Однажды

1

Никогда не любил пробуждения в незнакомых местах. Ещё сильнее не люблю выяснения отношений с незнакомыми, вернее сказать, малознакомыми людьми. А они начинаются неизбежно. Может, не именно выяснения отношений, но какие-то нелепые, незначительные ужимки, прыжки, попытки завести разговор. Совместный завтрак, лишние фразы, притворные улыбки, как будто ваш секс действительно имел значение, а не был способом скинуть напряжение и отправиться по своим делам. Точно помню, что собирался покинуть номер, как только всё закончится, как только муторные мысли покинут мою голову, но что-то пошло не так. Не ушёл. Просто отрубился, словно неделю отпахал грузчиком, а теперь, наконец, добрался до заветной кровати и смог позволить себе немного отдыха. Странное чувство. Впрочем, после смерти Дэвида и церемонии прощания с ним, которую я демонстративно проигнорировал, ограничившись лишь тем, что отправил цветы, такое состояние больше норма, нежели нонсенс. Не отдых. Мгновение вязкого тумана, забытья, из которого резко вырывает телефонный звонок. Незнакомый номер и незнакомый голос в трубке. Кто может звонить в столь раннее время? Чёрт его знает. Однозначно, кто-то не слишком умный. Не хочу отвечать, тянусь, чтобы отклонить вызов, но вместо этого принимаю. Ничего не говорю. Не люблю свой голос по утрам. Он звучит, будто из преисподней. Режет по натянутым нервам, а я и так не в лучшем расположении духа. Альфа, мирно дремлющий рядом, не пытается заявить на меня права. Не закидывает на меня ноги, не пытается обвить руками, будто лианами, не сопит в затылок и не целует нежно в шею. Великолепно. Есть шанс, что мне удастся ускользнуть отсюда незамеченным. За номер, естественно, заплачу. Сделаю незнакомцу подарок в виде завтрака в постель. Но сам больше не вернусь и номер телефона не оставлю. Хотя, не думаю, что он так уж в этом нуждается. Может, если бы знал, с кем провёл ночь... Но на его лице довольно слабый отпечаток интеллекта, он не похож на большого фаната литературы. И на студента литературного университета тоже не тянет. Шанс, что он попадёт ко мне на лекцию или же посетит презентацию нового романа, ничтожно мал, потому переживать особо не о чем. Не человек — очередной слайд в фотоальбоме моей жизни. — Тейт Нивен? — спрашивает невидимый собеседник. Киваю, потирая щёку и с неудовольствием отмечая, что на подбородке пробивается щетина. Везёт омегам, которые с этим практически не сталкиваются и не вынуждены постоянно скоблить лицо ради идеальной гладкости. Ладно бы, нормальная щетина, но я какой-то бракованный альфа, потому у меня не щетина, а нелепый пушок, как у вчерашнего школьника. Ну, или как у того самого омеги. Может, именно поэтому она раздражает вдвойне. Забываю о том, что собеседник меня не видит, потому удивляюсь его молчанию. — Мистер Нивен? — вновь обращается он ко мне. — Да, это я, — отвечаю. Голос и, правда, хриплый. Ломанный. Мерзкий. Совсем не то, что хочется слышать с утра. Хотелось бы мне быть идеальным, выдавая в трубку сексуальную хрипотцу, но это не тот случай, когда мечты совпадают с реальностью. Мысленно костерю неизвестного собеседника, на чём свет стоит. Мог не звонить мне. Написать в одном из мессенджеров, самостоятельно убедившись в том, я это или не я. У него есть мой номер телефона. Открыл профиль, посмотрел на фотографию, убедился, что нашёл ровно того, кого искал. И никаких допросов в семь часов утра. Хотя... Если он заинтересован в моей личности, то, вероятно, успел ознакомиться с немногочисленными — по пальцам одной руки пересчитать — интервью. Там я говорю, что просыпаюсь не позднее шести, и в семь уже работаю над новым материалом. Если у меня выходной. Если в этот день читаю лекции, то собираюсь на работу, либо готовлюсь, придумывая новую подачу материала, соответственно, тоже не сплю. Если бы он написал в сети, мне тоже было бы проще идентифицировать личность собеседника. Конечно, если его профили — не фейк. — У меня есть кое-что важное для вас. Думаю, нам нужно встретиться. Я передам вам эти... материалы. Выразительная пауза. Он не нагнетает обстановку. Не пытается интриговать. Просто ищет подходящие слова. Что там за материалы — ума не приложу. Не помню, чтобы оставлял где-то что-то, мне принадлежащее и подлежащее обязательному возврату. — С кем имею честь разговаривать? — Этан Эшберри. Одно имя, и всё внутри переворачивается. Судорожно сжимается от предвкушения. Дурное предчувствие. Всегда знал, что наша встреча неминуема. Рано или поздно это случится. После смерти Дэвида семейный бизнес неизбежно перейдёт в руки его сына-альфы. Соответственно, хотя бы раз, но мы с Этаном пересечёмся. В момент, когда я буду разрывать контракт с его издательством. Или же в момент, когда решусь заключить новый, передавая права на свою новую книгу. Судя по всему, первый вариант реальнее. Не думаю, что, если сомнительная, связь с Эшберри-старшим вскроется, его наследник захочет вести со мной какие-то дела. С большей долей вероятности, моментально укажет на дверь. Почти наяву представляю, как это происходит. На языке появляется фантомный привкус горечи. Словно я уже успел выкурить сигарету натощак. Ни секунды не сомневался, что иголку в стоге сена утаить не удастся. Как принято говорить, сколько верёвке не виться, конец однажды обязательно будет. Так же и роман с женатым альфой однажды станет достоянием общественности, сколько бы усилий ты не прилагал, пытаясь скрыть эти отношения. И хотя адюльтером в наше время никого не удивить, скорее, напротив, изумление спровоцирует его отсутствие, становится неловко и стыдно, словно меня поймали на месте преступления и с ног до головы обмакнули в грязь. И если Дэвиду на том свете теперь всё равно, то мне не по себе. Этан не произносит ничего провокационного или осуждающего, но даже на расстоянии ощущаю ненависть, сочащуюся в его голосе. И это вовсе не игры подсознания. Это истина. Если он знает о моих отношениях с его отцом, он не будет улыбаться при встрече. Не пригласит провести светскую беседу за чашкой кофе. Если вдруг случится чудо, и он всё-таки это сделает, под его осуждающим взглядом поперхнусь и захлебнусь, но точно не выживу. Сложно уважать и не осуждать того, кто мог бы быть твоим младшим — Этан всего на четыре года старше меня, — братом, но спал с твоим отцом. — Вы слышите меня? Настойчивый. — Да. — Нам нужно встретиться, — повторяет он. — Где? Когда? — Место и время выбираете сами. Постараюсь подстроиться под ваш график. Как благородно. Не думает, что обману. Назначу время и не приду. Безусловно, мне хочется провернуть это. Пообещать и сбежать. Скрыться. Затеряться. Слиться с окружающим миром и больше не напоминать о своём существовании. До тех пор, пока не уляжется шумиха. До тех пор, пока моя порочная история любви не покроется внушительным слоем пыли. До тех пор, пока не избавлюсь от ощущения, что все знают о моём промахе, о том, сколько раз я ложился в постель к человеку, которого не любил, но который помогал мне продвигаться. Позволил взлететь высоко и превратиться из начинающего литератора в признанную звезду, сияющую на литературном небосклоне. Постоянные допы, переиздания, неизменное пребывание в списках бестселлеров по версии «Нью-Йорк Таймс», бесконечный интерес прессы. На моём счету немного книг. Всего лишь три за шесть лет авторской деятельности. Четвёртая в процессе. Глубоком. Потому что у меня кризис. Не среднего возраста, потому как до тридцати пяти я ещё не дошёл. Но, определённо, кризис. По сути, вся моя жизнь — один большой кризис. То самоопределения, то ориентации, то ещё чего-нибудь. Кризис и бесконечные моральные терзания, которые не убить никак, никогда и ничем. — Хорошо. — Номер знаете. Позвоните. Или напишите, как определитесь. — Будете ждать? — Буду надеяться, что не станете тратить напрасно время. — Моё или ваше? — Обоих. Сказал, как отрезал. Мне отчаянно хочется сказать что-то мерзкое в ответ. Например, что он уже сейчас тратит наше время, убивая его пустыми разговорами. Короткое сообщение могло сберечь несколько минут наших жизней. Я бы прочитал. И, вероятно, не ответил. А он не стал бы навязываться и повторять просьбу. Но с телефонным общением всё иначе. Не успеваю ответить, потому как он обрывает вызов, оставляя меня наедине с утренней тишиной и спящим любовником, так и не проснувшимся в процессе разговора. Лишь крепче обнимает подушку, зарывается в неё лицом, отворачивается. Хочется сходить в душ. Смыть с себя чужой запах, пот и смазку, которой на меня не пожалели. Благо, она нашлась в отеле. Пригодилась. Кажется, мой спонтанно подцепленный любовник удивился, узнав, что притащил в отель альфу, а не омегу. Был уверен, что растекусь под ним океаном, а я при всём желании не сумел бы этого сделать. Мой организм не заточен под деторождение, а потому и течек у меня быть не может. И смазку он тоже не вырабатывает. Приходится использовать дополнительные средства, благо, секс-индустрия не стоит на месте, и средств этих существует великое множество. Моя внешность — моё проклятье. В моей жизни вообще много проклятий. Внешность, прошлое, мировосприятие, основательно искорёженное определёнными событиями. Слишком смазливый для альфы. Сколько помню, столько слышу подобные слова в свой адрес. И, возможно, те, кто говорит об этом, не лгут. В моих документах проставлен пол «альфа», химический анализ крови, проведённый не единожды, подтверждает истинную половую принадлежность, но, увидев меня в первый раз, многие почему-то приходят к выводу о том, что видят перед собой омегу-переростка. У меня от альфы только рост. Ну и мировоззрение. А всё остальное — омежье. Тонко-звонкие, хрупкие запястья, запах, совершенно не похожий на тяжёлые, мускусные запахи альф. Как вишенка на торте — приторная до сладости внешность, на которую неизменно ведутся альфы. Даже те, кто кричит во всеуслышание о своей натуральности. Не представитель сильного пола, а чёртова аномалия. В мире, где альфы чувствуют только ароматы омег, а омеги — альф, равнодушно проходя мимо себе подобных, мой запах ни для кого не остаётся загадкой. Меня чувствуют все, независимо от пола и возраста. Генетическая мутация, которой так и не нашли логического объяснения, и вуаля. Смотрите на него. Удивляйтесь. Есть же на свете странности в человеческом обличье! Забавно, что до определённого момента меня и воспитывали, как омегу. Папа наряжал меня в кружева, поливал сладкими духами и дарил кукол, а не оружие и машинки. Возможно, я бы воспринимал это, как должное, если бы мне нравилось быть омегой. Но я всегда ощущал на уровне подсознания, что я альфа, и хотел быть только альфой. Просто... несколько нестандартным. Поколебавшись немного, делаю выбор в пользу побега. Вымоюсь дома. Там же и высплюсь нормально. Если вообще захочу спать. Одеваюсь быстро, бесшумно выскальзываю из номера. Покидая отель, надеваю тёмные очки. Закуриваю, садясь в такси. Предварительно, конечно, спрашиваю разрешения. Открываю список недавних вызовов, зачарованно смотрю на номер Этана Эшберри. Я много раз слышал это имя из уст Дэвида. Несмотря на бесконечные заверения в неземной любви, он не планировал оставлять семью. Для него было в порядке вещей — иметь отношения на стороне, а потом возвращаться домой и засыпать на одних простынях со своим супругом, перед сном говоря банальную чушь о любви. Ту самую, что так любят слушать из уст альф омеги. О муже Дэвид не говорил, а о сыне — да, сколько угодно. Этан был его гордостью, эталонным ребёнком, какого только можно представить. Всегда и во всём первый. Красавец, спортсмен, умница. Множество достоинств и ни одного недостатка. Образцово-показательный ребёнок, о котором мечтают многие, а достаются такие единицам. Никакого бунта, никаких дебошей. Ни пьяных выходок, ни проблем с наркотиками, ни скандалов с омегами, желающими повесить своих детей на юного отца. Этан как будто был воплощением добродетели, не имевшим изъянов. И сейчас эта чистота и невинность жаждет встречи со мной, заявляя, что должна передать мне нечто важное. А я сомневаюсь в том, нужно ли это мне. Любопытство, сгубившее, как известно, кошку — страшный порок, которого я, увы, не лишён. Потому, отбрасывая сомнения, вношу Этана в список контактов и открываю WhatsApp. Нахожу его там без проблем. Не колеблясь, сбрасываю адрес, где планирую встретиться. Буду там через полчаса. Час смогу подождать. Подстроитесь, мистер Эшберри? Ок. Коротко, ясно, доходчиво. Не распыляется, не бросается словами. Не заметил попытки зацепить и подколоть? Заметил, но нарочно проигнорировал, сделав вид, будто всё нормально, всё в порядке вещей? Так и должно, что эпатажные творческие личности постоянно ставят условия хозяину жизни, а не наоборот. Попросив таксиста остановиться рядом с любимым кафе, ловлю себя на мысли, что место для встречи стоило выбрать другое. На нейтральной территории, подальше от дома, а не в паре минут ходьбы. Я никогда не приводил сюда Дэвида. Не показывался с ним на людях, в принципе. В обществе я мелькал в сопровождении других альф. Молодых, неизвестных, не привлекающих внимания. С ним же прятался по углам и съёмным квартирам. Мы не светились в отелях, я не приглашал его в свою квартиру, он не привозил меня к себе. Мы делали вид, будто у нас существует какая-то иная, параллельная реальной жизнь, в которой мы вместе. Но об этой жизни должны были знать только мы, окружающие — нет. Для общественности мы были не более чем работодатель и наёмный работник. И отношения между нами расценивались наблюдателями, как исключительно деловые. Он дарил мне цветы лишь однажды. На презентации, организованной издательским домом, вручил букет красных до черноты роз. Официальный презент. Не личный. Личных подарков он мне не делал никогда. Я не просил. Не нуждался в подачках. Не думаю, что стал бы хранить их, как память. Более того, постарался бы от них избавиться, как можно скорее. Что бы ни говорил он о любви, о том, что мы предначертаны друг другу, и нас свела сама судьба, я не разделял это мнение. Спал с ним исключительно из меркантильных побуждений. Он, даже если догадывался о моих истинных чувствах, никогда не поднимал этот вопрос. Предпочитал верить, что я люблю его не меньше, чем он, потерявший голову от молодого любовника и поспособствовавший тому, что посредственность стала одним из самых популярных писателей современности. Протекция, усиленные рекламные акции, талантливое продвижение, и вот я уже не просто писака-графоман, а чуть ли не литературное достояние нации. Мои тексты не покидают списки бестселлеров, кинокомпании готовы драться за право экранизации нетленок, а тиражи бьют всевозможные рекорды. Читатели же уверены, что знакомятся не с порождением больной фантазии, а с чем-то поистине гениальным. Мог ли я когда-то мечтать о подобном? Едва ли. Моя первая книга имела успех. Но не столь масштабный. Сейчас же они били все рекорды популярности, и этим я был обязан Дэвиду. Никому, кроме него. Хорошая мысль приходит с опозданием. Переигрывать сценарий поздно. Потому оставляю, как есть. Занимаю столик у окна. Попутно ловлю своё отражение в стекле. Ничего особенного. Я привык к своей внешности. Этан Эшберри не увидит ничего удивительного. Стрижка «принстон» — волосы лежат неплохо, как будто этим утром я потратил немало времени на то, чтобы привести себя в порядок. Неизменный привет Готье в виде полосатого монохромного шарфа, закрывающего шею. Моя страсть к шарфам не имеет границ. Почему-то открытая шея напрягает. Может, всё дело в том, что слишком часто меня за неё хватали, пытаясь задушить. С тех пор я чувствую себя неуверенно, если она открыта. Как будто стою перед кем-то абсолютно голый и беззащитный. С шарфами проще. Они моя ненадёжная шерстяная или шёлковая броня. Способ отгородиться и защититься от сильных рук, сдавливающих до боли. Спасибо, не до хруста. В школьные годы было много тех, кто жаждал её переломить. Особенно в старшей школе. В младшей, впрочем, тоже. Сразу после того, как история о милом омеге рассыпалась в труху и обнажила правду об альфе в кружевах. Пальцы скользят по экрану телефона. Жду нового сообщения. Или звонка. Но он молчит. Ок. Вот и вся реакция. Не знаю чужие вкусы, но выбираю для него круассаны с лососем и двойной эспрессо. Себе вместо кофе и выпечки заказываю бокал пино нуар. Начинать день с алкоголя — так себе идея. Но чем дольше длится ожидание, тем сильнее меня начинает потряхивать. Я действительно много слышал об Этане, но никогда не пересекался с ним лично. Рука судьбы отводила, не иначе. Этан давно вошёл в семейное дело, занимался многими делами в издательстве, но мы не встречались — заслуга Дэвида. Он всегда планировал моё писательское время так, чтобы я, приезжая в издательство, не виделся с членами его семьи. С кем угодно, но только не с ними. Даже, если они не знали обо мне, я знал о них. Дэвид щадил мои чувства. При всей своей внешней сдержанности я не сумел бы сохранить хладнокровие. Тогда. Не сумею и сейчас. Для того, кто продался за успех и материальные блага я, пожалуй, излишне щепетилен, и сама ситуация меня напрягает. Не хочу смотреть в глаза человеку, который знает, что меня имел его отец. Не хочу разговаривать с ним, ловя его взгляды на своих губах. Рот, в который меня опять же имел его отец. Час ожидания почти подходит к завершению. Круассаны заветриваются, соус густеет, сёмга по краям подсыхает. Эспрессо теряет соблазнительную пенку, превращаясь в чернильную лужу. Почти допиваю вино и решаю повторить, когда стул, стоящий напротив, отодвигается. Этан появляется без предупреждения. Не звонит, чтобы уточнить детали. Сам безошибочно находит место встречи. И меня находит тоже. Подходит, садится, не спрашивая разрешения. Да и зачем оно ему. Не здоровается. Не протягивает руку для рукопожатия. Швыряет на стол записную книжку — странно, что не прямиком в лицо. Довольно потрёпанный блокнот, которых у Дэвида было огромное количество. Несмотря на активное использование электронного расписания, старший Эшберри предпочитал все свои заметки дублировать на бумаге. Этот блокнот в его руках я видел неоднократно. Знакомые ленты-завязки. Ключ к нашей истории, как сам Дэвид его называл. Ключ, которым время от времени пытался меня шантажировать, уверяя, что одно слово, одно действие, и от меня, моего имени и моей славы ничего не останется. Предадут забвению и думать забудут о том, что когда-то такой существовал. Этан не уходит тут же. Складывает руки под подбородком, смотрит пристально. Разглядывает, оценивает в деталях. Запоминает. Присоединяюсь к игре в обмен взглядами. Он похож и одновременно не похож на Дэвида. Мне сложно сказать, каким был Дэвид в молодости. Он проявлял интерес к моей жизни. Я к его — нет. Потому не смотрел фотографии его юности, не спрашивал, чем он интересуется. Большую часть разговоров пытался свести к литературе. Для нас обоих это была беспроигрышная тема. В ней разбирались оба. Если в молодости мой ныне покойный любовник выглядел так же, как его сын, неудивительно, что большинство омег раздвигало ноги по первому требованию. Этан красивый. Бесконечно красивый. Не приторный, как я. Не дешёвая конфетка в яркой упаковке. Изысканная сладость ручной работы с невероятным вкусом и нереальным послевкусием. Лёгкая горчинка, придающая остроту и пикантность вкусу. Прикоснуться к такому — всё равно, что прикоснуться к произведению искусства. Тому, кто является поклонником подобного, оргазм гарантирован. Ощущаю покалывание на кончиках пальцев. Незнакомую дрожь внутри. Неуместно-ненужное возбуждение. Будь я омегой, сидел бы сейчас в насквозь промокших трусах. У него тёмные слегка растрёпанные волосы. Тёмные глаза, прожигающие насквозь. Тёмная щетина, остро-колкая на вид. Представляю, каково это — ощущать, как она слегка царапает внутреннюю поверхность бёдер с их максимально чувствительной кожей, когда он стоит на коленях, отсасывая своему, сидящему в кресле любовнику, и непроизвольно сжимаю зубы на губе. Не то, о чём нужно думать, но, как назло, о чём-то другом не получается. Контрольный выстрел. У него какой-то невероятный, поистине умопомрачительный запах, проникающий в мои лёгкие, заполняющий их и причиняющий дискомфорт. Рядом с ним больно дышать. Не потому, что не нравится, а потому что нравится до безумия. Впервые в жизни явственно ощущаю аномальный, незнакомый мне прежде голод. Когда начинают чесаться клыки, и хочется до одури впиться в чью-то шею, оставляя на ней метку истинности. Не думал, что однажды узнаю, каково это. Но сейчас это происходит именно со мной, и неизвестно, сколько усилий приходится приложить, чтобы сохранить цивилизованное поведение и не наброситься на альфу, сидящего напротив. Впрочем, это, скорее, не проявление воли, а доводы здравого смысла, кричащего, что стоит мне впиться в эту шею зубами, и в следующий момент от меня и мокрого места не останется. В отличие от своего отца, решившего в зрелом возрасте удариться в эксперименты, обычно свойственные юности, Этан совсем не похож на исследователя, желающего удовлетворить любопытство. Он идеален во всём. Идеальный альфа, пару которому может составить лишь идеальный омега, а не какое-то недоразумение, пусть и достаточно известное. — Довольно мило с твоей стороны — позаботиться о собеседнике и заказать ему завтрак, — произносит, нарушая тишину, переставая гипнотизировать и откидываясь на спинку стула. — Не знаю, что ты предпочитаешь. Заказал что-то нейтральное. На свой вкус. Официоз, присущий телефонному разговору, испаряется в неизвестном направлении. Стремительный переход на «ты», словно мы знакомы сотню лет. — Спасибо. Но я не голоден. Поел дома. Демонстративно отодвигает тарелку с круассанами. Кофе — тоже. Я всё-таки повторяю свой заказ. Ещё бокал, как попытка расслабиться. Не думать. Не ощущать. Не испытывать тяги, которая меня уничтожает. Не замечать того презрения, что плещется на дне зрачков. — Что это? — спрашиваю, изображая незаинтересованность. Показное равнодушие. Кончики пальцев, скользящие по обложке. Не спешу открывать записную книжку. Откладываю её на краю стола. Не открою. Не сейчас. Не в его присутствии. Даже, если сгораю от любопытства. Если меня терзает множество мыслей о том, что такого мог написать о нас Дэвид, не отличавшийся литературным талантом, но любивший смаковать грязные подробности. Усмехается. — Мемуары моего отца. Оказывается, он был не менее, а то и более талантливым литератором, нежели некоторые его протеже. — Намекаешь на меня? — Да вроде не намекаю. Говорю открытым текстом. Щёлкает зажигалкой, закуривая. Ждёт ответного шага? Или же достаточно было проехаться по моим талантам? Отсутствию оных. Не дождавшись, продолжает сам. — На самом деле, они попали ко мне случайно. Я не планировал наводить порядок в квартире отца. Это был спонтанный порыв — поехать туда. И хорошо, что это сделал я, а не мой папа. Может, он никогда не отличался страстностью натуры, но отца искренне любил. И столь же искренне верил, что у них это взаимно. Вот и сейчас скорбит по нему, а не проклинает. — Он не знает? — Нет. И я не стану ему об этом говорить. Достаточно того, что знаю сам. Как я и сказал, случайность. Я нашёл это в ящике его письменного стола. Он часто работал до рассвета. Видимо, подобные откровения тоже рождались в его голове по ночам и находили выход на бумаге. Возможно, если собрать его откровения воедино и опубликовать, получится неплохой эротический роман. Нужно, правда, в самом начале сделать приписку о том, что все совпадения случайны, и на реальных событиях не основано. В противном случае, весь мир узнает то, что теперь известно мне. А кому от этого станет легче? — Многое узнал? — Достаточно. — Например? — Что отец безумно тебя любил. Что ты лучший не омега в его жизни. Что он обожал твоё тело. — Ещё? — Знаю, какой чай вы пили во время первой встречи. Во что ты был одет тогда. Как он предложил подвезти тебя после этой самой встречи. Какой ты умный, образованный, начитанный, прекрасный, невозможный, великолепный. А ещё, какая ты шлюха. Страстная, ебливая, беспринципная. Мокрая, горячая и безотказная только для одного, определённого человека. Какая узкая у тебя задница и какой сладкий рот. Знаешь, никогда не относил себя к пуританам, но иногда в процессе чтения становилось не по себе. Все смотрят порно, но прелесть его в том, что там сношаются незнакомые тебе люди. А здесь... В главных ролях — мой отец. И ты. И обоих я теперь знаю. И могу представить происходящее в деталях. От этого мерзко. Презрительная усмешка расчерчивает его лицо. Зажигалка, которую он крутит в пальцах, со стуком опускается на столешницу. — Слышал, у тебя контракт с нашим издательством на серию книг? Я прав? — Да, — отвечаю и тут же уточняю. — Тонко намекаешь на то, что мне стоит поискать другого издателя, а ты сотрудничество продолжать не намерен? Или не намекаешь, а снова говоришь открытым текстом? Медленно стряхивает пепел с сигареты. Тянет время. Играет на нервах. — Нет, — говорит, когда ожидание становится невыносимым. — Ты — прибыльный проект. Избавляться от него, тем более — дарить конкурентам нет смысла. Почему я должен отказываться от сотрудничества, если ты приносишь мне и моей семье миллионы? Нам ведь не обязательно встречаться в дальнейшем. Сегодняшняя встреча, скорее, исключение из правил, нежели закономерность. — Тогда зачем задал этот вопрос? — Небольшое напоминание о том, что мы ждём новый текст. Очень ждём. Твои преданные читатели привыкли к тому, что ты выдаёшь книгу раз в два года. Второй год уже на исходе. Пора порадовать поклонников таланта. Затушив сигарету, поднимается с места. Оставляет несколько купюр на столе. Старомодный. Кто вообще в наше время пользуется наличкой? Хотя, теперь я знаю ответ. Этан Эшберри, например. — Смени одеколон, — советует напоследок. — Твой нынешний омерзителен. Приторно-сладкий. Почти тошнотворный. Тебе не идёт. Не успеваю ничего сказать. Не дождавшись ответа, уходит, так и не узнав, что это не одеколон, а мой природный запах.