Однажды

Блядство на шесте. Именно так называют полдэнс скептически настроенные люди, не желающие вникать в суть данного танцевального направления. А большинство и вовсе путает его со стриптизом, проводя прямую, как рельс, параллель. Если в танцах задействован шест — пилон, прошу выражайтесь правильно и называйте вещи своими именами! — то танцор обязан рано или поздно начать раздеваться. Алан Бишоп вовсе не походил на разнузданную личность, готовую с энтузиазмом отплясывать эротические танцы. Но именно его страстью было «блядство на шесте», удивительным образом контрастировавшее с общим образом целомудренного омеги, обременённого высокими моральными принципами. Скажи об этом кто-то посторонний, я бы не поверил. Но никто не наседал на меня со сплетнями, рассказывая по секрету всему свету о чужих приключениях. Я всё узнал напрямую. Просто внимательно, в мельчайших деталях изучил страницу Алана в сети, посмотрел несколько видео с тренировок, которыми он делился со своими друзьями и подписчиками. Поцокал языком, наблюдая за тем, что вытворял на пилоне омега, казавшийся на фото в статике таким скованным, правильным и до тошноты непорочным. Во время своих выступлений он преображался до неузнаваемости. Откровенные наряды, провокационные стрипы с ошеломляюще высокими каблуками, даже смотреть на которые было страшно, не то, что представлять, как на них можно двигаться, не боясь свернуть себе шею. Он был грациозен, невероятен, до одури сексуален и творил на пилоне такие вещи, что мне и не снилось. Впрочем, я никогда ничем подобным и не увлекался. Не пробовал. Пробовать не собирался. Несмотря на свою тягу к альфам, я никогда не занимался подменой понятий, не натягивал на себя чужие образы. Мне нравилось быть альфой, а альфы и стрип-пластика в моём сознании сочетались не слишком хорошо. Вернее, не сочетались вообще. Меня не интересовали танцы, но занимала личность омеги. Потому я приложил все усилия, надеясь узнать, в какой именно студии занимается мистер Бишоп. Удача в поиске улыбнулась мне, спустя неделю. Я изучил графики тренировок и, не раздумывая, отправился туда. Не для того, чтобы научиться танцевать и затмить Алана в дальнейшем. Для того чтобы посмотреть на своего соперника, находясь на расстоянии вытянутой руки, оценить масштабы бедствия и свои шансы на победу. Быть может, пообщаться с ним, попытаться завести и поддержать высокоинтеллектуальную беседу. Втереться в доверие, постараться вызнать секреты. Понять, что есть в Алане такого, что крепко удерживает рядом с ним Этана? Что за магия? Запах? Характер? Восхитительно богатый внутренний мир? Сегодня мне предстояло выяснить это. В последнее время полдэнс получил какую-то невероятную популярность, переживал времена своего расцвета, а потому от желающих заниматься этим видом спорта отбоя не было. Богатые и знаменитые, примкнувшие к рядам поклонников данного танца, сделали его модным. Ничего удивительного, что Алан тоже не устоял. Помимо прочего, многочисленные психологи утверждали, что эротические танцы с элементами акробатики оказывают благотворное влияние не только на состояние фигуры, но и на состояние души. Вроде как люди, решившие посвятить себя танцам на пилоне, со временем открывают в себе всё большую чувственность, избавляются от скованности и зажатости. Становятся грациозными, пластичными, привлекающими к себе повышенное внимание и многочисленные восхищённые взгляды. Не знаю, было ли это правдой, но допускаю, что какие-то зачатки логики в себе несло. Быть может, именно стремление стать прекрасным в своих глазах и глазах окружающих однажды привело Алана в танцевальную студию и превратило его в сексуальную фурию, сводящую с ума своего главного зрителя. За время изучения объекта успеваю узнать не только название студии, в которой занимается Алан, но и полный распорядок дня. Алан не уезжает сразу после завершения тренировки. Для него что-то вроде ритуала — заглянуть в расположенное неподалёку кафе, занять определённый столик у окна и выпить чай или кофе. Именно там я и собираюсь его перехватить. Не просто пройти мимо, одарив оценивающим взглядом и просчитав собственные шансы на успех. Нужно сделать так, чтобы он обратил на меня внимание. Уделяю особое внимание внешнему виду. Собираюсь, словно на свидание. Лучшее в моей жизни, самое желанное и необходимое. Подбираю одежду и парфюм, способный перебить и замаскировать чрезмерно сладкий природный запах. Прихватываю с собой ноутбук. Даже зная, что не буду писать, сидя за столиком. Просто для антуража. Приезжаю задолго до появления Алана. Вижу, как он оставляет машину на стоянке. Направляется к зданию студии, перебросив через плечо сумку со своей спортивной экипировкой. Наблюдаю издалека, но даже на расстоянии отмечаю идеальность образа. Тот самый блондин, что способен составить идеальную пару любому джентльмену. Утончённый омега, которого не заставляют скатываться в пошлость даже вызывающие танцы, которыми он занимается. Одет он не вычурно. Чёрные брюки, белая рубашка. Чуть закатанные рукава, идеально-платиновые волосы, собранные в хвост, из которого небрежно выбивается одна прядь. И именно это маленькое несовершенство делает его максимально естественным, располагающим к себе. Как будто бы. Каким бы прекрасным он не был, какой бы ореол великолепия не окружал его, я никогда не проникнусь тёплыми чувствами. Не буду считать его замечательным человеком. Для меня он всегда будет помехой на пути, соперником, опережающим меня на сотни тысяч очков в борьбе, которую он даже не начинал. А всё равно лидирует. Он точен, как швейцарские часы. Полтора часа на тренировку, пятнадцать минут, чтобы принять душ и привести себя в порядок. Затем он выпархивает из стеклянных дверей, такой же идеальный, как прежде, до занятий. На коленях, наверняка, наливаются темнотой синяки. Ладони болят. Быть может, на них даже есть мозоли. Но Алан всё равно прекрасен, восхитителен и улыбчив, будто не физической нагрузкой занимался, а подобно мифическому созданию порхал на крыльях по цветущему саду. Может, именно эта его улыбчивость и непосредственность — главные причины симпатии со стороны Этана Эшберри? Он сам не слишком-то оптимистичен и позитивен. Ещё один такой экземпляр под боком ему не нужен. А Алан отлично его дополняет. А-лан. Хани, как называют его родные, близкие, друзья. Медовая сладость, на которую у меня, вероятно, откроется аллергия. Ха-ни. Прозвище, от которого становится тошно. Я придираюсь к каждой мелочи. Даже его милая кличка кажется мне нелепой. Какой-то собачьей. Не в последнюю очередь потому, что так зовут псину Акселя. Когда мы были студентами, я время от времени составлял Акселю компанию во время прогулок, и этот вопль будто навеки врезался мне в память. Хани! Ха-ни, блядь, иди сюда! Усмехаюсь, пряча улыбку за экраном открытого ноутбука. Алан приближается к двери кафе. Пора действовать. Ещё один детский метод, но ничего лучше я не придумал. Беру в руки стаканчик с кофе, поднимаюсь со своего места, направляюсь к выходу. Наши с Аланом взгляды на мгновение пересекаются, и холодный напиток оказывается на его рубашке, когда мы сталкиваемся. Киношная, постановочная ситуация. Мне приятно смотреть, как на его одежде, кипенно-белой — от такой белизны слепит глаза — расплывается тёмное пятно. Ложка дёгтя в чашке идеальности. Он не из числа гламурных сук, способных закатить скандал на ровном месте. У него естественное лицо, не тронутое пластикой, никакого хирургического вмешательства, филеров и прочей дряни, которой многие омеги в наше время начинают пичкать себя, только-только выбравшись из пелёнок. И запах у него приятный. Больше нейтральный, какой-то холодный что ли, без ярко выраженных, доминантных нот. Первая ассоциация — норвежские фьорды. Не знаю, почему. Как есть. Просто смотришь на него, вдыхаешь аромат и представляешь себя там, у самого края, где оглушающее шумит вода. Сама кротость, неспособная сорваться на крик, доказывая, что его рубашка стоит дороже моей жизни. Я мог бы признать его милым, симпатичным, достойным любви, если бы не считал своим соперником и не испытывал отторжения на этой почве. Но во мне живут семена ненависти, упавшие на благодатную почву. Обещающие превратиться в ростки и цветы зла. — Неловкая ситуация, — замечаю, улыбаясь. — Прости. Разумеется, я оплачу химчистку... — Могу я задать один вопрос? Интересная реакция. Признаться, ждал чего-то другого. Сложно сказать, чего именно, но явно не этого. — Разумеется. — Тейт Нивен? — интересуется с долей недоверия. Словно боится ошибиться. — Да. — Приятно познакомиться. — Действительно? — уточняю, чуть насмешливо, выразительно посмотрев на ставшую грязно-коричневой рубашку. Он опускает веки, улыбаясь сдержанно. Судя по всему, Алана происходящее забавляет. Сам понимает, как в сложившихся условиях звучит замечание о приятных знакомствах, но назад слова свои не забирает. — Не каждый день меня обливает кофе один из самых неоднозначных авторов современности. — Нравится моё творчество? — Да. Оно интересно в своём сочетании пафоса и примитивизма. Я мог бы оскорбиться, если бы не понимал, о чём речь. Но я понимаю. И в данном случае, он не пытается задеть, сказав, что пишу какую-то напыщенную хрень — хотя, будем откровенны, я бы охарактеризовал собственные тексты именно этими словами. Скорее, ведёт речь о том, что мои тексты высокопарные, местами заумные, где-то даже занудные, но рассказывают они простые истории. Примитивные. Неудивительно. Каков автор, таковы и его «дети». Никогда не считал себя сложной личностью, состоящей из сотни слоёв, которые нужно разбирать, чтобы подобраться к самой сути. Пишу о том, что меня волнует. Как, впрочем, и большинство. Можно поспорить, с пеной у рта доказывая, что литература — это искусство в чистом виде, но я искренне считаю, что это не только оно. С течением времени для многих писательство превратилось в, своего рода, психотерапию. И легче выгрести дерьмо из своей головы, вылив его на бумагу и проработав, нежели слив в уши сторонним людям. Пусть даже, они получают за это деньги и готовы помочь. Как будто. Ключевые слова именно эти. Признание Алана несколько облегчает мне задачу. Завязать разговор с человеком, с которым есть определённые точки соприкосновения, не в пример проще, нежели с человеком, с которым не имеешь ничего общего. Потому я растягиваю губы в располагающей улыбке и задаю вопрос: — Могу узнать твоё имя? — Алан Бишоп, — представляется он, протягивая руку, и я касаюсь губами тыльной стороны его ладони. Делаю вид, будто действительно польщён и очарован. Но Алану лучше не знать о том, что единственная составляющая его жизни, представляющая для меня интерес — это его жених. * Я мог бы назвать его милым. Сказать, что он прекрасный собеседник. Образованный, начитанный, с лёгкостью подхватывающий любую предложенную тему. С ним действительно легко и интересно болтать обо всём на свете, но проникнуться тёплыми чувствами и записать его в свои новые друзья не получается. Алан интересуется моим творчеством, но на сумасшедшего фаната не похож вовсе. Он рассуждает о героях, их поступках, сюжетных линиях... профессионально. Алан — литературный обозреватель. Людям вроде меня лучше дружить с людьми, похожими на него. И, наверное, это могло бы быть правдой, если бы не одно отягчающее обстоятельство, появляющееся в самый неподходящий момент и нарушающее показную идиллию, возникшую между мной и Аланом. Алан сладкоежка. За то время, что мы проводим в кафе, он успевает заказать два пирожных и оба их прикончить. Кофе при этом предпочитает чёрный, но в него тоже добавляет сахар. Я неспешно пью травяной чай, который, если верить словам услужливого официанта, способствует успокоению. Не нервничаю. Внешне спокоен, словно гладь озера, ничем не тронутого, ничем не потревоженного. В глубине души — буря, ураган, цунами. Самый пик приходится на тот момент, когда тишину раскалывает звонок чужого смартфона. Краем глаза отмечаю фото Этана на весь экран, надпись «Этан». Странно, что не «любимый». Алан не собирается шифроваться от своего любовника и скрывать факт встречи с посторонним альфой. Моментально принимает звонок. Отчаянно хочется знать и слышать всё, что Этан говорит, но звуки его голоса не долетают до меня. В одном изящном ухе, прямо за платиновой прядкой, белоснежный беспроводной наушник. Разговор непродолжительный, фразы короткие, отрывистые. Никакой бури эмоций. Лишь замечание в конце, выбивающее из колеи. Твоё присутствие жизненно необходимо. Жду. — К нам скоро присоединится мой молодой человек, — замечает, отпиливая ложкой немного пирожного. — Надеюсь, ты не против? Воспитанный. Другой, оказавшись на его месте, не стал бы задавать наводящих вопросов и проявлять деликатность. Заявил бы открытым текстом, что пора прощаться. Всё же общество человека, с которым у них без пяти минут свадьба, в разы приятнее общества с посторонним, пусть и довольно приятным собеседником. Но он передаёт мне право выбора. Уйти, чтобы не чувствовать себя лишним на празднике жизни, или остаться, но при этом постоянно понимать, насколько моё присутствие здесь неуместно. — Нет. Скажи, я вам не помешаю? Отрицательно качает головой. — Думаю, у вас найдётся немало общих тем для разговора. Возможно, вы даже знакомы с ним, — произносит, прикладываясь к фарфоровой чашке. — Всё-таки работаете в одной сфере. О, да. Общих тем у нас гораздо больше, чем можно предположить. Но Алану лучше не знать об этом. Целомудренный до невозможности, он может хлопнуться в обморок, узнав, что именно и насколько крепко связывает меня с представителями семьи Эшберри. Этан пунктуален. Долго ждать себя не заставляет. Может, главная причина отсутствия опозданий в том, что здесь его ждёт любимый человек. О неприятном сюрпризе Этану ведь не сообщили. Отделались общими словами, заявив, что проводят время в приятной компании. Она может оказаться какой угодно. В конце концов, приятелей и друзей у Алана в социальных сетях предостаточно. Он вполне мог коротать время вместе с ними, а не с идиотом, изображающим неловкость, поливающим его холодным кофе, после — предлагающим оплатить счёт и химчистку. Этан не глуп. Полагаю, он сразу догадается, откуда дует ветер, которым меня сюда занесло, соответственно, и о том, что случайности вовсе не так случайны, как их пытаются преподнести. Поймёт, что встреча постановочна, и я здесь занимаюсь разведыванием обстановки, ничем иным. Голос разума вопит, что стоило бы попрощаться в самое ближайшее время и отчалить восвояси. Но вместо этого я радушно улыбаюсь и продолжаю сидеть на месте, смущая одного, раздражая и напрягая другого. Я чувствую его на расстоянии. Сижу спиной к двери, не могу видеть всех, кто входит в помещение и выходит. Не вижу, но чувствую. И дело здесь даже не в истинности, хотя и в ней тоже. Дело в определённом взгляде. Тяжёлом, изучающем, недовольном. Ощущаю его на себе. Чувствую, насколько моё присутствие здесь неприятно Этану. Но уверен, что недовольства он по итогу не выкажет. Будет чинно поддерживать светскую беседу. До тех пор, пока ему это не надоест. Как только посторонние его утомят, он не станет церемониться. Просто скажет, что очень торопится. Заберёт своего идеального омегу, и вместе они свалят отсюда, оставив меня в одиночестве. Он быстро преодолевает расстояние от входной двери до столика, расположенного в глубине зала. Наклоняется к щеке Алана, касается её губами. Осторожно, словно целует нечто очень хрупкое, дорогое, бесконечно для него ценное. — Привет, — шепчет ему в шею, целуя ещё раз, вернее, прихватывая губами мочку уха, затем оборачивается ко мне, никак не выдавая истинных чувств. Мне протягивает ладонь для рукопожатия, и я не игнорирую его намеренно. Отвечаю на этот жест. Касаюсь, сжимаю сильнее, чем положено. Не хочу отпускать. Не сейчас. Хочу погладить запястье подушечкой большого пальца, хочу целовать его руки, хоть это и неуместно. Хочу продлить тактильный контакт, как можно дольше, насладиться им сполна. Потому что сейчас, когда наши ладони соприкасаются, мне несказанно хорошо. На лице — сдержанность, но внутри всё переворачивается. Ощущаю лёгкую дрожь по всему телу. Такое же лёгкое возбуждение. Истинность ничем не перекрыть. Чувствую его на сто процентов. Не могу его не хотеть. Не могу оставаться равнодушным в его присутствии. Он целует другого, а я ломаю мозг на тему того, какие у него губы. Мягкие, упругие? Как они целуют? Каково это, когда они проходятся по коже? Если меня бросает в дрожь от рукопожатия, что было бы, реши он поцеловать меня? Смог бы я сохранить равнодушное выражение на лице, или превратился бы в безвольное желе, стремительно тающее и растекающееся у него под ногами. — Мистер Нивен, — произносит почтительно. — Встреча неожиданная, но приятная. Лицемер. — Вы и, правда, знакомы, — резюмирует Алан. — Да, — не отрицает очевидное Этан. — До недавнего времени мы не были знакомы лично. Но на фоне трагических событий, произошедших в моей семье, пришлось сводить более близкое знакомство с делами отца. И с его подопечными. Перезаключать некоторые контракты. Мистер Нивен как раз из числа тех авторов, условия сотрудничества с которыми пришлось пересматривать. Дважды лицемер. Но это лучше, чем правда, которая существует между нами. — Понимаю, — улыбается Алан и обращается к Этану. — Хочешь что-нибудь? — Ты же знаешь, не люблю сладкое, — чуть морщится Этан. — А найти здесь что-то иное довольно проблематично. — Кофе? — Лучше чаю. Какой пьёте вы, мистер Нивен? — Травяной сбор. Успокаивающий. — Замечательно. Думаю, мне он тоже подойдёт. Попрошу принести ещё одну чашку, — произносит Этан, подзывая официанта. Тот моментально выполняет просьбу, стараясь быть как можно более обходительным, расторопным и услужливым. Будь я на его месте, поступил бы точно так же. Когда ты омега, и тебя просит об услуге шикарный альфа, ты из кожи вон попытаешься вылезти, только бы он обратил на тебя внимание. Здесь первостепенно даже не то, что это твоя работа, а то, что шикарные альфы на дороге не валяются и каждый день по подобным заведениям не ходят. Тянемся к заварочному чайнику одновременно, не сговариваясь. Нелепая ситуация. Ладони вновь соприкасаются. Он свою убирать не торопится, зато я отдёргиваю свою, словно меня ударило током. Не слабеньким, едва ощутимым разрядом, а из серии тех, от которых потом с трудом приходишь в себя. Или не приходишь вообще. — Чайник горячий, — говорю, пытаясь скрыть истинную причину своего неоправданного истеричного поведения. Он действительно горячий. Официант ведь не только чашку заменил, но и чайник принёс новый. Однако касание руки обжигает меня сильнее кипятка. Этан усмехается, но никак мои слова не комментирует. Мои предположения оправдываются. Эти двое... Они, именно они, а не я с Этаном, кажутся истинной парой. Идеальной, во всём друг друга понимающей и безупречно дополняющей. Они быстро включаются в разговор. Сыплют в нём фамилиями общих знакомых, обсуждают какие-то дела, о которых мне известно ровным счётом ничего. На меня не обращают внимания, как будто я пустое место. Ну, или лишний человек в их жизни. По сути, так оно и есть. Я — лишний. Одному попытался навязаться только для того, чтобы оценить его, сравнить с собой. Понять, чего именно мне не хватает, чтобы стать для определённого альфы персональным совершенством. Другому на меня вообще наплевать. Вернее, я им обоим интересен, но одному лишь, как объект изучения и анализа, второму, как один из источников дохода. Ведь на моём имени, ставшим брендом, он, на самом деле, неплохо зарабатывает. Для человека, разбирающегося в издательском бизнесе, становится предельно ясно, что терять такое имя из авторского портфеля невыгодно. Конечно, найти и зажечь новые звёзды для истинного профи — просто. Да, есть определённые нюансы и подводные камни, связанные с издательским бизнесом, но... Как известно, незаменимых не существует. Там, где раньше был один, вскоре появятся двое новых, и они перекроют всё собой. Это мне не стоит рвать связи со своими работодателями. Они терпят мои капризы и необязательность. И от них зависит моё благосостояние. Становиться независимым автором мне пока не слишком выгодно. Не уверен, что вытяну, потому предпочитаю жизнь в стабильном болоте. Строят планы на ближайшее будущее, планируют выходные. Глянцевая жизнь. Та, что на всех рекламных плакатах. Счастливая семья. Для полного счастья им не хватает только парочки детей. Тогда они точно доведут совершенство до предела. Я не сомневаюсь в том, что Алан, несмотря на увлечённость работой, не относится к тем, кто гордо именуют себя чайлдфри. Он карьерист, но умеренный. При желании, сумеет совмещать работу и семью. К тому же, его задачу облегчат помощники по хозяйству. Он не будет прислугой при своём супруге, он будет именно хозяином загородного дома, в котором до сих пор обитает вдовец Дэвида. Звонит телефон. На этот раз, на экран посмотреть невозможно. Телефон в кармане. В отличие от любовника, Этан беспроводные наушники не использует. — Прошу прощения, оставлю вас ненадолго, — сообщает, одёргивая пиджак и поднимаясь со своего места. Принимает звонок, отходя от столика. Голос звучит раздражённо, немного зло. Интересно, с кем это он так недоброжелательно? Даже мне во время разговора тет-а-тет перепало меньше отторжения. Сейчас оно сочится буквально в каждом слове, в интонации, адресованной невидимому собеседнику. — Кажется, мы слегка увлеклись разговором, — чуть смущённо выдаёт Алан. Заправляет прядь волос за ухо. Поправляет воротничок рубашки. — Это нормально. Влюблённым свойственно не замечать никого и ничего вокруг, — говорю с усмешкой. — Думаю, мне не стоило злоупотреблять вашим вниманием и следовало уехать сразу же, как только мистер Эшберри позвонил. Могу ошибаться, но рискну предположить, что эта кофейня для вас особенная в каком-то смысле. Так называемое ваше место, потому вы часто бываете здесь вдвоём. — Вы проницательны. — Я бы подобрал иное определение. — Какое же? — Наблюдателен. Для писателя это одна из самых необходимых черт. Если я не буду обращать внимание на людей и события, происходящие вокруг меня, мне попросту не о чем будет писать, ведь, как известно, большая часть вдохновения почерпнута из жизни. Авторы лишь добавляют красок, но не придумывают историю от первой и до последней буквы. Какие-то черты знакомых характеров, какие-то особенности, фразы... Иногда в моих текстах мелькают мои знакомые. Или образы, созданные на основе их характеров. — У вас очень интересная работа, — замечает он. — Скорее, хобби. Но действительно интересное, — произношу, прикусывая губу, и тут же добавляю: — Что ж, пожалуй, не буду больше злоупотреблять вашим вниманием. Приятно было познакомиться. Ещё раз примите мои извинения. И не забудьте прислать счёт за химчистку. От своих слов я не отказываюсь и действительно его оплачу. Расплачиваюсь с официантом за всё, что съедено и выпито на данный момент. Прощаюсь, вновь целуя руку Алана. Прежде, чем покинуть кафе, захожу в туалетную комнату. Пускаю воду. Максимально холодную. Хочу засунуть голову под напор её, но вместо этого просто мою руки и провожу влажной ладонью по лицу. Я кажусь самому себе жалким и зависимым. Бледным на чужом фоне. Не потому, что внешне ему проигрываю. Потому, что чувства к нему Этана очевидны. Дверь открывается ровно в тот момент, когда я прихватываю замок на молнии и тяну его вниз. В самом-то деле, что может быть романтичнее свидания у писсуаров? В моей истории это — просто высший пилотаж. Мою репутацию уже ничем не испортить и не подмочить. Я не поворачиваю головы и не смотрю в сторону двери. И так знаю, кто решил составить мне компанию в сортире. Свободных писсуаров множество, но он останавливается рядом со мной. Наши взгляды ненадолго пересекаются в зеркале. Мои мысли вновь затягивает алым маревом. Не могу сосредоточиться ни на чём постороннем. Только на человеке, которого вижу в зеркале. Кусаю тонкую кожу. Провожу по ней языком. Непреднамеренно. Не провокация. Не попытка развести на какие-то эмоции, подтолкнув к совершению ошибок. Банальщина. Во рту пересыхает, губы тоже становятся сухими. Чужой взгляд изучает. Есть в нём нечто исследовательское. Может, всё дело в том, что он меня препарирует и чуть ли не по косточкам разбирает? На мгновение взгляды сталкиваются. Но уже не в зеркале. Своеобразный переход из реальности «виртуальной», зазеркальной в самую обычную. — Удивительно, — замечает Этан. — Что именно? — Ты и, правда, альфа. — Для того, чтобы убедиться в этом официального профайла не хватило? — цежу насмешливо. — Обязательно было настолько пристально пялиться на мой член? — Не хватило. Документы можно сделать поддельные. А узел — нет. — Пока, — парирую, застёгивая ширинку и убирая объект пристального наблюдения и повышенного внимания от зрителей. — Медицина у нас на месте не стоит. Каждый год что-то новое, да придумывают. Может, однажды и узлы имитировать научатся. Вновь перехожу к раковинам. Мою руки. Неспешно стряхиваю капли в раковину. Этан следует за мной. Не преследование. Он просто тоже подходит к ряду раковин. Так же пускает воду, так же подставляет под неё ладони. Внимательно на него смотрю. Он выглядит уставшим. Но, несмотря на это, всё равно до безумия красивым. Отчего-то в сочетании с именем Этана у меня постоянно возникает одна и та же характеристика. Безумие, сумасшествие... Наверное, всё дело в том, что для меня он — что-то близкое к этим понятиям. Я пропитываюсь этим человеком насквозь, стремительно теряя себя. Я хочу его внимания, его одобрения, его любви. Его самого. До того самого безумия, о котором не устаю говорить. Идеально уложенные волосы. Снова небрежная лёгкая щетина. Легкие тёмные тени, залегшие под глазами. Недостаток сна. Слишком большой пласт ответственности, справиться с которым он пока не в силах. Много всего. Не сомневаюсь в том, что он обязательно во всём разберётся, нужно лишь время. — Ты больше похож на омегу, нежели на альфу. — Не сказал бы, что звучит, как комплимент. Больше похоже на оскорбление, — замечаю, поворачиваясь и неотрывно глядя ему в глаза. — Комплиментом это высказывание могло бы оказаться только в одном случае, но это не он. — Да? И в каком же? — Если бы ты сказал, что тебя тянет ко мне так же сильно, как любого нормального альфу тянет к омегам. Провожу кончиками пальцев по губам. Приглаживаю волосы. Реплика-провокация. Не в нашем случае такое говорить. Он криво усмехается. — Моего отца тебе было мало? Хочешь и на мне свои трюки отработать? — Если бы хотел, не стал бы ограничиваться словами. Я бы зашёл намного дальше. Усмехаюсь. Делаю шаг к нему. Рискованный поступок, если не сказать хуже. Поступок конченного идиота, наглухо ёбнутого кретина, не видящего берегов, а потому бросающегося навстречу опасности. Расстояние между нами мизерное, а теперь становится и того меньше. Не отвожу взгляда, смотрю на него с вызовом. Хочу поцеловать. Схватить за полы пиджака, притянуть к себе, впечататься в его тело своим, накрыть губы губами. Рискнуть. Будь, что будет. Но в его потемневших глазах — не страсть, а дикая ярость тому виной — вижу, что будет. Ничего, даже отдалённо похожего на то, чего мне хотелось бы. В случае совершения необдуманных и неоправданных действий меня ждёт знакомство с тяжёлыми кулаками, влетающими в тонкие черты моего лица, портящими глянцевую картинку, смывающими пролитой кровью всё совершенство линий, которым так восхищался Дэвид. — Насколько дальше? Имея определённое внешнее сходство со своим отцом, в плане выражения эмоций он совсем другой. Дэвид с ума сходил от самого факта моей близости. Он обожал меня, превозносил и готов был носить на руках. Многие продали бы душу за такое восхищение и обожание. Мне они досаждали, но я старательно делал вид, будто нахожусь на седьмом небе от счастья. И даже смутно не представляю, что может быть лучше в моей жизни, чем восторг такой силы. Я помню взгляды Дэвида, его сбившееся, прерывистое дыхание, мокрые губы на моей шее, чьё прикосновение перемежается с шёпотом, от которого воротит. Но я думаю лишь о собственной карьере, дальнейшем продвижении, миллионных тиражах, которые мне обещают при правильном поведении. Думаю, анализирую, подчиняюсь в конечном итоге. В определённом настроении подыгрываю. Этан реагирует на меня... никак. Ни возбуждённого блеска глаз, ни шумного, частого дыхания. Ни намёка на возбуждение, в то время как меня, словно огнём опаляет изнутри. Это жидкое пламя проносится по всему телу, разливается по всей крови. — Дюймов на шесть с половиной в глубину. Вернее, зашёл бы не я. Ты. Вот сюда, — хмыкаю, проводя пальцами по своему горлу, слегка оттягивая и вновь возвращая на место ткань шарфа. Проиграв прения с самим собой, совершаю ошибку. Касаюсь ворота его пиджака. Не тяну к себе, не пытаюсь поцеловать. Ладонь скользит ниже, останавливается на поясе брюк. Я не иду на крайние меры, не хватаю его за член и не падаю тут же на колени, утыкаясь носом в пах и обжигая дыханием через ткань. Пальцы лишь прихватывают шлёвки, тянут за них. Не разжимаются, не отпускают. Замирают. — Хочешь отсосать мне, Нивен? — грубо, прямолинейно, цинично. — Да, — пошло, откровенно, без ложной скромности, пусть и унизительно. — Хочу. Очень. — С тем же азартом, с каким сосал ему? — Он не был моей истинной парой. Вновь усмехается. У него сильные руки. Крепкая хватка. Пальцы сжимаются вокруг моего запястья. Почти больно. Ощутимо, до синяков. Опасения просыпаются с опозданием. Осознания. Догадки. Не захочет ли сломать, намеренно причиняя боль, заставляя страдать? Нет, агрессии в его действиях не наблюдается. Просто силу немного не рассчитал. Он не перекладывает мою ладонь на свой пах, как любил делать Дэвид. Напротив. Слегка тянет за запястье, предлагая разжать пальцы, затем отстраняет её. — Знаешь, в чём твоя проблема? — спрашивает. — У меня нет проблем. Как будто не слышит. Потому продолжает, наплевав на мои слабые протесты. Пропускает замечание мимо ушей, считает необходимым донести до моего сведения свою точку зрения. — Он не был твоей истинной парой. А я, несмотря на шутку природы, ею быть не хочу, поэтому оставь свои нелепые попытки и попадайся мне на глаза, как можно реже. Лучше — не попадайся вообще, Нивен. Второе обращение за небольшой промежуток времени. Снова фамилия, а не имя. Пренебрежение. Ему неприятно моё имя. Ему неприятен мой запах. Ему неприятно всё, что связано со мной. Ему неприятен я сам. Отторжение, мне адресованное — худшее, что может случиться с человеком, встретившим свою истинную пару. Я, как всегда, срываю в игре под названием жизнь сомнительный джек-пот. Ничего нового. Нормальных мне не выпадало никогда, зато таких — сколько угодно.