Сокол. Пылающий туман

— Я слышу голоса. — О чём ты, Делеан? — спросила Медея, смотря на него. — Я не уверен, но… впереди как будто… толпа? — Нам точно нужно туда? — уточнил Сокол. — Да! — сказала Медея. — И не смей нападать! — Я не собирался. — Не заставляй меня напоминать недавний случай. — Там была причина, — попытался оправдаться Сокол. — Сейчас её нет. — О Сущий… Просто не возникай. Ладно? Они ускорились и совсем скоро вышли к воротам, ведущим прочь из столицы. Их, к удивлению, почти не задело, и ограждение гордо возвышалось на фоне других построек, привлекая к себе пострадавших. Возле них громко переговаривалось выжившее скудное столичное население, которое стража и праведники усаживали по повозкам, чтобы вывезти из эпицентра ужаса. — Прекрасно, — съязвил Сокол и, отпустив Сандальфа, быстро сменил расположение и заодно — руку, чтобы костяную, скрытую одеждой, отвести за спину. — Какая чудесная встреча. Командовал и стражей, и праведниками Мавор Адъяр, чудом сбежавший из обвалившегося дворца во время дневного обхода. Тогда он как обычно проверял своих людей, зевающих на постах, делал им выговоры — в общем, прилежно исполнял свою роль. Он не жил работой, но она была для него неотъемлемой частью жизни, делавшей его существование чуточку полезнее. Когда началось нападение драконов и духов, Мавор, как и полагалось, наказал стражникам помогать гражданским, а сам побежал к Королю, к тому времени уже погибшему. Тронный зал, где тот находился, задело одним из первых, и все слуги, находившиеся рядом, отправились вслед за Королём. Он не знал, что произошло, почему вдруг небо потемнело и выползли духи с драконами, о которых долго никто не говорил. Но у него появилось неприятное предчувствие, и пока он искал Вестейна в его доме, всё больше начинал паниковать и бояться, что предчувствие — и правда не беспочвенное. Рядом с мужчинами и женщинами, оплакивающими потери и ждущими своей очереди на повозку, ходила Цирцея Вига, пытающаяся всячески подбадривать их, при этом она не давала обещаний, не клялась, что души их родственников отправились в лучший мир. Цирцея была реалисткой. Она понимала, что Солфас — погибает. Что Куллару, сердцу Королевства, конец. Но ей приходилось смягчать слова, чтобы люди не впадали в отчаяние и сохраняли разум. В отличие от Мавора, она не была во дворце, однако видела всё в подробностях: драконов, столкнувшихся с духами, их мёртвые тела, падающие на дома и людей. Перед ней умерли мать и совсем грудной ребёнок, которых раздавила драконья туша. Перед ней погибли старики — их пригвоздило обломками к земле. Она была в самом центре кошмара, и она молилась за Медею, чтобы Сущий позволил им встретиться вновь. Её нашёл Мавор. Он искал Цирцею целенаправленно, веря, что с ней всё в порядке. Это самоуверенно, но он не представлял, как бы отреагировал, если бы вместо невредимой Цирцеи перед ним распластался её хладный труп. Наверное, у него случилась бы истерика. Увидев тётю, Медея, забыв про своё недомогание, про несчастья, идущие за ней по пятам, наконец-то почувствовала в груди приятную теплоту. Мысли, что Цирцея замертво погребена, испарились, заменившись детским восторгом, что вот перед ней — взрослый, и он защитит её от бед. — Тётя! — Она на радостях побежала к Цирцее. — Тётя, вы живы! К Медее и оставшимся позади неё спутникам повернулись практически все. Праведники приметили Сандальфа и Сокола, перевязанного синим плащом, где прослеживались золотистые рисунки — без сомнения, являвшиеся опознавательными для Пристанища. Мавор, стражники и столичное население обратили внимание на нивра, которого они когда-то провожали к драконам, а теперь — встречали в разрушенном Кулларе. Возобновились перешёптывания, и было в них исключительно одно негодование. — Медея… Мир Цирцеи тут же сузился до Медеи, бегущей к ней, как к единственному спасению. Она, как загипнотизированная, забыла про людей и пошла на негнущихся ногах на встречу к племяннице. Вига, приглашающе разведя руки в стороны, поймала её в крепкие объятия и прижала к своей груди так сильно, так отчаянно, что ей пришлось напомнить себе о боли, которую она в порыве эмоций причиняла Медее. — Сущий… — голос Цирцеи дрожал. —  Как я рада, что ты в порядке! Я… я не представляла… как ты… совсем одна, без меня… Что… что с твоей рукой, огонёк? Тебе нужен лекарь! Медея, расплакавшись, уткнулась в плечо Цирцеи и отрицательно помотала головой. Не только ей нужен лекарь. Её друзьям он тоже бы не помешал. Но особенно — Сандальфу. — Тётя… — Мой огонёк, ты со мной. Мы вместе. Медея не хватало этих слов. К её груди подкатила истерика, вылившаяся в безудержные рыдания. Она пыталась что-то сказать, но слова заглушались плачем, стонами и заиканием. Цирцея нежно гладила её по голове, обнимала так, чтобы окутать Медею необходимым теплом, которого та была так долго лишена. Когда Медея более-менее успокоилась, она прошептала: — Мы… мы не виноваты в этом, тётя… Мы сделали всё, что вы нам приказали. Мы не виноваты, клянусь! — Я знаю, моё солнце. Я бы никогда не обвинила тебя. — Мои друзья тоже непричастны! Она подозвала их, мнущихся неловко в сторонке, к себе, и тем ничего не оставалось, как подойди ближе к Медее. Они казались замученными. Цирцея хорошо помнила, как выглядел ниврийский советник — и то, что предстало перед ней сейчас, абсолютно противоположно тому гордому, заносчивому созданию, которого они принимали всем Советом. Другой парень был ещё более разбитым, чем нивр. Она не сталкивалась с ним лично, но Медея хорошо о нём отзывалась, поэтому Цирцее стало досадно от того, как это абсурдное путешествие сказалось на нём — по сути, ещё совсем молодом человеке, нормально даже не пожившем. Третьего спутника она не знала вовсе, поэтому его одежда сразу вызвала вопросы. Почему они приняли Пристанище, однажды серьёзно навредившее им? — Что с вами делает праведник? — задала вопрос Цирцея. — Это Сандальф! — вмешалась Медея. — Санд… О Сущий… — Вы знаете, кто он, да? Цирцея медленно кивнула. Она по-новому оглядела Гойена, внимательно, чтобы подметить черты, свойственные Фелиции. Она никогда не говорила Цирцее, кто являлся отцом Сандальфа. Видимо, пыталась забыть порочную связь, доставившую ей лишь боль. Теперь же, когда перед ней стоял взрослый Сандальф, Цирцея поняла, как же сильно он походил на отца — на Виларда Арейна. У них был одинаково длинный нос, узкое лицо с острыми чертами. Только глаза другие — синие, как и у Фелиции. И взгляд её — такой же печальный, который и он, и она прятали за натянутой улыбкой. — Ты очень вырос, Сандальф, — призналась Цирцея. Подошёл Мавор, поручивший Теовиту Адзелу — доверенному лицу, продолжать сажать людей в повозки. Адъяр окинул собравшуюся команду умным взглядом, похлопал себя по одежде и вытащил самодельный свёрток — он его поджёг последней спичкой. Сделав короткую затяжку, Мавор цокнул так, словно переосмыслил жизнь и теперь собирался зачитать поучительную лекцию о том, какая неугодная пошла молодёжь. — Вам, ребятки, здорово повезло выбраться живыми от драконов. Мы уже собрались вас хоронить. — Не нагнетай. Прошу, — взмолилась Цирцея. — Я говорю чистую правду, между прочим! Расскажите, как вы спаслись-то? А как добрались до столицы? Жуть, как интересно! У всех отсутствовало желание делиться подробностями, которые привели их к тому, где они сейчас находились. А были они в полной заднице, как описал бы Мавор, если бы у него спросили, что он думал о ситуации. — Что, никто не хочет? Тогда позвольте мне подключить свою фантазию! Кто-то из вас научился летать, да? — не унимался Адъяр. — Или нет, есть вариант получше! Вы послали законы мироздания и открыли портал? О-о, давайте, ребятки, чего вы такие немногословные? — Мавор! Ты видел, что происходит! У них стресс! Они могли умереть! — повысила голос Цирцея. — Хватит на них давить своей пустой болтовнёй. — Мой цветочек, смилуйся надо мной. Я же, как королевский шут, развлекаю вас своим присутствием, а то вы кислые такие, что кошмар. И вообще. Не позорь меня перед юной леди и… э-э-э… молодыми людьми! Да у вас тут целый гаремник. — О, ради Сущего! — Кстати! Где ж мои манеры-то? Здравия желаю, ниврийский советник. — Мавор отвесил Делеану поклон. — Паренёк, у которого перемотано лицо… Да-а, смотрю, жизнь тебя знатно помотала. Тебе что, полбашки оторвало? А как ты тогда ходишь-бродишь? — Мавор! — крикнула Цирцея. — Прости-прости… Ну и праведник тоже, э-э, приветствую? Ваш второй Святой тоже помер. Мне жаль. Не везёт нам с ними, конечно… — Мавор, о Сущий, следи за языком! — Да-да, лапушка, ты права! Куда это меня так несёт, а? В общем, ты можешь присоединиться к своим дружкам. Они оказались очень полезными, знаете ли. Прямо-таки ребята-трудяги. Глаз радуется, когда смотрю, как они моих инвалидов опережают, — посмеялся Мавор. — Тоже, что ли, Святым стать, а то что я прозябаю на посту главнокомандующего… — Он не праведник, — вмешался Сокол жутко могильным тоном и сощурил глаз. Мавор, встретившись с Соколом, невинно улыбнулся. Он отлично помнил, что рассказывал ему Вестейн касательно этого паренька. И если раньше он никогда бы не подумал, что в этом худощавом тельце прячется разрушительная сила, то теперь он, с трудом выдерживая его жуткий взгляд, готов был признать, что да — этот юноша не так прост. И лучше ему лишний раз дорогу не переходить. — Не праведник так не праведник. Я что, насильно заставляю быть праведником? Не-е-ет. Ну, коль вы здесь, то держитесь рядом с нами. Мы тут спасательную операцию проворачиваем. — Ты очень много треплешься, Мавор. — Да я молчаливее мёртвого, о чём ты, мой нежный лепесток. Цирцея закатила глаза. Она явственно показывала раздражение от болтовни Адъяра, но было видно, как она хотела, чтобы он продолжал. Её это успокаивало. Она нуждалась в легкомысленности Мавора, умудряющегося своим присутствуем разрядить напряжённую атмосферу. Медея, следя за их несерьёзной перепалкой, невольно улыбнулась.  Мавор, сделав последнюю затяжку, прежде чем выбросить самодельный свёрток, задрал голову, где мелькали силуэты женщины и изумрудного дракона. Он знал её. Он помнил, как совсем молодой Вестейн впервые встретил Эллису, как загорелись его глаза и как он, Адъяр, подтрунивал над его внезапной подростковой влюблённостью. Ему стало больно от того, какими беззаботными были их жизни раньше, какими радостными выглядели Вестейн и Эллиса, находившие друг в друге поддержку и опору. Иногда Мавор хотел вернуться в прошлое. Оно, по крайней мере, лучше, чем настоящее, вызывавшее лишь желание сбежать. — Кстати, а вы курсе, что вообще за ситуация с драконами и духами? — решил разрядить атмосферу Мавор. — У меня, конечно, нет к ним никаких претензий, но не очень как-то получается. Духи эти просто пренеприятнейшие ребята. Цирцея, как и Мавор, посмотрела на небо. — Эллиса… — прошептала Вига. — Это Вальтегард, — сказал Сокол. — И он в её теле. Цирцея и Мавор синхронно повернулись к Соколу. — О-о, ты прошаренный парень. Уважаю. Поведаешь нам то, что знаешь? Ну, чтобы мы полную картинку составили. А то у нас обрывки одни да теории. Несладко с ними. — Нет, — жёстко отрезал он. — Сокол! — позвала его Медея. — Будь дружелюбнее! — Мы пришли к мнению, — Делеан взял слово, — что ваш советник дал нам… неправильный глаз Сущего. Дело в том, что мы передали его Королю драконов, как вы нам наказали. Он принял дар, но отказался от мира. В итоге, когда глаз оказался у Королевы, то она… погибла. Я не буду рассказывать вам, насколько… неприятно это было. Однако появление духов для нас такая же новость, как и для вас. С лица Мавора спала улыбка, а Цирцея грозно нахмурилась. У них в головах сложилась общая картинка, и если Мавор ещё пытался оправдать своего неугомонного и замкнутого друга, то для Цирцеи его действия стали непростительными. Она навсегда в нём разочаровалась. — Я так и знала! Сущий, я его прикончу. Скормлю дракону. Сожгу. Не знаю! — Мой цветочек, давай не будем рукоприкладствовать. — Не смей его защищать! Люди умирают. Король умер! Наш дом превратился в руины из-за его непонятных амбиций! — Цирцея с возмущением развела руки в стороны. — Смотри, что он сотворил с Эллисой! Он опорочил всё, до чего умудрился коснуться! А где он сейчас? Где он, Мавор?! — Я не знаю. — Вот именно! Он бросил нас, ведь ему стыдно показываться. Он понимает, что мы в курсе, какое дерьмо он сотворил. О-о, как я хочу, чтобы он был жив, чтобы лично его задушить! Я его убью! — Не распаляйся, солнышко. Нами люди любуются. А ещё ты некультурно выражаешься. Это моя роль. — Пусть они знают, что их советник из себя представляет. Убью гада. Клянусь, убью! — Ну-ну… — Какой же негодяй! — Цирцея топнула ногой. — Урод! — Лапушка… — Подлец! — Цветочек… — Мразь! — Цирцея… — неуверенно позвал её Мавор. Она перевела дыхание, хотя хотела озвучить вслух все мысли, в основном завязанные на оскорблениях Вестейна. У неё не укладывалось в голове, как человек, уважающий взгляды Эллисы, делавший всё, чтобы их Королевство процветало, в итоге сотворил что-то настолько возмутительное? Как он вообще добровольно пошёл на этот геноцид, который для Эллисы был нонсенсом, достойным порицания? Что в его мозгу творилось, если он согласился на убийство тысячи невинных жизней? Он откатил назад их прогресс, к которому они упорно стремились. Цирцея не понимала Вестейна. Она ненавидела его. Она желала ему мучительной смерти. — Ему лучше не попадаться мне на глаза. Хотя нет. Пусть он попадётся! Я его кастрирую! Мавор, представив воочию, болезненно скривился. — Ну вот, мой друг будет шастать без яиц. — Хватит шутить, Мавор! — приказала Цирцея. — А кто говорит, что я шучу? Вовсе нет! Но это слишком кардинальные меры. Как же он… ну… — Адъяр неопределённо махнул. — Парни, поддержите меня! — Значит, будет воздерживаться и хранить верность одной единственной. — Так он же и так хранил, — вмешался Мавор. — Почему мы вообще об этом говорим?! — Ты первая начала! — Какой кошмар… — Цирцея снова закатила глаза. — Так, вам всем четверым нужен лекарь. Условия полевые, нуждающихся много. Но это лучше, чем ничего. — Спасибо, тётя, — кивнула Медея. — Всё ради тебя, огонёк. Цирцея взяла Медею за здоровую руку и улыбнулась ей. Она погнала Мавора следить за стражниками и праведниками, а сама повела племянницу и её друзей за собой. Люди, мимо которых они проходили, смотрели на них косо. Они видели в нивре врага, взятого Цирцеей под свою протекцию, и задавались вопросом: почему? Из-за незнания они строили теории заговора, но в итоге быстро сдавались и зацикливались на себе. Перед невысокой разведённой палаткой собралась большая толпа. Все рядом с ней, без исключения, были ранены: кто-то сидел или лежал, кого-то держали. Некоторые — в обычной гражданской одежде, другие — в броне, выдающей в них праведников или стражников. Почти каждый здесь стонал от боли из-за отсутствия частей тела или перелома, и лишь единицы обошлись не смертельными царапинами. Оставив команду рядом со входом в палатку, Цирцея одна вошла внутрь. Сгорбленный мужчина, с неаккуратной щетиной, с длинными волосами, завязанными в небрежный хвост, перематывал руку совсем молодой девушке. Рядом с ним бегала девочка, приносящая то травы, то инструменты, необходимые лекарю. Его голос был довольно грубым, резким, поэтому просьбы больше походили на приказы. — А́нвиль, мне нужно, чтобы ты осмотрел четверых людей, — произнесла Цирцея. — Не видишь? — не отвлекаясь от работы, бросил лекарь. — Я занят. — Это серьёзно. — Я очень рад. У меня там половина без рук и ног. Как прикажешь им объяснить, когда они подохнут от потери крови? — Пожалуйста, Анвиль. Там моя племянница. — Да хоть сам Сущий. Я сказал тебе — нет. Значит, нет, — огрызнулся Анвиль. — В порядке очереди. Если не доживёт — что ж, такова воля нашего великого Сущего. Цирцею задело равнодушие Анвиля, не старавшегося даже войти в её положение. Она мельком глянула на девочку, стоящую рядом с лекарем, перевела взгляд на молодую девушку — по её виску стекали капельки пота, хотя в помещении не было жарко. Цирцея подмывало напомнить ему о том, что он потерял, и она не отказала себе в этом: — Ты хочешь, чтобы моя племянница погибла так же, как твоя дочь? Анвиль, резко перетянув бинты, отчего девушка вскрикнула, моментально повернулся к Цирцее. Он молчал, пока Вига, вскинув голову, позволяла ему глядеть на себя с пренебрежением. Её вопрос — лишний. Давить на больное — отвратительный ход, чтобы добиться необходимого. Но Цирцея не могла позволить, чтобы из-за принципов Анвиля состояние Медеи, единственного родного для неё человека, ухудшилось. Она надеялась, что лекарь передумает, только вместо согласия он процедил: — Пошла вон отсюда. — Анвиль. — Ты не соображаешь? — Анвиль! — Пошла вон! — крикнул лекарь. — Иди ты к духам, Анвиль! Если бы не твоя везучесть, ты бы отправился вслед за остальными лекарями! — Вон! Анвиль кинул в неё склянку, и Цирцея вовремя успела отойти, поэтому её не задело. Когда он готовился кинуть в неё скальпель, она вынырнула из палатки и наткнулась на Медею с Сандальфом, которые прежде подслушивали их разговор, а теперь быстро выпрямились и отошли от негодующей Цирцеи. — Тётя? — Ничего страшного, огонёк. Если ему нужна очередь — будет ему очередь. Цирцея направилась к стражникам и праведникам, садившим население в повозки, и Медея побежала за ней. — Тётя! То, что вы задумали... Не надо. Мы потерпим. Тут есть люди, которые нуждаются в помощи больше нас, — принялась объясняться Медея, чувствуя себя очень виноватой. —Пожалуйста! Очередь так очередь. У меня всего лишь рука, а так всё хорошо. У Сокола и Делеана царапины. У Сандальфа рана на боку, но мы её перетянули. Тётя, послушайте же меня! Цирцея остановилась, и Медея неудачно врезалась в её высокую фигуру. — Медея, этот лекарь не смеет так разговаривать со мной. — Тётя, тут все на пределе. Вы же сами это знаете. Представьте, какой непосильный труд у лекаря! Он же совсем один. А у него десятки раненых людей. И каждому надо помочь! На него давит ответственность. Цирцея мягко обхватила Медею за лицо. Она больше не напоминала ребёнка, нуждающегося в помощи. Она выросла, расцвела, стала удивительной девушкой, вызывающей восхищение своей поразительной храбростью. Сильвия обязательно бы гордилась ею. — Когда же ты стала такой большой, мой огонёк? — В этом приключении всё же был какой-то смысл. — Медея горько усмехнулась. — Давайте вернёмся? — Мне нужно к Мавору. Я хочу с ним переговорить. — Касательно лекаря? — Нет. Не переживай, — успокоила Цирцея. — Это личное. — Можно поздравить вас с началом отношений? Цирцея изобразила наигранное недовольство. — Не торопи события. — Как скажете, тётя. И всё же он хороший! — Медея поиграла бровями. — Правда, болтает много, но зато вам никогда не будет скучно! — О да. — Цирцея вздохнула. — Но сначала нужно это пережить. — Переживём. — Очень на это надеюсь, огонёк. Цирцея, подержав ладонь Медеи, будто не желая её отпускать, всё же отстранилась от племянницы. Она развернулась к ней спиной и последовала к воротам. Медея же, проводив Цирцею, вернулась к команде. — Эй! Нам придётся подождать. — Тот тип, который крутился рядом с твоей тётей, меня бесит, — поделился мыслями Сокол. — Тебя все бесят. Сокол пожал плечами. — Он слишком шумный. Неприятный. Обычно такие попадают в неприятности. И уж точно не являются главнокомандующими. — Как точно ты описал себя, — отшутился Делеан. — Я другой. — Конечно, ты другой. — Медея потрепала его по волосам. — И мы любим тебя таким, какой ты есть. — Не надо трогать меня. Медея, застопорившись, не сразу убрала руку с головы Сокола. Его голос казался таким неприветливым, словно она обидела его, и теперь он не мог простить ей то зло, которое она ненароком ему причинила. Что с ним творилось? Почему он стал нелюдимым? И почему не подпускал к себе? Медея никогда не желала Соколу вреда. Стычки, происходящие между ними, всегда заканчивались примирением. Они же друзья. Он для неё совсем как младший брат, и она искренне заботилась, всегда поддерживала. Где она допустила промах, из-за чего теперь он так плохо к ней относился? И, самое главное, как ей исправиться, чтобы доказать ему свои благие намерения? — Сокол… — Смотрите! — выкрикнул кто-то из толпы. — Смотрите! Всполошившиеся люди привлекли к себе внимание. Один за другим они указывали на небо, где изумрудное, выделяющее светлое пятно камнем летело к земле. — Дракон падает! О Сущий, дракон падает! — Мы все умрём! — завопила женщина. — За что! Сущий, за что ты так немилосерден к нам! Началась суматоха. Раненых, не способных без опоры передвигаться, побросали, как ненужные вещи. Те, кто твёрдо стоял на ногах, разбежались, но они опомнились слишком поздно. Дракон с оглушающим грохотом упал на дома и длинным хвостом задел ворота, повалившиеся на людей. Бешеное ржание лошадей разом утихло, когда камни придавили их и расплющили тех, кто сидел в повозке. Они загородили единственный ближайший проход, через которые можно убраться из столицы, и теперь все, кто ещё остался жив, оказался в тупике. Поднявшаяся пыль ухудшила видимость, со всех сторон послышался надрывающийся кашель. — Тётя! — голос принадлежал Медее. — Нет, остановись! Делеан на ощупь схватил её, не позволяя сдвинуться с места и устремиться в самую гущу, где её не ожидало ничего хорошего. — Делеан, там моя тётя! — Ты ей сейчас не поможешь! — Он прав, — поддержал Сокол, протирая глаза. — Держимся вместе. — Нет! Медея отбросила от себя Делеана и затерялась в пыли. Сколько бы нивр не вглядывался, он больше не различал её силуэта. — Медея, прошу! — Не смей уходить за ней, — грубо отозвался Сокол. — Или ты тоже умрёшь. — Да как ты можешь так говорить? — вспылил Делеан. — Если там дракон, то там может быть и дух! Я не позволю ей погибнуть! — Делеан. — Замолчи, Сокол! Заткнись! Он сломя голову кинулся за Медеей и так же, как и она, исчез в плотной стене из пыли, походившей на утренний туман, когда не было видно и вытянутой руки. — Отлично. Просто замечательно Сандальф? — Сокол покрутился, не обнаружив праведника. — Полный атас. Сокол, совершенно не ориентируясь в пространстве, побрёл в неизвестном направлении. Он петлял, не кричал и не звал, чтобы не наткнуться на потенциального врага. Сокол сохранял ошеломляющее самообладание, которому мог позавидовать даже Делеан. Ему приходилось стоически подавлять в себе беспокойство за друзей, дабы не сорваться и не превратиться в орущего идиота, приносящего один вред, а не пользу. Возможно, Сокол преувеличивал, но у него отсутствовал иной выбор. Он уже заплутал, поэтому ему оставалось наобум куда-то шагать и верить, что это к чему-то в конце концов его приведёт. И привело. Золотистая яркая точка выделялась среди пыли. Только приблизившись, Сокол распознал в ней полузакрытый глаз дракона, внимательно следившего за ним. — Человек… — позвал его дракон, и голос этот принадлежал Норфексу. — Вот так встреча. Дракон пропустил язвительность Сокола мимо ушей, больше сконцентрированный на собственной боли. — Я… оплошал… — Эй, ты не можешь проиграть. На твоей совести весь Солфас. Норфекс медленно вздохнул. Соколу не понравилось то, насколько обречённо это прозвучало. — Да… Я знаю. Мне очень жаль. — Ты поганый дракон. Не смей бросать нас. Ты вообще понимаешь свою роль в этом безумстве? — фыркнул Сокол, скрестив руки на груди. — Живо поднимай свою тощую задницу и иди добей сраного духа. Норфекс тихо засмеялся, только смех быстро перешёл в кашель. — Я старался… — Ты плохо старался. Ужасно, я бы сказал. Как ты мог победить Ахерона, если сейчас не в силах одолеть Вальтегарда? — Тогда были другие… времена… — Это всё пустые оправдания твоей немощности, — надавил Сокол, закатывая глаза. — Давай же, ну. Расправляй огромные крылья. Лети. Что ты развалился здесь? — Человек… Пыль немного рассосалась под воздействием силы извне, и в небе отчётливо показалась женщина, чьё тело буквально искрилось фиолетовой магией. — О, да вы шутите, — со вздохом равнодушно произнёс Сокол, массируя переносицу. Дух спускался неторопливо. Он знал, что дракон, непозволительно слабый и жалкий, больше ему не угроза. Он мог взмахнуть рукой, и тогда Норфекс навсегда покинет этот убогий мирок, созданный его наивными родителями. Поэтому Вальтегард оттягивал то маленькое удовольствие, которое он получал. Смаковал его, пока ещё имелась возможность. Заметив рядом с Норфексом человека, он улыбнулся, и улыбка тут же пропала, когда дух почувствовал исходящую от него знакомую энергетику, свойственную лишь его паршивому братцу, с которым он успел давно попрощаться. — Ахерон. Вальтегард давил своей аурой, разительно отличающейся от других духов. Страх, появлявшийся невольно рядом с ним, был животным, как у жертвы, загнанной в угол. Сокол сжал кулаки и постарался избавиться от паники, зарождающейся где-то внутри, когда он взирал в фиолетовые глаза духа, подавляющие всякую силу воли. — Не трогай его, — сказал Сокол, целиком зациклившись на монстре. Вальтегард мягко спустился на землю и элегантно прошествовал к Соколу. Он собственнически взял его за подбородок и покрутил в стороны, словно проверяя на соответствие качеству. Соколу это движение пришлось не по душе, и он грубо откинул от себя тонкую женскую руку Вальтегарда. — Ты не Ахерон, — хмыкнул дух. — Нет. — Но в тебе его часть. Кто же ты такой? Дух улыбался, и это вызывало в Соколе раздражение. Лицо, которое никогда не принадлежало Вальтегарду, было поистине красивым, когда-то — нежным, как лепестки цветка. Но дух его опорочил, извратил, создал монстра, плотоядно скалящегося от чужих страданий. Его улыбку хотелось стереть в порошок.  — Это не имеет значения. — Почему же? Имеет, — возразил дух. — Обычный смертный, который захапал силу моего братца и теперь командует мной. Разве это не интересно? Как по мне — уникальный случай. Радуйся! Иначе бы я давно тебя прибил. Радости Соколу это, разумеется, не прибавило. Он задумчиво почесал шею. — Ну, ты тоже находишься в теле женщины. Где же твоя истинная оболочка? Дух картинно прижал запястье ко лбу. — О, это прекраснейшая история, — с энтузиазмом начал Вальтегард. — Твой папаша возомнил себя вершителем судеб, и он возродил твою дражайшею мамочку, в которую уже проник я. Звучит так двусмысленно, да? Жаль, что мне не удалось это при иных обстоятельствах. — Вальтегард показательно покрутился перед человеком и небрежно схватил его за ухо. — О мой сыночек, как ты себя чувствуешь? Что у тебя болит? Бедняжка, так настрадался! Сокол ударил духа и отшатнулся от него. То, что извергалось из его рта, являлось вопиющим бредом, но он всё равно выбил из равновесия. Это невозможно. Это было издевательством, чтобы смутить его. Точно. Слова Вальтегарда ничего не стоили. Это его стихия — врать и пудрить мозги. Ему нельзя верить. Нельзя! — Какая чепуха. — О, неужели ты сомневаешься? — Вальтегард рассмеялся. — Я совсем забыл, что ты остался совсем один! Твоя мамаша ведь сдохла в канаве, когда она пыталась тебя защитить от злы-ых людей. А знаешь, из-за кого она померла? Из-за твоего полоумного отца. Он был там, но ничего не сделал. Ни-че-го. — Ты врёшь. — Тебя бросили. Совсем младенца, такого убого и жалкого. — Вальтегард изобразил наигранное беспокойство. — Никто не знал, откуда ты. Ты был никому не нужен. — Дух потрепал Сокола по волосам, вызвав у наёмника возмущённый вздох. — В тебе течёт кровь убийцы. Что ты ощущаешь? Ну же, скажи мне! — Ты врёшь! — Сокол! Вальтегард развернулся, и Медея, не видя через пыль ничего, однако почувствовав на себе пытливый взгляд, с трудом сглотнула образовавшийся в горле ком. — О-о, это твоя подружка, не так ли? — полюбопытствовал Вальтегард. — Тебе она дорога? Хочешь, я вытащу её кишки и намотаю их тебе на шею? Я могу вырвать её зубы и сделать тебе ожерелье. Это будет мой маленький семейный подарочек! — Не трогай её! — Я убью её ради тебя! Сокол метнулся вбок и впечатал ладонь в плечо Вальтегарда. Дух успел проследить за тем, как магические щупальца поползли по его руке, охнул, а затем чужеродная сила со всей дури откинула его от Сокола. Вальтегард пролетел через несколько домов, оставляя за собой большие дыры, и врезался в толстую стену, обрушив её на себя. — Живо уходи! — скомандовал Сокол. — Сокол! — Убирайся! Только сейчас, когда пыль исчезла целиком, он увидел выжившее население, которое в открытую пялилось на него — человека, охваченного фиолетовой разрушительной магией, готовой убить любого, кто до неё докоснётся. В их глазах он видел разнородные эмоции, однако все до единого испытывали перед ним ужас. Сердце болезненно застучало, когда и у Медеи отразился на лице страх. Из-за него. Дух тем временем, разбросав камни, поднялся в воздух. Его громкий голос было слышно даже на другом конце мира. — О да, я узнаю силу моего брата! Как жаль, что он не сгинул, когда я его выгнал! Вальтегард стрелой полетел на Сокола, успевшего выставить руки. Дух врезался в магическую преграду, заискрившуюся короткими молниями, только это не остановило его. Он продолжал настойчиво напирать, из-за чего асфальт трескался, а Сокол медленно и верно сдвигался назад. — О, мой маленький сынок, не ушибся ли ты? Как я скучала по тебе! Давай же, позволь мне тебя обнять! Магия Вальтегарда щупальцами расползлась по камню, чернеющему от нечестивой силы. Они обхватили незащищённые ноги Сокола, добрались до пояса, обволокли грудь и сдавили. От резанувшей боли он потерял концентрацию, и дух, коснувшись, к своему долгожданному счастью, его плеч, помчался вместе с ним через стену. Сокол проломил её своим телом, не способным справляться со столь смертоносной нагрузкой. Но с появлением духа в жизни у него возникли преимущества, которые, впрочем, являлись одновременно и недостатком: Вальтегард мог колотить его столько, сколько тот пожелает. Он мог швырять его и душить, пробивать им землю и оставлять множество глубоких ран. Сокол от этого, возможно, и не умрёт, как любой человек, только вот каждый удар будет сопровождаться такой болью, что легче будет подохнуть, нежели её терпеть. За пределами столицы везде находились ямы, оставленные молниями. Вальтегард кинул Сокола на землю, и новая молния ударила совсем неподалёку от его макушки. — Что ты пообещал Ахерону, что он отказался от себя? — спросил дух, задрав голову и поправляя длинные волосы. — Не поверю, что всё дело в том, что твоя мамаша была особенной для дрянного ниврийского дерева. Ахерон бы воспользовался твоим родством в своих целях, но никак бы не стал тебе помогать! Сокол рвано схватил воздух. В глазах помутнело, тело невыносимо ломило. Он перекатился на грудь и поднялся на руках, чтобы выплюнуть сгусток крови. — Ахерон изменился. — Сокол вытер рот, пачкая кожу красными разводами. — Он сам пошёл на это. — Ха! Ахерон подобен мне! Мы — духи. И мы никогда не изменяемся! — Вальтегард взял Сокола за волосы и нарушил его личные границы, почти коснувшись своим кончиком носа его. — В тебе тоже сила Праотца. Ты должен хотеть убивать. Ты должен жаждать крови. Ты упиваешься смертями, я прав? Несомненно, я близок к правде. Ты такой же, как я. Ты бы мог быть моей верной правой рукой. Я, так уж и быть, сохранил бы жизнь твоей подружке. Ты бы мог развлекаться с ней, когда тебе будет становиться скучно. Сокол вцепился в запястье Вальтегарда, и магия, подобно току, ударила его. Он, усмехнувшись, не отпустил волосы наёмника и воспарил вместе с ним высоко над землёй. — Родную мать негоже бить! За это ты будешь наказан, плохое дитя! Он, злобно смеясь, быстро полетел вниз и впечатал Сокола глубоко в землю, вырвав у того громкий болезненный крик. Молния с неба снова ударила поблизости и осветила довольного Вальтегарда, упивавшегося своим бесконечным могуществом. Он вальяжно сел на живот Сокола и вытер с его головы обильно текущую кровь, которую слизнул с пальцев. — Во мне её воспоминания. Она была такой хорошенькой, миленькой и добренькой. Просто идеальный образ идеального человека. Представляешь, чего этот мир лишился? А чего лишился ты? Теперь та, кто тебя породила, убьёт тебя. Как иронично! — Заткнись уже наконец, — прошептал плохо слушающимся языком Сокол. Вальтегард развязал повязку с лица человека и открыл вид на безобразие, от которого он восторженно присвистнул. Белый зрачок, с которым он столкнулся, вызвал в нём ощущение, словно на него глядел сам Ахерон, продолжающий его донимать и после фактической смерти. — М-м, мне очень нравится. — Он провёл ноготком по костяной части. — Как же это возбуждает. Зачем ты скрываешь свою красоту? Ты должен гордиться ею! Я бы развлёкся с тобой прямо здесь, если бы не хотел так убить! Сокол перехватил духа за запястье и выкрутил его так, что раздался хруст костей. Магия пламенем обхватила Вальтегарда, и тот, отпрыгнув от наёмника, расхохотался. Сокол, поднявшись, взялся за лоб, с которого тонкими струйками стекала кровь. Она исчезала в чёрной глазнице и попадала в здоровый глаз, становившийся красным. Она стекала по щеке вниз и пачкала порванную одежду, уже не скрывавшую руку Сокола. Он готов был поклясться, что упадёт в обморок. — Ты монстр. Не смей говорить от её лица такие мерзкие вещи. Огонь на Вальтегарде вспыхнул с новой силой, но он принадлежал ему, а не Соколу, и не вредил духу. Он улыбнулся — ещё шире, чем в прошлый раз, и магией, стиснувшей Сокола за бёдра, подвинул к себе. — О, мой любимый сын, я же твоя драгоценная мамочка. Неужели ты так ненавидишь меня? Подумаешь, мы с отцом бросили тебя! Но вина не во мне, а в твоём чокнутом папаше! Мы могли бы вместе наказать его за злодеяния, за боль, которую он нам причинил. — Вальтегард прижался к Соколу, его губы касались чужого уха. — Я подарю тебе такую ласку, которой тебя не одарит никто. Ты ведь моё продолжение, моя кровь. Я знаю тебя наизусть. Давай же, моя любовь, не отказывайся от щедрого предложения. — Хватит! Ты не моя мать! — О, ты меня совсем не любишь! Я ради тебя умерла! Неужели тебе меня не жаль? — Прекрати! Сокол взял Вальтегарда за лицо и впечатал его в землю. Спирали, как лезвие, оставляли на нём глубокие раны, уродуя красоту Эллисы, царапая кожу, разрывая мышцы и оголяя кости. Вальтегард рассмеялся и одним ударом в грудь отбросил от себя Сокола, улетевшего назад и упавшего на спину. — Смотри, что ты сотворил со мной! — нарочито недовольно проговорил дух и указал на себя. — Так ты отплатил мне за муки, на которые я пошла ради тебя?! Ты чудовище! Вальтегард подлетел к Соколу, вяло перевернувшемуся на живот, поставил колено ему на позвоночник и не позволил встать. Он крепко ухватил его за волосы, натянул их на пальцы, почти до корней, и, задрав его голову так, что выпирал кадык, ощутимо пригвоздил к земле. — Я рада, что умерла и не увидела, каким ничтожеством ты стал. Ты мой позор! Он снова поднял его голову и со всей дури впечатал к твёрдой поверхности, отчего нос Сокола хрустнул. — Ты пошёл в своего паршивого отца. Такой же нелепый и бесполезный. Я бы отказалась от тебя ещё в утробе, если бы знала, каким бесполезным мусором ты вырастешь. Неужели тебе нравится меня разочаровывать? Вижу, что да! Ты просто обожаешь меня огорчать своим неподобающим поведением! Вальтегард вбивал Сокола в землю. Ритмично, с наслаждением. Каждый раз, когда он поднимал его, то с удовольствием подмечал кровь, которой текло всё больше и больше. Он бы слизал её, вкусил, но тогда ему придётся остановиться, что его совсем не устраивало. Было так легко заставить это слабое тело страдать, что Вальтегарда не заботило, переходил он границы, заигрывался ли он, пока унижал безвольного Сокола, ни в какую не склонявшегося перед его могуществом. Он был совсем как его брат — такой же строптивый, неугомонный, сражающийся до конца, даже если это — бессмысленно. Вальтегарда это одновременно бесило и радовало. Выбираясь из Тюрьмы, он рассчитывал на многое, однако точно не ожидал пересечься с человеком, обладающим силой Ахерона. Для него это оказалось сюрпризом, и он готов был снова втоптать брата в грязь, дабы самоутвердиться за его счёт и доказать всем, что он единственный, кто достоин заменить Праотца. — Какое же ты ничтожество! Сокол вмазал локтём Вальтегарду в бок, когда тот снова задрал его голову. Не успел дух сориентироваться, как наёмник, перевернувшись, толкнул его ногой, а в следующий миг на его костяной руке материализовалась полупрозрачная перчатка с когтями, которые вонзились в лоб Вальтегарду. — Ах… он тебя всё же обучил сво… — Заткни пасть, урод. Когти вышли с хлюпающим звуком, а затем сразу проткнули череп духа, расколовшегося пополам, и продырявили насквозь шею, тело, распороли брюхо, пока кровь брызгами попадала на Сокола, чьи глаза горели фиолетовым огнём. Ненависть поглотила его. Он искренне презирал того, кто уничтожил мир, оскорбил Медею, осрамил тело женщины, не заслуживающей того, чтобы быть таким чудовищем. Он был так близок к тому, чтобы убить Вальтегарда. Он бы испепелил его, чтобы занять его место и стать для Солфаса спасителем, в котором тот нуждался. Когти вырвали бы сердце Вальтегарда, если бы Сокола не схватил дух и не откинул бы его от своего хозяина, который находился на грани жизни и смерти. — Какой ты… проворный! Вальтегард, с трудом встав на ноги, выглядел отвратительно. Больше в нём нет ничего человеческого — сбивавшая с толку красота Эллисы исчезла. На лице духа осталось лишь чуть-чуть кожи, всё остальное было в мясе и неприкрытых костях. Разорванные щёки, через которые виднелись зубы, выколотые глаза, заменившиеся белыми горящими точками, — это тошнотворное зрелище. На голой макушке красовалась широкая трещина, где торчал мозг. Густые волосы, когда-то украшавшие Вальтегарда, были оторваны, а то, что осталось, — слиплось из-за крови. На шее — зияющая дыра, а рваная одежда лоскутами свисала с его искалеченного тела. С такими ранами человек давно бы скончался. Но только не Вальтегард. — Я больше не буду с тобой церемониться. Магические спирали сдавили Сокола и отбросили его так далеко, что он вновь пробил собой стену и оказался в столице. — Неугодный человечишка… — прошипел Вальтегард, чувствуя опасность. — Вам нужная моя помощь? Вальтегард испепелил духа, посмевшего задать ему максимально неуместный вопрос. Энергия, доставшаяся ему от сородича, восстановила некоторые участки кожи, и теперь он выглядел так, будто выжил после пожара. — Мне никогда не нужна помощь. Он взлетел в небо и распотрошил дракона, собиравшегося его сожрать. То, что сотворил с ним Сокол — или Ахерон, его это не волновало, — разгневало Вальтегарда. Игра, которую он устроил, приобрела серьёзные оттенок, и ему не нравилось, что кто-то, тем более смертный, добрался до него. Больше он не воспринимал Сокола как того, кто ничего из себя не представлял. Теперь он был для него наравне с Норфексом, и Вальтегард не собирался отступать. Прикончив ещё одного дракона, он спустился к Соколу, которому не хватало сил, чтобы достойно встретить Вальтегарда. Дух призвал хлыст, угодивший на пробу в плечо наёмника, заставляя его упасть, а затем и в спину, оставляя длинную полосу. Он обмотал хлыстом шею Сокола, кожа которого под ним плавилась, и рванул на себя. — Ты можешь гордиться собой. Я убью тебя так же, как Хароза. — Он лизнул с виска Сокола капельку крови. — Нерадивый братец. В Вальтегарда прилетел камень, и он с негодованием повернулся к тому, кто посмел ему снова помешать. — Не трогай его! — Ах, гляди, опять твоя неугомонная подружка. Вальтегард притянул к себе Медею, притворно ласково погладил её по голове. Он взял человека за шею и оторвал магией от земли, чтобы Сокол, которого продолжал удерживать, мог наблюдать за тем, как дух будет расправляться с ней. — Нет! Бегущего к ним Делеана перехватили магические спирали и отбросили назад, как назойливую мошку. — Не… не вмешивай… их! — пошипел Сокол, стараясь избавиться от духа. — Что ты сказал? — уточнил издевательски Вальтегард. — Повтори. Я тебя совсем не слышу! — Отпусти её! Медея под давлением духа задыхалась. Он действительно собирался её убить. Сокол нащупал у Вальтегарда оставшиеся длинные волосы, свисавшие до поясницы, и так дёрнул их, что клок остался в его ладони. Не предугадав подлый приём человека, дух отпустил Медею, и та упала на асфальт, на руку, которой прежде не могла пошевелить. Чтобы Вальтегард вновь не воспользовался подругой, Сокол откинул её магией как можно дальше от себя, и она безвольной куклой покатилась по неровной поверхности, раздиравшей одежду и оставлявшей множество царапин на коже. Сокол, освобождённый от хлыста, просунул пальцы в чёрные глазницы Вальтегарда и повалил его на камни и обломки. Он больше не прибегал к магии — она отнимала у него слишком много сил. Он бил полуживое лицо духа, поселившегося в теле бедной женщины, кулаками, до кровоточащих костяшек. Сокол наносил яростные удары и игнорировал хрипы духа, свою боль, не отрезвлявшую его от ярости, из-за которой он забыл обо всём на свете. В нём бурлил гнев, рвущийся наружу. Он пробудил в себе дикую, животную потребность убивать, лишившую всякого здравомыслия. Он хотел крови. Ему было на всё плевать, за исключением того, чтобы умертвить духа, нагадившего предостаточно. Вальтегард остановил кулак Сокола и задрал его ввысь, отчего кости в запястье пошли трещинами и сломались. Дух впечатал ладонь в грудь наёмника, и его откинуло на спину — специально для Вальтегарда, пнувшего наёмника в бок, а после носком обуви ударившего по лицу. Он выдрал из его уха серёжку, и Сокол вскрикнул. — Ахерон хорошо тебя отымел, раз ты такой настойчивый. Сокол попытался призвать магию, и дух, не следя за силой удара, опять вмазал ему по лицу. — Нет. Я не позволю. — К… — Замолчи, — могильным тоном отозвался Вальтегард, устав от этого упрямства. — Я не разрешал тебе говорить. — К… какой же… ты страшный… — О, у нас есть много общего. Вальтегард прижал ногу к кадыку Сокола и надавил. — Какая радость, что именно я буду последним, кого ты увидишь перед тем, как помрёшь. — Ха… Вальтегард с осуждением скривился. Как это нескладное создание смело не воспринимать его всерьёз? Как он, распластавшись перед великим духом, не дрожал и не умолял о пощаде? Без сомнений, это было пагубное влияние Ахерона, натренировавшего этот непутёвый мешок с костями кусаться, но совсем забыл напомнить, как важно перед сильным противником скулить. Сам Ахерон, которого Вальтегард ненавидел всеми фибрами прогнившей души, не признал поражение, когда его загнали в тупик. А ведь Ахерону ничего не стоило отступить, чтобы спасти свою шкуру. Но они вдвоём — и гадкий брат, и дрянной человек — не знали, когда надо остановиться. Они вызывали у Вальтегарда неприязнь своей бессмысленной упёртостью, никогда не доводившей до добра. — Не смей смеяться! Сокол растянул губы в кровавой улыбке. Казалось, вот он — опасный дух, не знающий пощады, загубивший бесчисленное количество жизней. Надо бояться. Но как же Вальтегард был смешон, каким убожеством он являлся, пока преследовал свою единственную цель, не стоящую ничего. Убить драконов? Сущий пустяк! Установить свой порядок? Как узко он мыслил! — Ахерон… ха… он говорил… что… ты ущербен… Он был прав… Вальтегард перенёс весь свой вес на ногу, и Сокол, вяло взявшись за него, из-за невозможности сделать вдох, закатил глаза. — Ахерон подонок. И с твоей смертью умрёт и он. — Ха… к… ка… кой же… ты… т… ту… пой… жа-а-ал… — Заткнись! Он замахнулся, чтобы пробить грудную клетку и достать сердце — знак, что этот человечишка, кто бы в нём не находился, больше никогда не посмеет ему помешать. Он сдохнет. Сдохнет Ахерон. А потом сдохнет Норфекс. Этот мир будет гореть в вечном огне. Однако острый кинжал вонзился в спину Вальтегарда и проткнул его чёрное сердце. Он, замерев в неверии, с трудом соображая, вяло повернул голову и встретился с человеком, которого ни за что не ожидал здесь увидеть. Его тёмные зрачки сузились, а губы сжались в плотную полоску. Ему понадобилось усилие, чтобы произнести: — Отродье… Я… я должен был… я должен был прикончить тебя, когда ты… когда ты стоял передо мной на коленях! — Да. Должен. Вестейн, вонзив по самую рукоятку лезвие, доставшееся ему от Пристанища, быстро вытащил его из женского тела, которое больше не узнавал. Вальтегард, развернувшись лицом к Вестейну, положил ладонь, охваченную еле видимыми всполохами магии, на его плечо и слабо сжал. Дух хотел изничтожить того, кто посмел так подло на него напасть, кто вообще удумал противостоять ему. Его переполняла ненависть — обыденное явление для создания Бероза, но сейчас она исходила от собственной безысходности, от осознания, что не дракон, не Тенерия или Сущий, а человек, самый обычный мусор, прикоснулся к нему, великому Вальтегарду, убившему немало существ. Вестейн, не отворачиваясь от изувеченного и искажённого в злобе лица Эллисы, заново воткнул кинжал в грудь зашипевшего Вальтегарда. Острые ногти впились в одежду, только Вестейн этого даже не почувствовал. Он отпустил духа, а когда тот попытался сделать спасительный шаг в сторону, толкнул живучую тварь, никак не желавшую расставаться с жизнью. Вальтегард, издав громкий, ужасающий хрип, споткнулся и замертво повалился на обломки, пронзившие его насквозь. Вестейна бил мелкий озноб. Он нервно откинул кинжал и ненароком столкнулся с человеческим глазом Сокола, глядящим на него с непонятной эмоцией. Костяная сторона была мёртвой, и Вестейн, повидавший за свои года немало страшного, всё же не осилил и отвернулся. Он испытал сильнейший укол совести от того, что испортил жизнь этому юному парню, потерявшему абсолютно всё. Вестейн протянул руку Соколу, и тот схватился за неё. С резким поднятием у него закружилась голова, и Сокол невольно прислонился к плечу советника и испачкал его кровью, обильно стекавшей по лицу. Вальтегард умер. Его порабощённое тело тлело, как угли на уже догоревшем костре. Тоска, поселившаяся в груди, выдернула Сокола из паршивого состояния в суровую реальность, от которой хотелось сбежать. Небо, будто злясь, загремело, и несколько молний хаотично ударило по домам и подожгло их. Сокол мечтал, чтобы всё закончилось так — это именно та судьба, которую заслужил дух, безжалостно погубивший целую столицу. Но ему стало досадно, что люди увидели истинную сущность Сокола. Они узнали, что он из себя представлял, и больше никто не будет к нему относиться как к калеке, настрадавшемуся от вражды духов и драконов. Отныне он был для них таким же чудовищем, как и Вальтегард, и они не позволят ему мирно существовать. А ещё Медея. Он должен был убедиться, что не навредил ей в попытке спасти. Что Делеан, кинутый Вальтегардом, не напоролся на обломки и остался жив. Тело Вальтегарда перестало тлеть. Из него вырвался резкий столб света, ударивший в мрачное небо, и Соколу, и Вестейну пришлось отвернуться, чтобы не ослепнуть. Они оба задались немым вопросом, что происходило и почему тот, кто мёртв, умудрялся снова портить им всем жизнь. Однако из яркого света вышел не Вальтегард, не его сородич и не монстр, стремящийся продолжить миссию своего хозяина. Хрупкий силуэт, принадлежащий явно женщине, плавно ступил на грязную землю. Она была в белоснежном и длинном платье, отдающем мягким желтоватым мерцанием, её лицо не украшали жуткие раны, оставленные ожесточённой борьбой. Она была нетронута временем — молодая, красивая и святая. Вестейн, рискнув всё же посмотреть на свет, задержал дыхание, когда их взгляды пересеклись: её — необыкновенно нежный, вызывающий приятные мурашки вдоль спины, его — не верящий, затуманенный радостью, которую он заглушал, лишь бы не разочароваться вновь. Она глядела с любовью, и он сдался перед ней, позволил себе испытать счастье, что его смысл наконец-то жив. — Эллиса… Она тепло улыбнулась, и сердце Вестейна сделало кульбит. Это была она. Это была Эллиса! Он задрожал от переполняющих его чувств, рвущихся наружу — к ней, чтобы обнять, поцеловать и никогда, больше никогда в своей жизни не отпускать. Он хотел коснуться её нежной кожи, заглянуть в голубые глаза, всегда напоминавшие ему безоблачное небо. Хотел провести по россыпи веснушек, похожих на звёзды, которые она всегда так любила изучать ночью. Он так любил её. Любил до отчаяния. — Мои мальчики… Она не ходила. Она плыла по воздуху, как возвышенное создание, давно лишившееся земной оболочки, утягивающей вниз. Исходившее свечение от Эллисы придавало ей святости, исключительности и волшебности, словно сам Сущий наделил её своей силой. Она прижала ладонь к костяной щеке Сокола, и тот с широко открытым глазом уставился на Эллису. Он ничего не понимал. Он был растерян и разбит. Усталость валила его с ног, но рядом с ней всё почему-то становилось иначе. Заботы пропали, и осталась только приятная лёгкость. — Келиан… мой малыш… — её голос казался необычайно ласковым, и Сокол, не привыкший к такому трепетному к себе отношению, был лишь в шаге от того, чтобы разрыдаться. — Твой день рождения омрачён печальными событиями. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — моё счастье. Моя гордость. Я очень сильно люблю тебя. Прошу, знай об этом. Вестейн ошеломлённо приоткрыл рот и окаменел. Он с горьким осознанием переводил внимание то на Эллису, то на Сокола, и не мог поверить в то, что она говорила. Парень, которым он воспользовался ради собственных целей. Парень, жизнью которого он намеренно рисковал, чтобы добиться желаемого. Парень, которого он изуродовал, пускай и не по собственной воле. Этот несчастный человек был его сыном. Он издевался над собственным сыном! Эллиса осторожно, с чувством, взяла его покалеченную, со сломанным запястьем, конечность, и свет, полившийся из её ладоней, обволакивал нежностью и любовью. Сокол невольно прижался к матери сильнее, и Эллиса с умилением заметила, как же он походил на своего отца. Голые кости на лице Сокола начали зарастать новой кожей, пропала чёрная глазница и белая точка — она заменилась его родным, голубым глазом. Рука и пальцы, выглядевшие совсем как у духов, затянулись, и больше ничего не напоминало о тех мучениях, которые Сокол переживал, пока носил бинты. Исчезли раны, оставленные Вальтегардом, восстановились запястье и искривлённый нос, испарилась, как вода, кровь. Не испачканный, с прежним человеческим лицом, Сокол был удивительно красив. И Эллиса, смотря на него, с улыбкой гладила своего мальчика, всю жизнь незаслуженно страдавшего. — Тебе больше не надо прятаться, мой малыш, — прошептала она. — Я очень хочу, чтобы ты больше никогда не стыдился себя. Ты такой, какой ты есть. Она коснулась губами лба Сокола, и тот, не сдержавшись, прильнул к ней. По его щекам потекли слёзы, и он не мог вымолвить ни слова, хотя хотел задать Эллисе вопросы и даже просто сказать, как ему не хватало её внимания и заботы. — Я всегда буду с тобой, моя радость. Эллиса потянула руку к Вестейну, и тот, сделав к ней шаг, утонул в её объятиях вместе с Соколом. — Мой мир… Тебе пора остановиться. Достаточно терзать своё бедное сердце. Тебе нужно жить дальше. Для Вестейна это было нонсенсом — жить без Эллисы. Он не хотел просыпаться в постели без неё и не видеть, не чувствовать рядом. Он не хотел ходить по одинокому и холодному дому. Он устал от кошмаров, где она постоянно умирала. — Нет, Эллиса, я… я не могу без тебя. Я люблю тебя! — Поэтому живи ради меня, — произнесла Эллиса. — И ради нашего мальчика. Пожалуйста, позаботься о нём вместо меня. Ему нужна твоя поддержка, Вестейн. — Эллиса… — Я люблю вас. Всегда буду любить. Эллиса оставила мягкий поцелуй на виске Вестейна, ещё один — на лбу Сокола. Она отстранилась от них, и свет, исходивший от неё, делал очертания всё более и более размытыми. — Пожалуйста, не покидай меня снова! — Мне нужно уходить, мой мир. — Эллиса! — позвал Вестейн. — Прошу… Прошу тебя! Он коснулся полупрозрачных пальцев Эллисы, будто пытаясь запечатлеть в своей памяти, каково это — ощущать её бархатистую кожу, но они тут же развеялись, как пыль, по ветру. Больше Эллисы не было. Погас столб света, а вместе с ним окончательно сгорело тело, не оставив после себя даже костей. Тёмные тучи, созданные магией Вальтегарда, рассосались, и на их замену пришли серые облака, всегда появлявшиеся, когда начинался дождь. На землю упала первая капля. За ней — вторая, третья, четвёртая… Вестейн осел на колени. Он впился пальцами в грудь, где сердце невыносимо ныло от боли. По его намокшим волосам потекла вода, смешавшаяся со жгучими слезами от того, что жестокая судьба снова забрала у него Эллису. Вестейн убито повернул голову к Соколу, пристально на него глядевшему. Он не видел в нём ненависти к себе, хотя это было бы правильно — презирать отца, бросившего сына совсем одного. Если бы Вестейн знал, что Сокол его осуждал, то ему стало бы легче. Но тот просто смотрел и, кажется, жалел его. Он ведь так похож на неё… Почему же Вестейн не понял этого сразу? — Келиан… — прошептал он, и Сокол дрогнул от имени, резавшего слух. — Что же я… что же я натворил? Сокол, вытерев щёки от слёз и капель дождя, не имел ни малейшего понятия. Все года он думал, что родители бросили его, потому что он был для них неугодным ребёнком, не заслуживающим их любви. Он корил себя за свою ущербность, считая, что был слишком глупым для них. Он не знал о них ничего, и эта детская травма тянулась годами, пока он искал во взрослых, проявляющих к нему доброту, фигуры наставников, которые могли бы ему дать то, чего его лишили с детства. И вот Сокол только что обрёл настоящих родителей. И сразу же потерял мать, которой не успел даже сказать, как был счастлив её увидеть.