Однажды

Крышка унитаза хлопает, закрываясь. Падаю на неё, пальцами впиваюсь в пряжку чужого ремня. Притягиваю незнакомца ближе. Он не противится. Ему происходящее бесконечно доставляет. В его представлении я так же прекрасен, как и в представлении Дэвида. И так же порочен. Он не озвучивает все те слова, что встретились мне в дневниках, но представляю, как мысленно он всё это проделывает, и в сознании не возникает диссонанса. Глаза альфы закрыты. Он в предвкушении. Я, наверное, тоже. Наверное. Слово-неуверенность, которой во мне, в данный момент, до краёв. Я знаю, чего хочу. И знаю, что хочу этого совсем не с ним. Не с этим незнакомым альфой, подцепившим меня у барной стойки, угостившим коктейлем и предложившим продолжить знакомство. Коктейль остаётся невостребованным. Мною. Возможно, его уже кто-то вылакал. Стоит озвучить предложение, и я стекаю с высокого стула, на котором пытался перевести дыхание. Хватаю парня за руку и тащу в ближайшую туалетную кабинку. Если включить фантазию, можно убедить себя в том, что находишься не в сортире, а в каком-нибудь более возвышенном месте. И рядом не случайный человек, а некто горячо любимый, обожаемый, с ума сводящий. Я же известный писатель. У меня богатая фантазия. По определению. Богатая фантазия. И очень хуёвый навык самоиронии. Но в данном случае она даёт сбой, и я не могу отделаться от ощущения, что в очередной раз совершаю ошибку, отдавая себя не по любви, а просто так. Как половую тряпку, о которую вытрут ноги и пойдут дальше, а она так и останется лежать на полу. До тех пор, пока кто-нибудь не выбросит её окончательно. Пальцы нахально касаются моих губ. Сдавливают подбородок, приподнимают его. Безмолвно высказанное предложение открыть рот. Поглаживают тонкую чувствительную кожу, чертят контуры, проводят по острой кромке зубов. Я смотрю на него. Вижу собственное отражение в его глазах. Прекрасный незнакомец, которого отчаянно хочется натянуть прямо здесь и сейчас. Который совсем не возражает против такого обращения с собой. Пальцы гладят язык. Слюны много. Сжимаю губы. Втягиваю пальцы в рот, дразню языком. Чёрт. Стоит разорвать зрительный контакт, и всё становится в разы лучше. Если закрыть глаза, моя фантазия действительно начинает работать. Пальцы разделываются с ремнём, наконец, расстёгивая его. Расправляюсь с пуговицами на брюках, тяну вниз молнию. Несколько слоёв ткани, выступавших преградой, исчезают. Раскатываю по его члену презерватив, и только после этого касаюсь губами, сначала обхватывая ими только головку, но постепенно продвигаясь всё дальше и заглатывая всё сильнее. Ощущаю не жар кожи, а вкус резинки. Не слишком приятно, — по правде сказать, дико неприятно, — зато безопасно. Брезгливая тварь и потаскуха. Сочетание несочетаемого. Не могу без резинки. Ни трахаться, ни сосать. Хотя, прекрасно знаю, что без неё ощущения острее и ярче. Запоминаются сильнее, а так смазываются и приносят меньше удовольствия. Но всё равно не могу ничего с собой поделать. Не хочу. Слабые протесты альфы, желающего получить ласки напрямую, вскоре стихают, сменяясь глухими стонами. Одна рука его ложится мне на затылок, захватывает короткие волосы, сжимает, притягивая ближе. Вторая покоится на плече, сдавливая. Чувствую так сильно, что невольно задумываюсь о том, что на коже будут синяки. И это при условии, что на мне и рубашка, и пиджак... А если бы напрямую? Кончает он долго, мощно, практически вбиваясь мне в глотку. За то время, что он хватает меня за волосы, мой нос успевает несколько раз близко познакомиться с его лобком. Не то, чтобы это было самое приятное знакомство в моей жизни. Спасибо, что он не пренебрегает бритьём, и я утыкаюсь носом в гладкую кожу, а не в заросли. Он кончает, и я понимаю, что продолжать не хочу. Во всяком случае, не с ним. Возбуждение всё ещё острое, почти болезненное. Кажется, ещё немного, совсем чуть-чуть, и меня начнёт трясти от неудовлетворения, от желания, как можно скорее оказаться в чужих руках и дойти до самой острой грани наслаждения. Но я понимаю, что это невозможно. Потому что рядом со мной не будет его, а без него это всё чистой воды блажь. — Выход там, — бросаю резко. Так же, как он швыряет в мусорную корзинку использованный гондон. — Прости? Непонимание. Изумление. Рассчитывал на продолжение? Естественно. Но извини. Так вышло. — Выход там, — повторяю, приглаживая волосы. Полосую по нему взглядом. Странно, но он не тратит время на препирательства. Натягивает трусы, брюки и покидает туалетную кабинку. Я остаюсь внутри. В одиночестве. Закрываюсь изнутри. Слышу, как шумит вода. Слышу, как хлопает дверь. Вновь тяну молнию вниз. Но уже не на чужих, а на собственных брюках. Стоит железно. Как там писал обо мне Дэвид? Мокрый, горячий? Страстный и ебливый? Обхватываю ладонью член. Прикусываю губы. Вспоминаю взгляд. Голос. Интонации, мне адресованные. Теперь я знаю, кто ты. Каким тебя видел мой отец. Представляю себя... Нет, нас обоих. Не здесь. В постели. На избито-классических чёрных шёлковых простынях. Знаю, что они скользкие и неудобные. Знаю, что это всё не более чем клише из любовных романов, но всё равно представляю. Его дыхание, его прикосновения, его поцелуи. Его член в себе. Запрокидываю голову. Кажется, ещё немного, и я искусаю губы до крови, в мясо. Мне хочется его присутствия рядом. Хочется его рук и губ. Его запаха, от которого сносит крышу. Запаха, который не забыть никогда. Спустя пару недель после одной единственной встречи, я всё ещё помню. Больше того, не хочу забывать. Хочется его метку, несмотря на то что правила гласят: метят омег. А среди нас нет ни одного омеги. Выдыхаю его имя. Устало провожу чистой ладонью по лицу, признавая, что, похоже, реально схожу с ума. Меня раздирают чувства, неведомые прежде. Такие пугающие, но такие невообразимо сладкие. Упоительные. Больные. Однозначно, безответные. Я никогда не любил. Только влюблялся. Я никогда не умел писать о любви. Но сейчас это единственное, о чём я могу думать. Он. И чувства к нему. Работа над романом, обещанным издательству, не двигается с мёртвой точки. Открываю новый файл, смотрю на чистый лист, а в голове только он. Не какие-то там сюжетные повороты, не характеры, не проблемы, с которыми им придётся столкнуться. Одна лишь любовная блажь. И мысль о том, как я хочу повернуть время вспять. И встретиться в кабинете издательства не с отцом, а с сыном. Понять, что мы с ним, несмотря на принадлежность к одному полу, истинная пара. Не видеть упрёка в проницательном взгляде. Не получать кривых усмешек и ядовитых шпилек в свой адрес. Не думать о том, как он читает дневники отца, проникаясь каждой строчкой. Сочувствует одному и отторгает другого. Того, чей природный запах для него тошнотворен. Мои терзания по нему могли бы вылиться в паршивый любовный романчик. Действительно паршивый, но от того не менее успешно продающийся, ведь бренд и команда рекламных гениев сделают из него бестселлер года. Но я принципиально не пишу любовные романы в чистом виде. А когда речь заходит об Этане, я не в состоянии создать нечто иное. Я жалею о том, что у него руководящая должность, и напоминание, прозвучавшее с его стороны, было в единственном экземпляре. Он не будет постоянно говорить мне о том, что издательство и поклонники ждут новую рукопись. Для этого у меня есть литературный агент и редактор, еженедельно обрывающие телефон и подгоняющие нерадивого автора, будто полудохлую лошадь, решившую умереть прямо посреди забега. Моя обещанная издательству трилогия забуксовала на середине. Первый роман родился практически на одном дыхании. Я был полон энтузиазма и готовился приступить к сочинению второго, но что-то пошло не так. Вдохновение пропало. Персонажи больше не вызывали интереса. Сам процесс тоже начал напрягать. А потом я сам себе диагностировал творческий кризис и даже перестал пытаться, полностью сосредоточившись на преподавательской деятельности. Я забыл о написании книг, но оно не забыло обо мне. И по контракту я должен был предоставить рукопись. В противном случае, мне предлагалось выплатить неустойку. Сумма была немалая. Расставаться с деньгами не хотелось. Влажные салфетки в кармане приходятся кстати. Стираю с ладоней сперму. Застёгиваюсь на все пуговицы, покидаю кабинку. Те же процедуры, что и у случайного. Вымыть руки, побрызгать в лицо, чтобы избавиться от этого лихорадочного румянца на щеках. Поправить шарф, скрывающий беззащитную шею. Такую уязвимую. От Этана Эшберри её не спасёт даже шарф. Он может не тянуться к ней, но всё равно задушить меня. Ночь в самом разгаре. Компания моих приятелей в поиске приключений. Я опустошён и раздавлен. Мысль закономерная. Что, чёрт возьми, я делаю в этом клубе? Почему вместо того, чтобы писать, выполняя обязательства перед людьми, которые в меня верят, и перед работодателем, я трачу своё время на выпивку, случайных любовников и прочую ерунду? Ответ столь же закономерен. У правильного до мозга костей Этана тоже иногда возникает потребность в отдыхе определённого плана. И это — его любимый клуб. Надеюсь столкнуться с ним, словно невзначай поприветствовать, постараться завязать разговор. Но мой план проваливается. Мы не пересекаемся случайно. Не встречаемся взглядами. Не находим друг друга в толпе. Не целуемся в тёмных коридорах, надеясь остаться незамеченными. Я здесь, он — нет. Я чувствую нашу истинность, он — нет. Я болен им и одержим. Он — нет. К моменту возвращения ряды моих приятелей редеют. Остин благополучно сваливает домой. У него семья, дети, и всё это холостяцкое блядство — не для него. Во всяком случае, он неоднократно пытался убедить в этом супруга. И столь же часто вляпывался в авантюры, после которых дома его ожидало громкое выяснение отношений, перетекающее в столь же бурное примирение. Остин верен себе и не прощается. Не сомневаюсь, что он всё провернул по привычной схеме: вышел покурить, вызвал такси и не вернулся обратно. Уехал, как только докурил и выбросил бычок. Аксель, нажравшийся до зелёных соплей, клеит двух омег, отирающихся у барной стойки. Классика жанра. Светленький и тёмненький. Инь и Ян. Подозреваю, будь Аксель не таким пьяным, он бы заметил, что его юные нимфы совсем не так юны, как видится с пьяных глаз. Они, впрочем, пьяны не меньше. Но постоянно тянутся к новым коктейлям, бармен охотно наливает, Аксель расстёгивает кошелёк. Этим вечером они нашли друг друга. Томмен — единственный, оставшийся на месте. Пьян не меньше Акселя, но клеить никого не пытается, смотрит стеклянными глазами куда-то в стену. Не замечает, как я оказываюсь рядом. А, может, замечает. Но не придаёт этому значения. Как не придавал значения прежде, когда мы жили вместе. И в данном случае это означает ровно то, что означает. Просто жили. Снимали квартиру, разделив арендную плату на двоих. В целях экономии. Странное время и не менее странное решение для меня, не слишком-то доверяющего посторонним людям, но решившим переселиться к Томмену, спустя пару недель знакомства. Думаю, не последнюю роль в этом сыграл мой папочка, находиться на одной территории с которым не представлялось возможным. При условии, что хочешь сохранить психическое здоровье, а не закончить жизнь в палате с мягкими стенками, и не в сомнительной ценности одежде, именуемой смирительной рубашкой. По прошествии времени сложно сказать, насколько это решение было оправдано. Из огня да в полымя, что называется. Хотя... За время вынужденного соседства я научился самостоятельности и окончательно убедился в том, что посторонние люди, бесцеремонно вторгающиеся в личное пространство и находящие это естественным, не мой фетиш. Эти трое — моё прошлое. И лишь фрагментарно — настоящее. Университетские приятели, не имеющие отношения к литературе, но каким-то чудом попавшие в круг моего общения. По совместительству — бывшие коллеги, ведь в какой-то момент всех нас посетила безумная идея — устроиться на подработку в один и тот же ресторан. Распавшийся бойз-бэнд, из которого ухожу первым, сделав ставку на литературное будущее и — поразительно, — не проигрывая. Когда-то это казалось безумием. Множество общих воспоминаний о прошлом и о совместной работе, но она — то, что мы никогда не обсуждаем. У нас железное правило — не говорить о том, что неприятно. Пересекаемся мы крайне редко, и иногда я ловлю себя на мысли, что встречи эти происходят больше по привычке, нежели по причине того, что мы скучаем по прошлому и жаждем потрепаться о жизни, пропустив стаканчик-другой стаута или лагера. Томмен — человек-клише, умудрившийся собрать в себе бинго из многочисленных неприятностей, какие только могут случиться с человеком. Читая романы, люди нередко спотыкаются на таких персонажах и презрительно кривятся, уверяя, что так в жизни быть не может. Слишком много всего. Комбо. Болезни, бесконечные проблемы, безумные истории, в которые этот придурок умудряется влипать с завидным постоянством. Вера в собственную уникальность, поразительная наивность, что бесконечно сводит его с мошенниками разных мастей, и прочее, прочее, прочее. Тем не менее, я знаю Томмена. И знаю, что он, этот книжный тридцатилетний ребёнок, реально существует. История нашего знакомства начинается со скандала в стенах университета, когда, понимая, что у противника численное превосходство, всё равно лезу на рожон, и слов: — Мне кажется, или ты ебанутый? С моего ответа: — Не кажется. — Значит, мы похожи. До сих пор считаю, что характеристику мне он выдал отменную. Да и себе — тоже. Мы оба были ебанутыми на всю голову, пусть это и проявлялось у нас по-разному. А ещё мы нашли когда-то общий язык на фоне наличия схожих интересов. Моё перо всегда тянулось к бумаге, его — тоже. Мы творили в разных направлениях. И если я был графоманом, то он, скорее, псевдоинтеллектуалом, способным пускать пыль в глаза и уверять всех, будто творит нечто гениальное. То, что способны понять лишь избранные. Его творчество не для средних умов. Неформат. Он — гений современности, а я — продажная душонка, ударившаяся в попсу и ваяющая то, что будет поглощать благодарная публика. В своё время творчество стало нашим камнем преткновения и причиной разногласий. Бывает, знаете ли, такое, что друзья не прощают тебе успехов в той области, где сами хотели бы достичь вершин. Так получилось и у нас с Томменом. На самом деле, он действительно неплохо пудрил людям мозги. То, что в его словах больше выдумки, нежели правды, я начал понимать далеко не сразу. Когда же это свершилось, большинство сказанных слов принялся делить на два. Только после этого получал нечто, приближенное к правде. Иногда я ловил себя на том, что похождения и жизнь моих приятелей вполне могли бы составить конкуренцию колонке «Секс в большом городе». Я мог писать обо всём, что они выбалтывали по пьяной лавке, выливая подробности на мою голову, но потом отмахивался от этих мыслей. Едва ли записки об их личной жизни могли подтолкнуть меня к созданию необходимой издательству рукописи, а тратить время на то, что не окупается, было недальновидно. Этому меня учил Дэвид. Он же советовал никогда не расходовать столь ценный ресурс, как время, впустую. Когда молчание начинает напрягать, трогаю Томмена за плечо. — Всё нормально? Нет. Взгляд мутный. Я знаю это его состояние. Сколько пьяных откровений довелось мне выслушать за время обитания под одной крышей? Не сосчитать. Некоторые его претензии к жизни я могу повторить без запинки и сейчас, несмотря на то что мы несколько лет не живём под одной крышей. Время течёт и меняется, а Томмен — нет. И мне искренне жаль того ненормального омегу, который решит связать свою жизнь с этим человеком. Быть не только супругом, но и папочкой для великовозрастного долбоёба такое себе, конечно, удовольствие, а другие рядом с Томменом долго не протянут. — Как насчёт того, чтобы поехать в бордель? — предлагает, откидываясь на спинку дивана. Швыряет зажигалку, сбивает стакан. Содержимое разливается, стекает на пол. Мне сложно в подобных компаниях. Я не бегу от алкоголя, как от огня. Но пью обычно мало и неохотно. Мои приятели накачиваются спиртным так, что их потом приходится выносить из заведения. Окидываю его изучающим взглядом. Какой тебе бордель, деточка? Ты на ногах едва стоишь. Для того чтобы привести твой хер в боевую готовность, придётся всем борделем стараться. И то, не факт, что получится. — Интересное предложение, но принять его не могу. — Почему? Прикрываю глаза. Кусаю губы. Не в кровь. Не в мясо. Но ощутимо. Болезненно. Под сомкнутыми веками образ определённого человека. Альфы моей мечты, как бы громко и пафосно это не звучало. Его руки. Его губы. Тёмная трёхдневная щетина на идеальных щеках, к которой хочется прикоснуться. Представить именно себя, сидящим в кресле. Ощутить её своими бёдрами. Прикоснуться к его волосам, сжимая их в кулаке. Толкнуться в жаркую глубину рта. Закричать под ним. Хотя бы раз. — Я влюбился, — произношу. Что-то мне это напоминает. Ах, да. Историю семилетней давности. Тогда мы точно так же сидели рядом, но не в ночном клубе, а на общей кухне, и рассказами о своих чувствах пичкал меня он, а не наоборот. Мне, человеку с эмоциональным диапазоном бревна, было не слишком интересно. Больше занимал вопрос: а не пытается ли он таким образом намекнуть на то, что мне пора валить, подыскав себе новое место жительства и освободив часть жилища для его омеги. Меркантильно-приземлённое создание во мне всегда было куда ярче выражено, нежели романтически настроенная сторона. — Это же хорошо? — неуверенно спрашивает. — Нет. — Почему? — Альфа с характером и железобетонными принципами, — произношу, закидывая руки за голову, съезжая по сидению, широко расставляя ноги. — Есть одно обстоятельство, относящееся к прошлому, на которое он не сможет закрыть глаза. Влюблённость без надежды на взаимность. На самом деле, это не то, что я хотел бы обсуждать. Но, если ты вдруг переполошился и приготовился отшивать свихнувшегося друга-пидораса, могу успокоить. Не волнуйся. Речь не о тебе. Не то, чтобы необходимое уточнение, но всё же. Учитывая его зацикленность на себе, может подумать, будто речь действительно о нём. Тем более, что временами в его голову закрадывались и такие мысли, заставлявшие меня хохотать в голос. Вообще, альфы на него иногда действительно велись. Это всегда было для меня загадкой. Как и то, почему, имея множество недостатков, он пользовался бешеным успехом среди омег. Вероятно, по его мнению, мне следовало примкнуть к обществу влюблённых и восхищаться Томменом. Я ведь всегда отчаянно дрочил на харизматичных альф. Так почему бы не на него? А для меня он был кем-то вроде спонтанно появившегося дальнего родственника, который вроде и может поддержать, но к которому лишний раз за помощью не обращаешься. Героем моих грёз и мокрых снов он точно никогда не был. Я, несомненно, не умел выбирать себе объекты для любви. Но не настолько, чтобы взять и влюбиться в Томмена. * Если бы я однажды сошёл с ума и принялся сочинять автобиографический роман, с названием долго мучиться не пришлось бы. Оно с лёгкостью приходит на ум. Всплывает в сознании, пока я иду по коридорам университета, догоняясь утренним кофе и пытаясь проснуться. Чужая жизнь. Избито, вторично, но зато чудесно отражает суть происходящего. Кто я, если не лицемер, примеряющий на себя разные маски и отыгрывающий разные роли? Интеллигент в превосходной степени, перешагивающий сейчас порог пустой ещё аудитории, не имеет ничего общего с оторвой, готовой отсосать в ночном клубе первому встречному. Здесь я совсем другой. Человек, воспитанный в творческой атмосфере, немного не от мира сего. Фанат литературы во всех её проявлениях. Актёр, вживающийся в роль того, о ком рассказывает. Лицедей, развлекающий публику, потому что нет ничего убийственнее преподавателя, подающего материал нудно и скучно. Как это делало большинство моих преподавателей, едва не отбивших у юного дарования любовь к литературе. Глаза слипаются. Немилосердно хочется спать. Спасибо, и Томмен, и Аксель. Спасибо за то, что мне пришлось тащить вас обоих домой, потому что сами бы вы не нашли туда дорогу. Проснулись бы где-нибудь на скамейке без денег, документов и ценных вещей с частичной, а то и полной амнезией. Акселя с трудом удаётся вырвать из цепких рук двух омег, решивших, будто они нашли щедрого спонсора. Он спускает на них почти все свои деньги и умудряется за время дороги к выходу из клуба дважды потерять кошелёк. А потом дважды найти его с моей помощью. Томмен пьян ещё сильнее. Аксель хотя бы стоит на ногах, а этого приходится тащить на себе. Заталкивать в лифт, потом в квартиру. Потом отцеплять его пальцы от своего пиджака и напоминать, что мы все давно уже не коллеги, а потому он может не упрашивать меня выйти вместо него на смену. И никакие деньги, предложенные сверху, меня не переубедят. Он заводит знакомую песню о сломанной жизни, и я терпеливо слушаю, сидя на краю его постели. В конце концов, кладу подушку ему на лицо, обещая надавить сильнее, если он продолжит в том же духе. И надавлю, если не заткнётся в самое ближайшее время. Он пьяно хохочет. — Тейт, не надо, — произносит вполне осмысленно. — Так бы сразу, — хмыкаю, убирая подушку. Засыпает он быстро. Я осматриваюсь по сторонам, усмехаясь невольно. За столько лет моего отсутствия так ничего и не изменилось. Тот же интерьер. Та же атмосфера. Те же пьяные выходки. Те же откровения в свободные уши, если таковые найдутся. Страшно, наверное, жить годами в одном и том же, застоявшемся болоте. Оставив на прикроватном столике воду и таблетку от головной боли, выскальзываю из комнаты, тихо притворяя дверь чужой спальни и обещая себе, что, по возможности, постараюсь избегать этого места. Сегодняшний визит, будто билет в прошлое, ставшее с течением времени отвратительным. Никогда не оглядывайся назад, Тейт. Если ты шагнул в будущее, не думай о прошлом. Потратив на приятелей время, которое мог бы потратить на сон, выбираю между вариантами: ехать домой или ехать в университет. Выбираю первый. Поспать уже не успею, но освежиться и переодеться точно не помешает. Преподаватель, вплывающий в аудиторию в облаке сигаретного и алкогольного аромата — то ещё зрелище. Укладываюсь в отведённый промежуток времени. Потому по коридорам университета вышагиваю уже, как образцово-показательная единица преподавательского состава. Свежая рубашка, отглаженные брюки, начищенные ботинки. И шарф. Однотонный, чёрный. Хотелось бы сказать, что он маскирует многочисленные засосы, оставленные на горле страстным любовником, и свежую метку истинности. Но это не так. Чёрный не только шарф. Чёрное — всё. Человек-клякса. Чёрные очки, чёрный кофе. В аудитории витражные окна. Находясь в одиночестве, зачарованно смотрю на них. Преломляющийся свет проникает в помещение. Слишком ярко. Если бы не очки, глаза бы уже заслезились, и я начал щуриться. Одиночество не затягивается надолго. Несколько минут, и аудитория начинает заполняться студентами, желающими вникнуть в саму суть литературы. Сегодня на повестке дня Драйзер, и его цикл «Трилогия желания». Романы и автор, которые мне нравятся, так что рассказывать о них получается легко и непринуждённо. Разумеется, подача материала нравится далеко не всем студентам. Я это замечаю. Всегда. Но большинству мои лекции приходятся по душе, что не может не радовать. Вообще-то я искренне считаю, что нет преподавателя хуже меня. Я люблю рассказывать, но не люблю учить. Люблю знакомить, но не люблю навязывать. Одни студенты сменяют других. Драйзер уступает место поэтам. Я вдохновенно цитирую Уильяма Каллена Брайнта. Закат исходит кровью, Но к дальней цели ты летишь спеша, Чтоб там найти надежное гнездовье В затишье камыша... Это похоже на грёбанную болезнь, но даже в строках о перелётных птицах умудряюсь видеть образ Этана Эшберри. Вернее, проводить параллель между собой и птицей, которая летит куда-то так же отчаянно, как я хотел бы полететь к Этану. Но он не зовёт меня к себе. И скорее пристрелит на подлёте, чем распахнёт объятия. Очевидно, в момент декламирования стихотворения выгляжу весьма одухотворённым, потому что студенты награждают выступление бурными овациями, как только замолкаю. А после занятий ко мне подходит один из самых строгих судей этого курса, которого вечно что-то не устраивает. Заучки всегда находят, к чему придраться. — Мистер Нивен, ваше сегодняшнее выступление было великолепным! — произносит с восхищением. — Вы выглядели таким одухотворённым, таким... Живым. Знаю. Сам почувствовал. Видимо, не только я, но и публика. Допиваю холодный кофе, от которого хочется уже не проснуться, а хорошенько так проблеваться. Выбрасываю стаканчик, отделываюсь от студента-заучки лаконичной благодарностью и стараюсь поскорее испариться. Нет настроения на разговоры. Нет настроения, в принципе. Одна из причин — напоминание от редактора. Хотя бы синопсис, Тейт. Хотя бы какие-то зачатки сюжета. Хотя бы пара сцен. Читатели скоро на стенку полезут от нетерпения. Они, как голодная толпа, а ты, сволочь жестокая, даже не пытаешься их подкармливать и поддерживать интерес. Каждый раз, когда мне ставят это на вид, язык чешется напомнить о том, сколько лет ждут преданные фанаты завершения «Игры Престолов». До сих пор не дождались... И ничего. Живы. Мои мысли заняты совсем другими вещами. И другими текстами. В памяти всплывают строки из дневников Дэвида. И чем ярче мои воспоминания, тем сильнее убеждаюсь в том, что ненавижу этого человека. Если бы не его позорное «литературное наследие», Этан не узнал бы о порочной связи. Не считал бы отца предателем, а меня — тварью, жаждавшей увести примерного семьянина. Мы бы продолжили сотрудничество, как ни в чём ни бывало. Этан увидел бы меня в ином свете. Но он видит так, как видит. Не изменить то, что свершилось. Нахожу удачное место для парковки. Поднимаюсь на нужный этаж. Раздеваться начинаю у двери. Обычно в моей квартире царит стерильный, хирургический порядок, но сегодня вещи летят на пол, а не размещаются на привычных вешалках. Сумка для документов, шарф, пиджак, ботинки. Я иду к ноутбуку, включаю его. Сажусь прямо на пол, устраивая технику на коленях. Открываю старый-новый файл, в котором года так полтора, как записаны основные действующие лица эпопеи и запланированные линии взаимоотношений между ними. Собираюсь начать выжимать из себя хоть что-то. Но снова сбиваюсь с мысли, потому что подключаю интернет и вбиваю в строку поиска знакомое имя. Хочу посмотреть одним глазком. Прикоснуться к чужой жизни таким способом, если другими невозможно. Отрываюсь от ноутбука, когда в глазах появляется ощущение насыпанного песка, а спина напоминает болью о том, что положение можно выбрать куда удобнее. Сижу, скрючившись в три погибели, жадно разглядывая чужие снимки, впитывая события мира, с которым не связан и связан одновременно. Со страницы Этана перехожу на все страницы его приятелей. А на десерт оставляю того, кто представляет наибольший интерес. Сразу после Этана. Разумеется, я не ошибся. Идеальный альфа может спать лишь с идеальным омегой, но никогда не посмотрит в сторону представителя своего пола. У Этана такой омега есть. Его имя указано в строке семейного положения, его фотографии, наверняка, украшают экран блокировки и главный экран в телефоне младшего Эшберри. Джентльмены, как известно, предпочитают блондинов. Этот не исключение. Его омега до невозможности хорош собой, блондинист от природы и, что примечательно, естественен. Не гламурная куколка, у которой на уме лишь салоны красоты, вечеринки и причастность к Манхэттенскому обществу. По нему видно, что он такой же умница, как и его вторая половина. Образованный, интеллигентный... Достойная партия, как сказали бы пару веков назад. Они с Этаном учились в одной школе. Знакомы хренову тьму лет. Таких водой не разлить. Друзья, единомышленники, любовники. В горле ком. Я не знаю мистера Бишопа лично, но уже сейчас отчаянно ненавижу. Он смотрит на меня с фотографии, такой нежный, милый, с трогательной улыбкой, а меня колотит от ненависти. На кончике языка застывает невысказанный вопрос. Чем?.. Скажи, чем он лучше меня? Ответ напрашивается сам собой. Звучит в ушах, произнесённый голосом Этана. Резкий, как гильотина, отсекающая голову осуждённого на смерть. Как минимум, он не спал с моим отцом.