Однажды

Хобби: напиваться в компании с Томменом. Вернее, наблюдать за тем, как напивается он, попутно медленно разделываясь с одним-единственным бокалом вина. Для нас это традиция, сложившаяся во времена совместного проживания, но пока не канувшая в Лету. Иногда мы пересекаемся просто так, без особого повода. Исключительно для того, чтобы расслабиться, обсудить последние новости, случившиеся глобально — в мире, и локально — в наших жизнях. Сегодня он набирает мой номер и предлагает приехать. Примерно догадываюсь, что ему нужно. Мы это уже обсуждали однажды, но тогда разговор угас сам собой. А теперь Томмен как будто обрёл второе дыхание, фонтанирует идеями и надеется зажечь ими меня. Хочет, чтобы мы официально стали командой и совершили невероятное — переворот в литературе. Совместными усилиями. Но, как известно, ложка дорога к обеду, а после превращается в ненужный хлам. Несколько лет назад инициатива исходила от меня. Слушая восторженные речи и очень смутно представляя, что именно он пишет, предлагал ему соавторство. Он отказался. Точнее, просто проигнорировал моё предложение. Сам дозрел до него только недавно. Видимо, решил, что помощь издающегося автора будет неоценима, вот и ухватился за меня, как за грешную душу. На самом деле, спустя годы, не жалею о том, что наше соавторство не сложилось, и прославился я в одиночестве, а не в составе творческого тандема. Когда речь заходит о литературе, для меня неприемлемо — подчиняться кому-то, к кому-то прислушиваться и заставлять героев жить, чувствовать по чужой указке. Во всём, что касается творчества, я — редкостный индивидуалист, и мои герои — только мои. Не могу их делить с кем-то. Они — порождение моей фантазии, часть меня, и только я волен им указывать, как жить, даже если кому-то их поступки кажутся нелепыми. Когда я начинал свой авторский путь, мне несколько раз предлагали работу в соавторстве, расписывая множество перспектив. Их речи звучали убедительно. Я действительно загорался идеей, но так же быстро и легко к ней остывал, вновь переключаясь на свои сюжеты и персонажи, а сторонних оставляя за бортом. Однако, Томмен в этом плане — исключение из правил. Настойчивое, если не сказать заёбывающее. Для него в порядке вещей позвонить или написать посреди ночи и спросить: подумал ли я над предложением, или же мне нужно ещё какое-то количество времени? Иногда у меня отчаянно чешутся руки, и хочется внести номер этого человека в чёрный список, но я продолжаю выслушивать его гениальные идеи, которые, кажется, видятся таковыми только ему. Больше никто гениальности не замечает. Даже я, первое время покупавшийся на цветистые заявления и считавший, будто судьба свела меня, как минимум, с новым гением современности, что в области литературы, что в области музыки. Сегодня он остаётся верен себе. Будит меня в пять утра, интересуясь судьбой своей рукописи. Суть проста. Он собирается принять участие в конкурсе. Приз очевиднейший. Немного денег и издание. В случае победы мне обещают половину выигрыша. Занимательное предложение, несмотря на то, что в победу Томмена я не верю ни секунды. Не потому, что мне не нравится его текст — хотя, и это тоже, поскольку из всех существующих жанров Томмен выбирает именно те, с которыми у меня напряжённые отношения и ярко-выраженная нелюбовь, — а потому, что не вижу потенциала в его творении. Слишком много всего. Нагромождение событий и характеров, которые не раскрываются в процессе, лишь существуют в вакууме. Картонные фигурки в картонных декорациях. Правда, открыто сказать об этом не могу, потому постоянно нахожу отговорки и всеми правдами-неправдами стараюсь увильнуть от того, что делать не хочется. Перспектива заработать не прельщает тоже, поскольку я и так зарабатываю. На своём творчестве. На преподавательской деятельности. Конкурсы мне ни к чему. Теперь уже. Спасибо Дэвиду и его любви к определённым частям моего тела. «Обсудим?», пишет Томмен. И я, вновь не сумев отказать, соглашаюсь на разговор. Вечером. После работы. У меня сегодня несколько лекций, у него рабочая смена. Договариваемся пересечься на его территории. Стараюсь никогда никуда не опаздывать. Приезжаю чуть раньше условленного часа. Знакомое место. Здесь прошло несколько лет моей жизни. В своё время я практически жил на работе и не видел за ней белого света. Сейчас вспоминаю это место с лёгкой долей ностальгии. И такой же долей — презрения. Хотел бы сюда вернуться? Ни за что. Считаю ли этот опыт полезным? Несомненно. Всё, что происходит в наших жизнях, так или иначе необходимо для становления личности. Я в этом уверен, да и от других людей слышал неоднократно. Лекции всегда меня изматывают, потому приезжаю немного уставший. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, распускаю галстук-бабочку. Через плечо переброшена сумка с ноутбуком. В перерывах между лекциями я искренне пытался приступить к редакции текста, в гениальности которого меня активно убеждают, но никак не убедят. Сил хватило только на пролог, после захотелось промыть глаза святой водой и больше никогда к этому творению не возвращаться, но уговор дороже денег. Всё же однажды по дурости пообещал Томмен помочь, а от своих слов отказываться привычки не имею. Томмен стоит за барной стойкой. Натирает бокалы, полируя их до блеска и просматривая на свет. Он не один. На барной стойке практически висит один из главных поклонников Томмена. Киллиан. Омега. Одна из самых странных личностей, что мне доводилось встречать на жизненном пути. Он обо мне примерно того же мнения. Нелюбовь у нас максимально взаимная. Больше того, Киллиан меня ненавидит, и ненависть эта тянется с давних пор. С того самого момента, как любовь всей его жизни протянула мне ладонь для рукопожатия, а затем предложила совместное проживание ради экономии. Всего-навсего прагматизм, но в голове Киллиана всегда витали сомнительные идеи. Иногда я ловлю себя на мысли, что у него давным-давно поехала крыша на почве ревности и восстановлению она уже не подлежит. Есть вариант, что мне не кажется, а так на самом деле и есть. Ещё одна творческая личность с огромными амбициями, раздутым эго и минимальными достижениями на профессиональном поприще. Актёр, мечтавший о покорении Голливуда, но получивший за свои тридцать с приличным хвостом лет всего две эпизодических роли. При этом гордо именующий себя актёром и рассказывающий о том, насколько же великолепно он состоялся в профессии, и как много сделал для киноиндустрии. Он может часами рассуждать о том, каких высот добился, но, честно говоря, со стороны это выглядит довольно жалко. Как будто он сам себя пытается успокоить, доказав, что многого стоит. И, если личная жизнь не складывается так, как ему того хочется, то хотя бы в профессии он — недостижимый идеал, достойный восхищения, восхваления и подражания. Я не считаю себя лукистом и стараюсь не судить людей по их внешности, но могу с уверенностью заявить, что Киллиан один из самых некрасивых омег, которых мне доводилось встречать на жизненном пути. При этом утверждающий, что он самый прекрасный и невозможно-сексуальный. Его социальные сети забиты снимками Киллиана в голом и полуголом виде. Но большинство альф, видевших это «творчество», отзываются о нём не в самом позитивном ключе. Восхищения нет. Есть осуждение и смех. Впрочем, Киллиан неплохо владеет собой и своими эмоциями. Потому делает вид, будто является самым счастливым человеком в этом мире. Но я-то знаю правду. Помню его пьяные сопли, навешанные на мои свободные уши. Помню признания об ублюдке Томмене, сломавшем чужую жизнь и разбившем трепетное, любящее сердце. Сложно забыть, когда вечеринку, приуроченную к празднованию твоего дня рождения, превращают в блядский цирк с экспрессивным выяснением отношений. У нас с Киллианом стопроцентное несовпадение по всем параметрам. Максимально разные взгляды на жизнь. О таких людях принято говорить, что они, как чёрное и белое, либо, как лёд и пламя. При этом мы — исключение из правила, гласящего, что противоположности притягиваются. Не представляю, что должно произойти, чтобы мы с этим человеком сошлись в едином мнении хоть по какому-то вопросу и начали мило болтать, будто закадычные друзья. Кажется, если в один далеко не прекрасный день это случится, я тут же позвоню санитарам и попрошу забрать меня в психиатрическую клинику. В каких-то моментах, несомненно, считаю себя лицемером, но моих природных запасов двуличия не хватит для того, чтобы изобразить любовь к этому удивительному созданию. Я не испытываю ненависти к омегам, но Киллиан из числа тех, кому сложно симпатизировать. Первая ассоциация с ним — липкий и душный. Не потому, что он предпочитает духи подобного формата. Не потому, что у него такой природный запах. Речь, скорее, о его личностных характеристиках. О вечно сюсюкающем тоне, пирожках домашнего приготовления, которые он таскает в сумке, вечно пытаясь накормить Томмена и его коллег, о раздражающих интонациях голоса. У него всё на публику, наигранно, показательно. Смотрите, какой я хороший, заботливый, хозяйственный, талантливый — лучший на свете. Возможно, он на самом деле неплохой. Возможно, у меня к нему предвзятое отношение. Но, стоит заметить, довольно сложно симпатизировать человеку, начавшему знакомство с обращения «малолетняя потаскуха». Увидев меня, Киллиан моментально теряет всю свою доброжелательность — её, как ветром сдувает. Улыбка гаснет, в глазах появляется пламя ненависти. Быстро берёт себя в руки. Своё отторжение пытается спрятать за новой, ещё более приторной и неестественной улыбкой. Актёр погорелого театра, чтоб его. Если на большинстве кастингов, куда его по глупости приглашали, он отыгрывал эмоции так же, неудивительно, что карьера на большом экране не задалась. — Привет, Тейт, — голос его сочится ядом, несмотря на внешнюю доброжелательность. — Здравствуй, — отвечаю сдержанно. Неоднократно просил Томмена поговорить с его дружком на тему моей личности, но, видимо, сотрясанием воздуха с моей стороны всё и ограничивается. Киллиан не проходит мимо с гордо поднятой головой, не делает вид, будто на него напала избирательная слепота, и он больше не в состоянии видеть определённого человека. Напротив! Увидев меня, он испытывает какой-то поистине невероятный прилив неоправданного воодушевления, становится на редкость разговорчивым и стремится довести до моего сведения информацию о том, насколько близкие отношения связывают их с Томменом. Сколько раз они пили на брудершафт, сколько раз обнимались за несколько лет знакомства, сколько раз напивались вместе до невменяемого состояния, сколько раз просыпались в одной кровати в одном нижнем бельишке, а то и вовсе без оного. Не то, чтобы мне было интересно выслушивать этот поток информации, но Киллиан из числа тех созданий, которых невозможно заткнуть. Они будут приседать тебе на уши до тех пор, пока не посчитают нужным остановиться. Потом сами и замолкнут, и ещё тебя обвинят в том, что отнимаешь их драгоценное время. Рискну предположить, что бедолаге Киллиану всюду и везде мерещатся соперники, покушающиеся на краш всей его жизни. Что, в общем-то, глупо. Даже если бы меня однажды накрыло сумасшествием, и я решил, что подкатить яйца к Томмену — не худший вариант, он не стал бы отвечать мне взаимностью. Но Киллиан со своей слепой любовью и такой же максимально незрячей ревностью к доводам разума отказывается прислушиваться, потому видит потенциального соперника в каждом столбе, мимо которого проходит его обоже. И хоть наш непризнанный талант больших и малых уверяет окружающих в том, что любит себя таким, какой он есть, его неуверенность можно буквально пощупать, прочувствовать и увидеть, если смотреть в самую глубину, а не на поверхность. Протягиваю Томмену руку, сжатую в кулак. Костяшки соприкасаются. Обмениваемся понимающими улыбками и говорящими взглядами. — Будешь что-нибудь? — интересуется, игнорируя присутствие поблизости омеги. Без пяти минут текущего, между прочим. Желание Киллиана бросается в глаза так же сильно, как и его ненависть к окружающим людям, которым Томмен уделяет внимание. — За счёт заведения? — Если хочешь. — Чай, — хмыкаю. — И я заплачу. Он усмехается. Моя привычка. Никогда не любил быть кому-то должным. Если подобных ситуаций получалось избегать, я всегда выбирал вариант с демонстрацией независимости. — Выглядишь так, будто бухал всю ночь, не просыхая, — мило сообщает Киллиан, продолжая красоваться у барной стойки, едва не раскладывая на ней самого себя. — Спасибо, — отзываюсь со счастливой улыбкой. — Ты тоже замечательно выглядишь. Так, словно составлял мне компанию. Не дождавшись ответа, прохожу мимо. Не хочу контактировать с ним. Каждый раз одно и то же. Словно наступил в грязную лужу и весь, с головы до ног, перемазался. Счастье, что сейчас Киллиан мои истинные чувства видит, а потому не пытается навязывать своё общество. Когда мы пересеклись впервые, он, кажется, стремился со мной подружиться. Хотя бы для вида. Заводил разговоры, пытался раздавать советы, рекомендовал какие-то книги, концерты, фильмы. Подсаживался ко мне за столик, когда я уходил, чтобы пообедать. В общем, всеми правдами и неправдами пытался изобразить радушие. Если наши встречи проходили на глазах Томмена. Когда мы остались наедине, и вокруг не было ни души, я отхватил то самое «малолетняя потаскуха», и окончательно убедился в том, что предчувствия не подводят. От Киллиана лучше держаться подальше. По привычке занимаю место в глубине зала. Максимально уединённое место, в полумраке, скрытое от посторонних глаз. Отмечаю про себя, как Киллиан направляется к выходу. Видимо, в очередной раз проиграл маленькое сражение за место в определённом сердце. Прихожу к неутешительному выводу, гласящему, что сходство у нас с Киллианом, на самом деле, колоссальное. Не внешнее. В этом плане мы не похожи вообще. Равно, как и объекты нашей любви. Типаж породистого брюнета, нашедший отклик в моём сердце, против типажа классического блондина, что всегда казался мне чрезмерно сладким и отталкивающим, но столь милый Киллиану. Похожа сама природа наших чувств. Обречённость, осознание невозможности возникновения ответной симпатии. Киллиан только на моей памяти дважды признавался Томмену в любви. И каждый раз получал однозначный отказ. Формулировка отказа оставляла желать лучшего. — Я люблю тебя. — Твои проблемы. Унизительно. Бесконечно обидно. Но Киллиан каждый раз встаёт, отряхивается и идёт дальше, продолжая при этом осаждать крепость, которую считает своей. Быть может, не совсем напрасно. У них с Томменом есть общее высокоградусное хобби. А то, что случается в таких случаях, известно всем. Секс по пьяной лавочке — явление распространённое. Им никого не удивить, потому я не буду шокирован, если однажды услышу, что они действительно занялись сексом пару-тройку раз, находясь в алкогольном дурмане. Мне секс с Этаном не светит, даже если тот до отказа накачается чистым спиртом. В этом плане у Киллиана и его любви есть определённое преимущество. Он может рассчитывать хотя бы на такую, пьяную взаимность, я — нет. Томмен заваривает чай, приносит его, сервирует стол. Придвигаю чашку, наливаю уже сам. Из всего, что есть в их меню, он выбирает самое сладкое и приторное пойло, к которому у меня патологическая нелюбовь. Несмотря на несколько лет соседства, он так и не удосужился запомнить мои вкусы. Наверное, просто не посчитал нужным это сделать. Помнится, Киллиан неоднократно заявлял, что Томмен — самый эгоистичный, самовлюблённый и равнодушный к жизни окружающих альфа. У меня есть множество аргументов, подтверждающих его заявление, но я их не озвучиваю. Не вижу смысла. Да, он такой. Но ему не пять лет, и вряд ли он изменится. Характер формируется явно раньше, чем в тридцать с чем-то лет. Но если тебя всю жизнь воспитывали, как любимчика семьи, окружая невероятным количеством заботы, а после на тебя вешались в неограниченном количестве омеги, готовые стать ковриком под твоими ногами, ты явно не будешь страдать от заниженной самооценки и равнять себя с плинтусом. Он этим и не страдает. Наивно думать, что однажды появится омега, ради которого он сломает все свои привычки и превратится в идеал. Типаж вечного ребёнка в поисках того, кто станет для него родителем. Томмен опускается в кресло, расположенное напротив. Наливает чай и себе. Внимательно наблюдает за моими действиями. Я копаюсь в ноутбуке. В его тексте, о котором мне некогда прожужжали уши, но который так и не нашёл большого отклика в моей душе. Впрочем, я и без того неоднократно заявлял, что его любимые жанры — не моя стезя. Чья угодно, но только не моя. Люблю копаться в природе человеческих чувств и страстей, а Томмен считает это слюняво-сопливой тенденцией, не заслуживающей внимания. Тем удивительнее, что при полном несовпадении взглядов на литературу, он считает, что мы можем стать отличным тандемом. О чём не устаёт повторять раз за разом. — Тейт, — зовёт осторожно. — М? — ненадолго отвлекаюсь от созерцания экрана и внимательно смотрю на него. — Начал читать? Разворачиваю ноутбук экраном к нему, демонстрируя открытый текстовый файл. Нетленка, на создание которой ушло около десятка лет. И, судя по всему, уйдёт ещё столько же, а, может, растянется лет на двадцать-тридцать, ведь это не полноценный одиночный роман, а лишь начало цикла. — Больше того. Скажу, что даже начал редактировать. — И как тебе? Голос, полный надежды. Язык не поворачивается сказать правду, но и лгать, заявляя о гениальности, не могу. — Своеобразно. Слишком резкое начало. Нагромождение информации. Большинство читателей разбираться в этом не готовы, потому начало лучше переделать, чтобы не давить избытком терминов и рассуждений... — Нет. — Прости? — Нет, — уверенно повторяет. — Начало должно оставаться таким, каким его сделал я. То, что ты называешь нагромождениями, на самом деле, необходимо тексту. Без него он многое потеряет. — Но столько информационных блоков... — Нет. — Как, по-твоему, мне редактировать текст, если ты в итоге мои идеи отметаешь? — Я просто прошу сделать его... красивее, — заключает. — Олитературить. — Что сделать? — Превратить в более литературный. Где-то убрать шероховатости, где-то уничтожить избыток канцеляризмов. Хотя, я придумал оправдание для их высокопарной речи и даже прописал это в тексте. Когда дойдёшь примерно до середины, поймёшь о чём я говорил. — Но пролог при этом неприкосновенен? — Он такой, каким должен быть. Практически идеальный. — Ты на таком прологе половину читателей теряешь. Они с трудом продираются через эти размышления, и интерес их стремительно угасает. — Значит, туда и дорога, — хмыкает. — Пойми, я пишу не для масс. — А для кого тогда? — Для думающих людей, способных видеть больше, смотреть глубже. Понимать. — Надо полагать, это был камень в мой огород? — На тему? — Думающие читатели и ценность текстов. — Не совсем. Но, согласись, ты пишешь для массового читателя, а я — для избранных. Закатываю глаза, давая понять, что думаю обо всём этом. Не оставляет ощущение, что если мы и разругаемся окончательно, сделаем это на почве несовпадения литературных взглядов и вкусов. Общие знакомые обоих считают литераторами-интеллектуалами. Говорит, мы очень похожи в этом плане, но суть в том, что как раз в данной сфере мы не похожи вообще. Однако детали интересуют немногих. Определение-характеристика «сочиняет истории» — для большинства — ставит нас на одну ступень. А мы — разные. Полярно. Не знаю, кто лучше, кто хуже. У разных читателей — разные фавориты, и это естественно. Кому-то больше нравятся истории Томмена, а кому-то — мои. Сравнивать нас — всё равно, что сравнивать клубнику в шоколаде со свиными хрящиками. Замолкаем. Из принципа не оспариваю заявления и не стремлюсь втянуть собеседника в дискуссию. Он не пытается вывести на скандал меня. Что мне всегда импонировало в этом человеке, так это умение вовремя заткнуться и взять столь необходимую для перемирия паузу. Там, где большинство начинает гнать лошадей и подначивать оппонента, разводя на эмоции, Томмен предпочитает противоположную тактику. И я ему за это благодарен. Во многом это умение прикусывать язык сыграло нам обоим на руку, позволив не расплеваться окончательно, сохранив подобие приятельских отношений. Да и должны быть у человека хоть какие-то положительные качества. — Что будешь делать, если не выиграешь конкурс? — Пока не знаю. Не думал об этом. — Почему? — Потому что выиграю. — Мне бы такую уверенность. Хотя бы сотую её часть. — Просто я люблю свои тексты и считаю, что они достойны издания, — произносит. — Потому постараюсь добиться того, чтобы они рано или поздно увидели свет. Не получится с конкурсом, начну рассылку по всем издательствам, чьи контакты сумею отыскать. Но пока думаю о лучшем. О том, что меня заметят и оценят именно организаторы конкурса. — Надеюсь, — произношу не слишком уверенно и вновь утыкаюсь носом в чашку. Сосредоточенность на мелочах, как показатель нервозности. Смотрю то на чашку, то на город, раскинувшийся за стеклом. Здесь не так уж высоко. Всего-навсего второй этаж. Пейзажи — скучнее не придумаешь. Томмен живёт в пяти минутах ходьбы отсюда. И дома у него ничего не изменилось. Разве что стиральный порошок с кондиционером для белья покупает самостоятельно, а не тянет у соседа, взвалившего практически все бытовые нужды на свои плечи. Возможно, иногда он скучает по тем временам. А, может, как и я, вздыхает с облегчением, понимая, что избавился от вынужденной компании. Мне сожалеть о прошлом не свойственно. Спонтанный переезд в отдельную квартиру был одним из лучших решений, когда-либо принятых в моей жизни. Деликатное покашливание. Отрываюсь от созерцания монитора, смотрю на старого знакомого. — Как ты, в целом? — еле слышно, на выдохе. Пожимаю плечами. Ответить, по сути, нечего. Моя жизнь — бесконечная полоса неудачных влюблённостей, не имеющих шансов на взаимность. Поверхностные чувства, которые не стоят выеденного яйца, но по которым я загоняюсь так, что иногда выть хочется от безысходности. Чрезмерная эмоциональность. Со временем флёр пропадает, становится смешно. Но переписки и голосовые сообщения хранят множество переживаний, в которых я выворачиваю душу наизнанку. Не удаляю их из принципа, чтобы в дальнейшем перечитывать, переслушивать и понимать, каким дураком выглядел в чужих глазах. Сейчас, например, я искренне надеюсь, что в один прекрасный момент чувства, направленные в сторону истинной пары, окажутся такими же надуманными и смехотворными. Потому когда-нибудь с лёгкостью от них избавлюсь. Вдохну полной грудью и пойму, что мне совсем не больно. И никакой Этан мне не нужен для того, чтобы стать счастливым. — Могло быть и хуже. — Не слышу радости в голосе. — Потому что её и нет, — говорю с усмешкой и качаю головой. — Ненавижу природу отношений. И сами отношения. И всё, что с ними связано. По-моему, это самое нелепое, что вообще существует в природе. — Не скажи. — Снова будешь меня переубеждать? — А в этом есть смысл? — Нет. — Я же знаю, ты никогда не прислушиваешься к чужому мнению. Если набивать шишки, то лишь на собственном опыте. Если ебать себе мозги, то по-крупному. — Как будто я один такой здесь. — Не один, — подтверждает. — В плане мозгоебли тебе равных нет. — У меня другое. Тоже смотрит в окно. Готов рискнуть и предположить, что у университетского знакомого появилась очередная пассия, которой он быстренько нарисовал в воображении десяток детишек, так похожих на него. Но дальше воображения так и не зашёл. И не зайдёт. По себе судить не могу, поскольку во мне отцовский инстинкт не просыпался никогда. Но я всегда придерживался мнения, согласно которому альфы к отцовству не особо стремятся. Многие и вовсе избегают этого события, как огня, а если вдруг случилось страшное, непоправимое, всеми правдами и неправдами избегают ответственности. Может, правда, только казалось. С другой стороны, искренне считаю, что отец из него будет никудышний, но открыто об этом тоже не говорю. — О чём задумался? — вновь нарушает тишину Томмен. — Да так... — О чём? — с нажимом. — Когда мы уже пристроим тебя в какие-нибудь надёжные руки? Не подскажешь? — А тебя? Риторический вопрос. Надёжные руки, в которых я хотел бы оказаться, предназначены для другого человека. Для Алана Бишопа, а в моих документах, увы, указаны совсем другие данные. — Ты старше, значит, первый на очереди. — И у меня есть один вариант... Наводящие вопросы не задаю. Без того не сомневаюсь, что он всё выложит, как на духу. Он из той породы людей, что любят трепать языком, несмотря на свою принадлежность к сильному полу. Именно поэтому он нравится мне, как собеседник, но не рассматривается в качестве хранилища секретов. Сказал ему — посвятил в свои тайны весь штат, а то и всю страну. Очередная любовь всей жизни на пару дней. Не истинная пара, но им хорошо вместе. На будущее не загадывает, далеко вперёд не забегает, но верит в лучшее. Считайте меня эгоистом, зацикленным на себе, но слушать эти рассказы так же скучно, как и несколько лет назад. Не любитель я подобного рода разговоров. Из позитивного. Хотя бы у кого-то личная жизнь налаживается. Впрочем, там она всегда в порядке. Выбор большой. Желающих предостаточно. Он показывает фото. Сказать нечего. Меня не привлекают омеги. Для меня они всё равно, что инопланетные существа, а потому их красоту оценить не в состоянии. Омега, как омега. Черты лица, правда, не слишком приятные. Мелкие какие-то, крысиные. Видно вмешательство пластических хирургов, сделавших тонкий нос. Видна любовь к перманенту. Брови нарисованные уверенной рукой мастера, слишком яркие губы. Неестественность. Не обламываю его, отпуская саркастические комментарии. Оставляю мнение о себе. Не думаю, что ему действительно интересно. Тем более, желающих высказаться немало. Многие наши общие знакомые считают, что у Томмена проблемы со вкусом. Все его омеги специфичны. Но так о любом человеке можно сказать. Все мы для кого-то своеобразны. Все «на любителя». Единого стандарта красоты нет и никогда не будет. В этом и заключается прелесть многообразия.