, как лучше. Ещё одна просьба или мольба — и его запишут во враги. Мавору пришлось пойти на попятную ради сохранения отношений, рушащихся так же легко и быстро, как карточный домик. — Ладно. Прости, что ворвался. Я… — Нет. Хватит этой болтовни. — Вестейн отмахнулся. — Тебе стоит уйти. Адъяр проглотил оправдание, которое собирался произнести. Он посмотрел на Вестейна: серьёзного, со стальным взглядом, не терпящим возражений, гордого, несмотря на несильную сгорбленность, и готового пойти на любые изощрения, лишь бы избавиться от назойливой компании. Мавор не хотел его покидать. Очевидно, это гиблое дело. Но если он ослушается, то его неправильно поймут. Он будет в глазах Вестейна плохим, подлым негодяем, не уважающим личное пространство друга. Разве Адъяр такой? Ни в коем случае. — Как прикажешь. Мавор потоптался, словно надеясь, что Вестейн одумается и пригласит его присесть, чтобы затем спокойно пообщаться. Адъяр рассказал бы ему, как ухаживал за Цирцеей, с которой у него складывалось полное взаимопонимание. Только Вестейн молчал, и Мавор, чувствуя дискомфорт, зачем-то неловко поклонился, прежде чем покинул комнату и закрыл за собой дверь. Оставшись в одиночестве, Вестейн аккуратно сел обратно на стул. Он закрыл глаза, откинул голову на спинку и неспешно выдохнул. Он лишился последнего человека, искренне переживавшего за его самочувствие. Пока Вестейн лично не придёт к Мавору, тот больше не заявится к нему, как делал это обычно. Не спросит, что с ним. Однако Вестейн не придёт. Если не сейчас, то потом будет ещё тяжелее. Да, Вестейн плохой друг. Возможно, и человек тоже — так себе. Но такова судьба. Она вынудила его стать чёрствым, апатичным, лицемерным и преследующим одну цель, для достижения которой приходилось затрагивать других людей. И не только их. Теперь ложь для него — спасение, и он боялся, что больше никогда не сможет стать прежним.

***

Сандальф умывался в прохладном ручейке, пока в сотый раз размышлял, как горестно ему от ситуации, где он потерял много полезного из-за одного наинеприятнейшего дня с каннибалами. Да, у него осталась незаменимая сумка, где лежали основные предметы для будничного ухаживания за собой. А ещё, что превыше всего, сохранился Феви, которого он безгранично обожал, любил и лелеял. Однако Сандальф, будучи человеком, пекущимся за свой инвентарь, даже за малейшую и незначительную, с первого взгляда, вещичку, постоянно обвинял себя в любых неосмотрительных действиях, приводящих его в итоге к потере собственности. Впрочем, он обвинял себя и в глупости, преследующей его на протяжении всей жизни, и в недальновидности, и в несовершенстве, и в излишней эмоциональности, и в неправильной походке, и убогости, которую так и не удалось исправить. Доходило и до презрения себя просто за то, что ему не посчастливилось родиться. Он говорил Сандальфу, чтобы тот был прилежным, открытым, но при этом знал меру, когда это уместно, а когда — нет. Он учил его не перечить ему, но уметь постоять за себя перед другими людьми, которые не были, как он, благосклонны к простому ребёнку, не знающему, что от него все хотели. Он корил его даже тогда, когда Сандальф вырос, когда его сверстники женились и завели детей... Он не позволял ему высказывать собственное мнение, потому что учил его быть кротким и покорным. С детства Сандальфа часто попрекали за внешность. Когда он вырос — это не прекратилось. Сандальфа ругали за торчавшие волосы, за никчёмные усы, за ногти, которые он иногда кусал, когда сильно волновался. Его ругали за раны, оставленные плёткой, за глупое выражение лица, за ужасный синий цвет глаз, за худобу, за всё. За любую улыбку Сандальфа наказывали. Это происходило куда чаще, чем можно предположить. В конце дня вся его спина кровоточила, и надо было молиться Сущему, чтобы за ночь она немного зажила, дабы вновь принять на себя мучения. На свежие раны новые удары воспринимались ярче, ведь они — как раскалённая кочерга. Терпеть — невозможно, и всё же приходилось стискивать зубы, кусать язык или губы, чтобы не кричать. Любой звук — и наказание продлевали. Повезёт, если его не поменяют на другое, как правило, более страшное. С возрастом Сандальф привык к боли. Она стала для него неотъемлемой частью, такой же, как дышать или спать. Если её нет, значит, происходило что-то неладное. Иногда он сам вредил своему телу, чтобы почувствовать вкус к жизни. Боль равнялась для него наслаждению. Сандальф смирился и с тем, что его мнение не нужно никому, кроме него. Он предпочитал молчать, наблюдать — и лишь изредка позволял себе сказать что-то вслух. Перед этим он серьёзно думал, есть ли в этом смысл, надо ли оно, хотят ли его услышать, что ему даст откровение. Зачастую это работало против него, и он путался в том, как и что говорить, чтобы соответствовать образу, который ему навязали. Для других праведников Сандальф — улыбчивый шут, болтающий, если такое случалось, о чепухе, не стоящей никакого внимания. Его речи, как и его самого, в основном не воспринимали так, как того хотелось бы Сандальфу, думающему, что он сморозил не ерунду, а что-то стоящее. Он замечал, что его появление заставляло всех прерывать своё общение. Его товарищи обменивались взглядами, улыбками. Праведники смеялись над ним. Наверное, именно поэтому он отправил его прочь от Пристанища, лишь бы не позориться непутёвым отпрыском, не научившимся быть взрослым. Вероятно, даже он потерял всякую надежду сделать Сандальфа достойным преемником.  — Немного, совсем немного… — шептал он себе под нос, пока закручивал усы и пытался создать идеальную симметрию. — Да, да, да! Ха-ха! Славно. Очень! Ещё здесь… м-м-м… и здесь! Чуть-чуть, ну же… Весьма недурно! Разговаривать с собой тоже вошло в привычку, она для Сандальфа — естественная. Многие, кто наблюдал за его бормотанием, предпочитали обходить его стороной, чтобы, не дай Сущий, не нарваться на неприятности. Другие и вовсе сразу отказывали себе в удовольствии пересечься с Сандальфом, забывавшим, что на людях лучше молчать. Его можно понять. Чтобы быть таким, как все, необходимо соблюдать уйму требований, а о них невольно забываешь. Он не жаловался на память, но как удержать в голове, где происходил один сплошной сумбур, правила поведения в обществе? — Как же замечательно… как же красиво! Или нет? О-о, вдруг нет?! Неправильно, неправильно! Где же… где! Сандальф повернулся и заметил Сокола, развалившегося на траве. Он, закинув одну ногу на другую, держал игрушку в руках, крутил в разные стороны, сжимал и мучил. Это так поразило бедного Гойена, что он тут же ринулся к наёмнику, не догадывавшемуся о подвохе. — Отдай! Удивлённый резким выкриком, Сокол отвлёкся от плюшевого февула, но было поздно. Сандальф, чуть ли не в прыжке, бросился на уязвлённого наёмника и пригвоздил его к земле, лишая возможности спастись. — Твою ж… за ногу! Что ты творишь?! — Отдай мне Феви! — Да пожалуйста! — Сокол оттолкнул Гойена и выставил перед собой, как защиту, февула. — Ты бы мог попросить нормально! Что за игры на выживание? Недоверчиво Сандальф, одним быстрым движением, забрал Феви и прижал к себе, как самое ценное сокровище. На самом деле, так оно и было. Эта игрушка для него не просто милый и памятный подарок. Она — живая. Может, никто об этом, кроме него, не знал, однако Феви разговаривал с Сандальфом, поддерживал, доказывал ему, что он красивый. Прямо как матушка, души не чаявшая в сыне. — Он тебя не обидел? Расскажи мне! — Если бы я его обидел, он бы сейчас горел. Или купался, — прикрикнул Сокол. — Что за идиотские вопросы! Сандальф обиженно поджал губы. — Да ладно тебе, расслабься. — Сокол, поменяв позу и уже сев на траву, невинно поднял руки вверх. — Клянусь, я его не обижал. Я хотел посмотреть на него поближе. Больше так не буду. — Больше это не произойдёт! Да, Феви? Тебя не тронут! — Без проблем! Сокол привык к такому детскому поведению за всё время нахождения рядом с Сандальфом. Не сказать, что его это не смущало. Иногда проскальзывало что-то отдалённое на стыд, но он тут же подавлял в себе любые противоречивые эмоции. Это было сложно, тем более если Гойен начинал, ко всему прочему, устраивать безумные монологи. Однако таким являлся Сандальф, и менять его ради собственного комфорта — очень эгоистично. Гойен уже во всю хвалился перед Феви, и Сокол решил слегка разнообразить их общение. — Слушай, я заметил, что каждую ночь ты мучаешься кошмарами. Расскажешь, что тебе снится? Было видно, как совершенно незамысловатый вопрос застал Сандальфа врасплох. Он, ища опору, крепче схватил игрушку, беспомощно глянул исподлобья на Сокола, словно просил взглядом взять слова назад и не пытать его расспросами. — Что… ха-ха… мне снится? — уточнил он. — Что… ха-ха… Сандальф, надеясь защититься, сжался, и Сокол, не предполагая, что вызовет у него такую реакцию, принял решение добавить: — Я не настаиваю. Правда. Если тебе неловко, то лучше не продолжать. Я думал, что обсуждение сможет помочь тебе. Ты же… всё держишь в себе? Это плохо на тебя влияет. Без обид! Я не стараюсь тебя оскорбить. Клянусь! — Я не… ха… не держу. — Сандальф сел на траву, прижал к себе ноги и, спрятав в них голову, прикрыл её руками. — Я стараюсь быть правильным! Сокол нервно огляделся. Не найдя ничего спасительного, или, по крайней мере, объясняющего внезапно изменившее настроение Гойена, он задал самый логичный вопрос: — Ты… ты в порядке? — Да! Да, мне не грустно! Я в норме! Я улыбаюсь… нет! Нет, я беспристрастен! Не бей, умоляю! За этим было жалко наблюдать. Ахерон, как третий вынужденный слушатель, не прокомментировал состояние праведника. Он вздохнул и пожелал Соколу удачно разобраться с этим сумасшествием. — У меня и в мыслях не было обижать тебя, Сандальф. Эй, давай я… подойду к тебе и просто возьму за руку? Мы можем обменяться обещаниями. Я докажу тебе, что не причиню тебе вред. Спроси у Феви. Я не сомневаюсь, он поддержит мою идею. Сандальф поднял голову. Думая, что его лицо будет красным, ведь его голос был плаксивым, Сокол поразился, каким безэмоциональным, почти каменным, оно оказалось. Тот, кто секундой ранее находился на грани истерики, в итоге оказался спокойнее того, кто старался сохранять самообладание. Неподготовленного морально человека это определённо бы испугало. — Он согласен. Криво улыбнувшись, Сокол придвинулся ближе к Сандальфу и выставил здоровую руку. Гойен, прождав немного, настороженно повторил за ним. — Давай мизинчик. Вот так, да. Не больно ведь? — Мне нравится боль. Внезапное признание ввело в короткий ступор. — Но давай всё же без неё, хорошо? — сказал Сокол. — Иначе это будет значить, что я тебя обижаю. А это не так. Два мизинчика образовали крест, и Сокол, абсолютно серьёзно воспринимая то, что он делал, осторожно ухватил своим пальцем палец Сандальфа. — Обещаю, что никогда не причиню тебе вред. А ещё обещаю, что всегда окажу тебе помощь, если ты обратишься ко мне. Я не прогоню тебя и не оскорблю. Но если из моего рта вылетит что-то обидное, то, клянусь, это не потому, что ты плохой. Я ужасно контролирую свои эмоции, поэтому не всегда могу следить за тем, что говорю. Ты хороший, Сандальф. Я хочу, чтобы ты понял, что тебе не надо стремиться к невообразимым идеалам. Я обещаю, что докажу тебе, насколько ты умён и красив, и если кто-то посмеет сказать тебе обратное, то ему не поздоровится. Гойен, тронутый похвалой, заметно засмущался. Он на секунду опустил взгляд, затем вновь поднял его и снова опустил. Наконец, Сандальф нашёл в себе силы, скромно кивнул Соколу и в ответ обхватил его мизинец своим. Видя, что он двигался в правильном направлении, наёмник позволил себе более уверенную полуулыбку. — А что касательно Феви? — полюбопытствовал Сандальф. — То-очно. Буду следить за тем, чтобы он никогда не попал под дождь. Ну и за тем, чтобы его тоже никто не трогал. Получив обещания, Сандальф не отстранился. Он, собираясь с мыслями, тихо выдохнул, поискал в выражении Сокола возможные намёки на ложь и не нашёл их. Наёмник не обманывал и не издевался над ним забавы ради. Он действительно не собирался ему вредить, как-то унижать или отбирать у него бедного Феви. От этого внутри становилось тепло, ведь, получалось, его принимали таким, какой он есть. Над ним не смеялись по причине, что ему не удавалось влиться в компанию и общаться на те темы, которые свойственны взрослым, состоявшимся мужчинам. Сандальф прочистил горло. — Кошмар всегда один и тот же, — полушёпотом начал он. — Бесформенный монстр, он в тёмной одежде. Я не знаю, есть ли у него ноги или руки. Я хорошо помню его широкую улыбку. Она пугает меня. Он гонится за мной в узком коридоре. Я пытаюсь убежать. Каждый раз цепляюсь за светящуюся дверь впереди, но каждый раз она отдаляется от меня. А монстр настигает. Он постоянно меня ловит. Я умираю в его пасти. — Ты просыпаешься, когда умираешь? — Да. — Тебе никогда не удавалось добегать до двери? — Нет, — ответил Сандальф. — А коридор... Он похож на существующий? — В детстве… в… ха-ха… я… он похож… м-м… я знаю… знаю! Сокол положил ладонь, скрытую за перчаткой, ему на плечо, и невнятная речь Гойена мигом прекратилась. Он беспомощно уставился на наёмника. — Не мучай себя. Пожалуйста, — попросил Сокол. — Я должен знать! Должен сказать! — Сандальф, ты ничего не должен. Тем более я, кажется, догадываюсь, какой это коридор может быть. Поэтому, считай, ты мне всё рассказал. Ты молодец. — Ха-ха… я молодец? Сокол согласно кивнул, и Сандальф, отстранившись от него, разорвал обещание на мизинчиках, перехватил игрушку и излишне агрессивно протёр себе глаза. Он избавлялся от надоедливых слёз, за которые его шпыняли. Ему всё время талдычили, что он мужчина, а не плакса, и он обязан управлять собой, чтобы общество не считало его дрянным, ущербным человечишкой. Таким жалким, что только смерть была способна избавить его от собственной никчёмности. Сокол, перехватив запястье Сандальфа, аккуратно отвёл руку от лица. — Если тебе хочется плакать, то не подавляй в себе это желание. Ты же человек, а не бесчувственный камень, верно? В воздухе повеяло приятным ароматом, и от него в прямом смысле потекли слюнки. Сокол, прикрыв глаз, принюхался, и удовольствие, испытанное им в ту минуту, невозможно описать. — Медея и Делеан, видимо, что-то приготовили. Ты разобрался со всеми утренними делами? — Мои усы! — Они закручены прекрасно, — отметил Сокол и подмигнул. — Скажу по секрету, даже лучше, чем вчера. — Волосы?.. Сокол с наигранным скептицизмом рассмотрел Сандальфа. — Уложены идеально. Как всегда. — Тогда… да. Я готов! — Отлично. Делеан и Медея не отходили далеко от домика, и они уже хозяйничали на территории дракона, так и не прилетевшего. Воспользовавшись оставшимся провиантом, данным Кенриэлом, Медея поручила Делеану тяжёлую задачу — готовить. У нивра это получалось куда лучше, чем у его человеческих спутников. Да и, по правде говоря, Сокол и Медея так себе умельцы по готовке. Что касается Сандальфа, то он вполне неплохо справлялся с задачей создавать что-то съестное. Однако Делеан не доверял ему, вот и оставалось нивру отдуваться за всех. С другой стороны, сейчас это помогало ему отвлечься от насущных проблем. — Сокол! — Медея приветливо помахала, когда увидела в поле зрения. — Почему вы так долго? Сокол, ускорившись и оставив Сандальфа позади, очень быстро оказался рядом с Медеей и Делеаном. Он плюхнулся, сложил ноги и нетерпеливо опёрся ладонями о колени, пока наблюдал, как Делеан выливал воду, а затем накладывал порции в маленькие деревянные миски, подаренные тоже Кенриэлом. — Что это такое? Сокол отобрал миску и помешал ложкой светло-коричневые маленькие кружочки, источавшие прекраснейший и головокружительный аромат. Он замер с широко открытым ртом. — Ниврийская крупа, приправленная особенными специями, — пояснил Делеан. — Её нам положили немного, потому что произрастает она на поверхности, на солнце, и никак не в пещерах. Это любимое блюдо всех нивров: простое и сытное. Не дожидаясь, пока все сядут, Сокол осмелился вкусить это походное блюдо — и сразу же прозрел. Оно было незатейливым, без каких-либо излишков, только вот послевкусие, остававшееся во рту, доставляло небывалое удовольствие. — Обалдеть, она отдаёт мясом. — Благодаря специям, — хмыкнул Делеан. — Сама крупа довольно пресная. Честно говоря, Соколу плевать, какой была крупа на самом деле. За первой ложкой последовало ещё несколько, и все они одинаково восхищали. — Как же шикарно! Продам душу за добавку. — Запомню, — произнёс Делеан. Наконец, вся команда расселась вокруг маленького котелка, найденного в доме. К этому времени Сокол успел съесть свою порцию, поэтому он попросил новую. По сравнению с остальными, он ел так, словно до этого проторчал в подвале и питался объедками. Медея, мимолётом посматривая на него, сдерживала смех. Сандальф предпочёл отдалиться, чтобы случайно не быть задетым локтями наёмника. Делеан же делал вид, что так и надо. Они ели в молчании — как подобает в аристократическом обществе. Ну или среди тех, кто знал, как опасно говорить во время еды. Делеан, опустошив тарелку, положил её на землю и взглянул на небо. — Дракона до сих пор нет, — заметил он. — Да появится, — буркнул Сокол. — Почему ты так уверен? Он тебе что-то сказал? — Он развернулся и улетел. Может, в мыслях и сказал, но я, к сожалению, не умею их читать. Хотя почему «к сожалению»? Я бы хотел обладать этой способностью… — Что его так задело, что он улетел? Медея, до этого не знавшая подробностей ухода дракона, навострила уши. Уже по имевшимся отрывкам она догадывалась, что к исчезновению Норфекса причастен никто иной, как Сокол. — У нас возникло с ним недопонимание. Смысл ворошить? — Сокол. — Делеан. — Объяснись, — приказал нивр. — Что мне объяснять? Нечего. — Что ты ему сказал? — Духи тебе побери, — страдальчески простонал Сокол. — Он узнал, что во мне Ахерон, и изъявил желание пообщаться с ним. Затем мне сообщил, что не Сущий, а он дал людям отличнейшую идею создать Пристанище. Я не ругался с ним на этой почве, но спросил у него, почему же он отсиживается здесь и не помогает нам добраться до его сородичей. Вероятно, это его и задело. Все догадались, что Сокол что-то не договаривал. Зная его эмоциональность, Делеан представлял, что значит «не ругался» в понимании наёмника. Может, без использования силы духа, однако явно с обвинениями, ругательствами и проклятиями. — И как после этого ты можешь быть уверенным, что он вернётся? — Ахерон знает его достаточно хорошо.

Не приплетай сюда меня. Мне на него глубоко наплевать.

Делеан фыркнул. — Да уж, отличный аргумент. — Он вернётся, — чётко проговорил Сокол. — Просто надо подождать. Скажите ведь? Медея, Сандальф? — Он никогда не обижался, — предпринял попытку оправдать Сокола Гойен. — Он не злопамятный! — Я не буду что-либо утверждать, — добавила Лиднер. — Но, думаю, пока паниковать рано. Он же не может годами тут сидеть. Ему надо куда-то выбираться. К тем же сородичам, например. Сокол бы поспорил с последним и тактично прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнее. — Ладно, — недовольно заключил Делеан. — Ждать так ждать. На большее же мы не способны. Это прозвучало обидно, только и здесь пришлось смириться, чтобы не нарваться на конфликт. К вечеру дракон так и не появился. Совместные прогулки под луной, на территории, где они заперты, лишь скрашивали нервные часы, во время которых Делеан не переставал думать о Норфексе. Сокол тоже невольно начал паниковать, и это ему не нравилось. На следующий день к ним присоединилась и Медея, потому что дракон так и не прилетел.