Однажды

Границы понятия «норма» для меня всегда были размыты. Ничего удивительного. Сложно рассуждать о нормальности тому, кто с самого начала жизни попадает в ненадёжные руки эпатажного создания, которое предписывается называть папой. Того, кто всегда мечтал о сыне-омеге, к его появлению на свет готовился, отрицая результаты обследований, с жаром доказывая окружающим и самому себе, что, вопреки всему, у него на свет появится не альфа, а омежка. Того, кто в итоге не принял правду и принялся ломать природу под свои желания. Осыпал блёстками и поливал сладкими духами, наряжал в кружевные кофточки, учил нянчить кукол и часами рассказывал о том, каким прекрасным папой я буду. А ещё о том, что однажды в моём организме произойдёт гормональная перестройка, и я на собственном опыте узнаю, что такое течка, которую так ненавидят все омеги. Спасибо, что не начал кормить меня гормональными препаратами и не отправил на операционный стол. История, к сожалению, знает случаи, когда родители ломали судьбы своим детям, воплощая мечты о половой принадлежности последних определённым способом. В самом начале я искренне верил папе, хоть и ловил себя на мысли о том, что со мной что-то не так. Мне не нравится то, что происходит вокруг. Вся моя природа восстаёт против омежьего антуража. Напрягают эти сладкие запахи, окутывающие облаком, раздражают нарядные футболки. Мне хочется облачиться во всё чёрное, облиться с ног до головы брутальным одеколоном и заявить, что я — альфа. Мне не хочется играть с тихими домашними омегами в будущих папочек. Гораздо сильнее привлекают игры, в которых задействованы альфы. Те, где адреналин зашкаливает, где содранные колени, пот, боль и даже кровь. Но папа против этих инициатив, и мне до определённого момента приходится мириться с его тараканами в голове. Тогда я думал, что родился неправильным омегой, а шутка природы подкрепляла мои подозрения. Ещё бы! Мой аромат ведь чувствовали не только омеги, но и альфы. И последние находили его очень привлекательным, а не отталкивающим. Практика показала, что я действительно родился неправильным. Альфой. Тем, кто не сходит с ума от нежных созданий в кружевах и блёстках. Не теряет голову от запаха, усиливающегося в течку, не рвётся покрывать первого попавшегося омегу, рыча и демонстрируя обнажившиеся клыки. Пожалуй, я был единственным альфой в классе, которого не возбуждали текущие одноклассники. Я не принимал участия в разговорах о том, как сладко и нежно пахнет тот милашка, какая тонкая кожа на его шее, что будет так прекрасно рваться под моими зубами, когда решусь пометить избранника. Не ощущал, как рот наполняется слюной при мысли об этом самом укусе. Мне было ровным счётом наплевать на их физиологию, на порнографические журналы, гулявшие по рукам в раздевалке альф, на те же самые порнографические ролики, в которых нежные и трепетные омеги отдавались своим брутальным партнёрам-альфам. Не пробуждали в моей душе — или, что очевиднее, теле — никаких эмоций и те фильмы для взрослых, в которых были задействованы два омеги. Не знаю, стало тому виной папино воспитание, или же это было изначально заложено в моей природе, но меня всегда напрягала физиология противоположного пола. Когда мои одноклассники рассуждали о горячих, мокрых, течных омегах, которых они с удовольствием натянули бы, меня подташнивало от отвращения. Мне нередко доводилось слышать фразу об отсутствии безобразности у всего естественного, тем не менее. Я ничего не мог с собой поделать. Мне было неприятно слушать это, смотреть на это и представлять. Практиковать тоже было неприятно. Не стану скрывать: я пытался. Одного раза оказалось достаточно, чтобы окончательно удостовериться в своей несостоятельности, как альфы, стремящегося покрыть как можно больше омег и оставить потомство. Отчаянно намокающие задницы не были моей стихией. Мне не хотелось толкаться в мокрое нутро, наслаждаясь его узостью, теснотой и влажностью. Мне хотелось блевать и больше никогда не вспоминать о своём позорном первом опыте. И о втором, окончательно поставившем крест на попытках отношений с омегами, тоже. Принятие себя далось мне непросто. До последнего я отмахивался от реального положения вещей. Неоднократно замечал за собой, что при просмотре тех самых порнофильмов большую часть внимания акцентирую именно на альфах, а не на омегах. Жадно облизывал взглядом красивых альф, но тут же одёргивал себя, понимая, что это неправильно. Так быть не должно. Это просто особенности моего переходного возраста. Рано или поздно всё закончится. Рано или поздно я стану таким же, как большинство. Но время шло, а я не стал. Не пробудилась во мне тяга к нежным созданиям, не было потребности защищать кого-то, примерив на себя образ благородного рыцаря. Я открыл для себя порнографию с участием двух альф и понял, что это моя стихия. Видимо, понял это не только я, но и многие альфы из моего окружения, не слишком лояльные к вещам подобного рода. Моя жизнь превратилась в ад. В моей истории не было головокружительных школьных романов, до невозможности романтичных и заслуживающих пристального изучения. Тех, в которых особое внимание отводится первым влюблённым взглядам, первым прикосновениям и поцелуям. Именно в этот временной период я понял, что рождён быть одиночкой, непонятым и непринятым. Именно тогда в моей жизни появилось творчество, помогающее отвлечься и не свихнуться от бесконечных переживаний. Пока сверстники сходили с ума от буйства гормонов, я сублимировал, выплёскивая переживания на бумагу. Получалось, конечно, коряво. Из рук вон плохо. Но писательство было моей единственной отдушиной, потому я продолжал травить интернет своими сочинениями, всякий раз бросаясь на защиту творчества, хоть и понимал, что ценности оно не представляет. Так, посредственная графомания, слова доброго не стоившая. Спустя время, я самостоятельно удалил старые тексты из сети, за которые, в своё время так отчаянно боролся. Своеобразное признание ошибок прошлого, которое уже никого не интересовало, ведь скандалы давно стихли, а я потерял интерес к спорам относительно своего творчества. И если со своим бестолковым литературным наследием я обрёл гармонию и полное взаимопонимание, то с личной жизнью всё по-прежнему обстояло сомнительно. По сути, мне следовало бы однажды решиться и отправиться на приём к психологу и сексологу. Либо к одному, либо к другому, либо к обоим... Моя сексуальная жизнь никогда не приносила особого удовольствия и хоть какого-нибудь удовлетворения. Я не любил своё тело. Мне было противно к нему прикасаться. И столь же противно, когда к нему прикасались другие. Может, даже противнее в разы, нежели в моменты, когда по нему скользили мои руки. Тем не менее, спал я со многими. И ненавидел себя за это. Не испытывал ничего, кроме разочарования и отторжения. Когда в моей жизни появился Дэвид с его любовью и обожанием, отторжение достигло пика. Теперь мне хотелось блевать не от физиологии противоположного пола, так и оставшейся для меня загадкой, а от самого себя. Мне не нравилось спать с ним, не нравилось ощущать следы его касаний на своей коже. Но я старательно разыгрывал страсть, обеспечивая себе красивое будущее в сфере книгоиздания. Пошёл на сделку с совестью. Тогда этот поступок казался правильным. Единственным правильным. Сейчас я в этом уже не уверен. * Давно известный факт: люди делятся на две категории. На тех, кто создан для того, чтобы блистать, ослепляя окружающих своим сиянием. И на тех, кто предпочитает держаться вдали от шумного бала, время от времени прикладывая к глазам ладонь, чтобы не ослепнуть от невероятного по своей силе блеска. Большинству тех, кто знакомится со мной в настоящее время, кажется, что я отношусь к первой категории. Ошибочное представление, нахождение во власти стереотипов, утверждающих, будто публичные люди — все, как один, обладают зашкаливающим самомнением и склонны к самолюбованию. На самом деле, я типичный домосед, для которого огромные толпы — стресс и испытание на прочность. Все эти шумные места настолько не моё, насколько это вообще возможно. Вылазке на какое-нибудь пафосное, как будто бы чрезвычайно нужное и важное мероприятие, я предпочту иное времяпровождение и тихие радости домоседства. Тем не менее, иногда положение обязывает, и мне приходится выходить в люди. Улыбаться, разговаривать со всеми, демонстрировать дружелюбие и никоим образом не показывать свою усталость от лицедейства. Задача сложная. Нередко ловлю себя на мыслях о том, что близок к провалу. Но продолжаю идти выбранной дорогой. Публичность — не то, что мне нравится. Шумные компании — не то, что я люблю. Алкоголь и развязное поведение — не то, что я практикую. Это всё не моя стихия. Попадая в подобные декорации, я чувствую себя не как рыба в воде. Как рыба, выброшенная на берег и жадно глотающая воздух ртом. До тех пор, пока глаза её не остекленеют, не станут совсем уж мутными. Пока она не задохнётся, оставшись навеки лежать с открытым ртом и выпученными глазами. В школьные годы я носил на себе клеймо одного из тех самых изгоев, которых никто никогда никуда не приглашает. Все школьные вечеринки проходили без моего участия. У меня не было ни одного друга, с которым мы проходили бы все испытания и преодолевали жизненные невзгоды совместными усилиями. С которым могли бы приглашать друг друга на дни рождения и обсуждать все последние, актуальные события школьной жизни. События, имевшие место во время обучения в младшей школе, наложили определённый отпечаток на формирование моего характера и мировоззрения. Последствия не удалось переломить. Друзей в школьных стенах я не завёл. Как пришёл туда одиночкой, так и вышел. Неудивительно, что, столкнувшись в университете с Томменом, я вцепился в него, словно в грешную душу. То был первый человек, решивший завести со мной разговор, пусть и на повышенных тонах. То был первый человек, который от меня не отвернулся после пары злобно процеженных ответов, поскольку разговаривать с незнакомцами я тоже никогда не умел и не любил. Спустя годы, кое-что, несомненно, изменилось. В моей жизни появилось огромное количество знакомств, как мимолётных, так и с продолжением. Кредо одиночки никуда не делось, но выбираться в люди я стал немного чаще, нежели прежде. И приятелями какими-никакими тоже обзавёлся. Одним из таких приятелей стал мой выпускающий редактор, Джаред. На самом деле, сложно сказать, в какой момент наши отношения из чисто деловых переросли в более или менее дружеские. Может, просто стёрлось из памяти за давностью лет. А, может, резкого перехода не было вовсе. Всё случилось плавно, размеренно и естественно. В один из вечеров мы с пеной у рта спорили о правильности принятых моим персонажем решений, на следующий день рассуждали о скудности и нелепости любовной линии, которую я пытался всеми правдами и неправдами впихнуть в повествование, поскольку читатели ждали и неоднократно об этом заявляли. Пара бокалов белого полусухого очень неплохо сближают, если говорить откровенно. Подружившись с Джаредом, в какой-то момент я свёл знакомство и с его семьёй. События, обходившие меня стороной в школьные годы, теперь стали неотъемлемой частью жизни. Коллеги, связанные с издательским бизнесом, прочно вошли в неё. И на дни рождения меня периодически тоже приглашали. Как минимум, на два. К Джареду. И к его супругу, миловидному омеге по имени Лиам. Приятные во всех отношениях люди, далёкие от мира глянца. Милая, спокойная — для кого-то скучная — семья, в которой один увлечён книгами, другой преподаёт йогу в небольшой студии несколько раз в неделю, совмещая работу с воспитанием детей. Никаких скандалов, интриг, расследований, громких выяснений отношений и никаких сомнительных историй с изменами. В отличие от семьи Дэвида, считавшейся идеальной в среде сотрудников, а на деле представлявшей собой змеиное гнездо, они действительно были идеальными. Своего рода тихая гавань в мире, состоящем из безумия более чем наполовину. Наверное, если бы мне однажды сказали, что за восхитительным фасадом этой семьи скрыт легион демонов, я бы окончательно разочаровался в людях и официально заявил, что хочу покинуть эту планету. В жизни каждого человека должно быть хоть что-то или кто-то светлый, способный доказать, что жизнь не полное дерьмо, даже если подобные мысли посещают с завидным постоянством. Для меня примером такого света были Джаред и Лиам. Находясь рядом с ними, я проникался — пусть и ненадолго — мыслями о том, что однажды в моей жизни тоже что-нибудь, да изменится к лучшему. Однажды появится альфа, который будет любить меня так же сильно, искренне и отчаянно, как Джаред любит Лиама. Но, видимо, истинность имела определённое свойство — приносить радость только парам, состоящим из альфы и омеги. Мне с моей истинной парой, как показала практика за непродолжительное время знакомства, гармония в отношениях не светила. Единственное, что нас крепко-накрепко связывало — это грязные семейные тайны прошлого. Семейные — для него, грязные — для меня. Ужасное ощущение, когда ты тянешься к человеку, желая получить хотя бы каплю расположения, но он отворачивается от тебя. Если же смотрит, то во взгляде ничего, кроме отторжения и насмешки не прочитывается. И эта тема для меня настолько больная, что я возвращаюсь к ней так же часто, как и ловлю себя на мысли о том, что делать это не хочу и не должен. * Создатель праздничной атмосферы из меня тот ещё. Это известно всем и каждому. Тем не менее, именно меня Лиам просит о помощи в организации небольшой вечеринки по поводу дня рождения. Считает, что в последнее время я чем-то слишком сильно озадачен, соответственно, необходимо отвлечься. Кому-кому, а Лиаму отказать я не могу, поэтому поддерживаю начинание и обещаю приехать как можно раньше. Стараюсь обещание выполнить, потому накануне спать ложусь рано, встаю тоже рано. Принимаю ледяной душ, чтобы поскорее проснуться, быстро привожу себя в порядок, обматываю шею неизменным длинным шарфом, приглаживаю волосы. Некоторое время трачу на то, чтобы скептически разглядеть отражение в зеркале и по привычке начать придираться к нему. В дополнение к подарку букет цветов. Идеальная комбинация из трёх видов растений. Белоснежные хризантемы и альстромерии в сочетании с фиолетовыми гортензиями. Удивительное попадание в самую суть. Все цветы, символизирующие дружбу, без намёка на отношения иного типа, но при этом передающие всю нежность и уважение к человеку, которому букет предназначен. Никогда не забивал голову такой малозначимой ерундой, как язык цветов, но композицию составил не хуже опытного флориста. Приятное стечение обстоятельств, доказывающее, что я не во всём безнадёжен. Формальность приветствия, мимолётный поцелуй в щёку. — Спасибо, что приехал. — Вам с Джаредом отказать невозможно. — Смотри. Поймаю тебя на слове и буду каждый раз нещадно эксплуатировать, — хмыкает Лиам. Делаю страшные глаза, изображая испуг. — Не надо! Лиам смеётся, хватает меня за руку и, не дав опомниться, тащит в глубину сада. Там беседка, в которой, скорее всего, и будет проходить торжество. Тихо, уютно, по-семейному. Не думаю, что Лиам собрался закатывать вечеринку на сотню персон, после которых его сад будет напоминать выжженную пустыню. При условии, что приглашённые гости позабудут о правилах поведения, накидаются по самые брови и пойдут вразнос. Не то чтобы такое поведение было характерно для взрослых, серьёзных людей, но закон подлости никто не отменял. Иногда крышу срывает и у тех, кого считали тихоней десятилетия. — Гостей будет немного, — сообщает Лиам, продолжая цепко держать меня за рукав, словно подозревает в построении плана побега. — Только близкие приятели. С родителями и детьми мы отпразднуем позже, когда сможем собраться все вместе. У папы дела, поэтому он пока приехать не может. Вообще-то я не хотел разделять, планировал собрать всех и сразу, но Джаред предложил такой вариант. И я подумал: почему бы нет? — Двойной праздник — двойная радость? — И это — тоже. В беседке нас встречает Джаред. Бодр, свеж, бесконечно счастлив. Белозубая улыбка от уха до уха. Выглядит едва ли не счастливее супруга, у которого намечается праздник. Человек — воплощение американской мечты. Хоть сейчас на обложку журнала для семейных омег-домохозяев снимай. Альфа года. Стоит признать: иногда я ему завидую. Не только ему. Всем альфам, которые подходят под определение «нормальных». Тем, у кого мозги отключаются при мыслях о текущих задницах. Тем, кто рано или поздно находит свою идеальную вторую половину и не отхватывает за это сотни и тысячи косых взглядов. Тем, кто сможет однажды завести нормальную семью. Почему я родился с отклонениями? Чёрт знает... А я вот — нет. Обмениваемся рукопожатиями и дежурными фразами о природе, погоде, здоровье, моих планах на рукопись, которую уже пора бы начинать. И даже не начинать, а подводить к завершению. Хотя бы синопсис набросать, решить, что делать с персонажами, в какую — и насколько глубокую задницу — их затолкать, насколько изящно их потом оттуда вытащить. Лиам, извинившись, уходит. Мы остаёмся наедине. — Почему именно я? — спрашиваю, надеясь получить правдивый ответ. В сказки о желании растормошить меня не слишком верю. Редкого альфу может отвлечь от мрачных мыслей организация праздника и милые хлопоты. Даже, если он конченый пидор вроде меня. Не спорю, встречаются, конечно, и подобные экземпляры. Но они, скорее, из числа тех, кто жаждет отрезать свой узел, уменьшить член раза в два и носить неоновые кофточки в стразах. У меня с подобными экземплярами, к счастью, общего мало. Джаред усмехается. Похоже, я прав. Меня позвали сюда так рано не просто так. На то имеются определённые причины. — Лиам считает, что у тебя безупречный вкус, а потому ты выберешь лучшую скатерть, лучшие тарелки, бокалы, приборы и вино. — Он хочет произвести впечатление на гостей? — спрашиваю, чуть прищурив глаза. Кивает. Тянусь к сигаретам. Щёлкаю зажигалкой. Пытаюсь привести мысли в порядок. Как там в песне? Кто-то хочет использовать тебя, кто-то хочет быть использованным тобой. Что ж, сейчас тот случай, когда приятели пытаются использовать меня. С не совсем пока понятной целью. Это настораживает и уж точно не добавляет уверенности в себе. — На кого? — На моё новое начальство. Резко поворачиваюсь. Глупая шутка? Не похоже. Ни ехидных ухмылок, ни смешинок в глазах. Он не шутит. Действительно. День, призванный избавить меня от тяжёлых мыслей, похоже, преумножит эти переживания в разы, заставив почувствовать себя ничтожеством, мечтающим провалиться сквозь землю. — А?.. С формулированием мыслей беда. Ничего удивительного. — На самом деле, Лиам давно общается с Аланом, так что никаких проблем быть не должно. Но Этан... С ним всё гораздо хуже, — вслух рассуждает Джаред, даже не представляя, насколько всё сложно с младшим мистером Эшберри и отнюдь не у него. — Мы с ним пересекались неоднократно. Обсуждали немало рабочих вопросов. — И какое впечатление у тебя о нём сложилось? — Пиздец, какой сложный мужик, — заключает Джаред. — М, — выдаю пространно, мысленно признавая, что с приятелем тяжело не согласиться. Этан Эшберри — тот, кто мне не по зубам. А я — тот, пребывание с кем за одним столом его не только не расположит к хозяевам дома, но и настроит против них. Зря они сделали ставку на определённую лошадку. Эта лошадка давно мертва, её пристрелили ещё на старте гонок, осталось только землёй забросать. — Но у него, как у любого нормального человека, есть свои слабости. — Какие, например? — Он обожает своего омегу. На руках его готов носить и выполнять все его прихоти. Алан тоже связан с литературными кругами, и ему безумно нравится твоё творчество... Спасибо, знаю. Моя импульсивность и нежелание ждать естественное развитие событий сыграли со мной злую шутку. Я мог не разыгрывать клоунаду и не поливать талантливого литературного критика остывшим кофе. Наша встреча и так состоялась бы. Немногим позже, тем не менее, мы бы всё равно познакомились. Сидя за одним столом, в беседке, увитой плющом и окутанной запахами сирени, распустившейся на участке Джареда в промышленном масштабе. — Пытаетесь совместить приятное с полезным? — уточняю. — Приятное для Алана, полезное для тебя. Думаете, эти двое оценят присутствие постороннего? — Ты важный и прибыльный проект нашего издательства. Тебя заочно, если не любят, то, как минимум, уважают. Значит, никаких проблем возникнуть не должно. Будет доволен Алан, мой начальник тоже растает. Значит, я смогу найти с ним общий язык. Ах, ну да. Никто ведь не знает о наших встречах. Что об одной, что о другой. О том, какие ассоциации возникают у Этана в связи с моим именем. О том, что ни уважения, ни любви там даже намёками не прослеживается. Заблуждения, как они есть. Пожимаю плечами. Давлю сигарету в пепельнице. Лучше и, правда, сосредоточиться на бытовых мелочах. Салфетки, приборы, вино, безупречно дополняющее меню, продуманное Лиамом. Едва ли получится выбросить из головы идеальную пару, но, если думать не только о них, но и о чём-то постороннем, станет легче. Главное не предаваться размышлениям о том, что на этом празднике жизни я буду единственным одиночкой. Если бы меня предупредили о подставе заранее, я бы поискал себе спутника. Да хотя бы в эскорт обратился, нанял себе альфу мечты на пару часиков. Но не появился бы перед Этаном одиноким и несчастным. Из принципа подтвердил бы статус оголодавшей шалавы, бросающейся на каждого встречного и не представляющей жизни своей без чужого члена в заднице или во рту. Видимо, взгляд мой говорит больше слов, потому что на лице Джареда появляется искреннее раскаяние. Он опускает голову. — Прости. Я должен был тебя предупредить. Но посчитал, что если скажу правду... — Правильно посчитал. Я не цирковая обезьянка, чтобы меня всем желающим показывать. — Прости, правда. Тейт... — Я знаком с обоими. Обоим не нравлюсь, — заключаю равнодушно. Подхожу к разложенным на столе приборам, подсвечникам, салфеткам. Рассматриваю с повышенным интересом, будто ничего важнее в моей жизни нет. * Оказаться одному в компании парочек — сомнительное удовольствие. Особенно, если обе парочки являют собой живое воплощение гармонии и негласно соревнуются между собой за звание по-настоящему совершенного тандема. Просто одни немного попроще и рангом пониже, соответственно, лоска в них тоже поменьше. В остальном они похожи между собой, как братья-близнецы. И только я стою особняком, притягивая внимание обеих сторон, вызывая недоумение со стороны гостей, не совсем понимающих, зачем меня позвали на этот праздник жизни. Конечно, воспитание даёт о себе знать, потому они не задают вопрос открытым текстом, лишь время от времени обмениваются определёнными взглядами, говорящими больше слов. Хозяева дома мило улыбаются, маскируя за натянутыми улыбками неловкость, и только цирковая обезьянка продолжает гримасничать, пытаясь разрядить обстановку и сделать вид, будто ему этот день нравится чрезвычайно, он счастлив находиться здесь и сейчас, развлекая благородную публику. На самом деле, эта лёгкость и непосредственность даются с большим трудом. Я не тот, кого называют душой компании, не тот, кто создаёт определённую атмосферу непринужденности и веселья. В больших компаниях я всегда чувствовал себя неуютно, всегда считал лишним. Но сегодня приходится держать лицо, не выдавая истинных чувств. Не позволяя им вырваться на свободу. Говоря, что не нравлюсь обоим, преувеличиваю. Ненависть ко мне питает только одна часть тандема, но чувство это такой силы, что хватит на двоих. Алану не обязательно разделять чувства своего спутника, чтобы я чувствовал себя, сидящим не в мягком кресле, а на сиденье, утыканном острыми иглами. А-лан. Ха-ни. Омега с собачьей кличкой вместо прозвища, как ни странно, встречает меня весьма радушно. Улыбается, протягивая руку. Меня внутренне потряхивает, потому что в тот момент, когда губы соприкасаются с тыльной стороной его ладони, ощущаю не только его нейтральный запах, но и аромат Этана, осевший на этом человеке, окутавший его с ног до головы, как будто пропитавший кожу. И нет тому иного объяснения, кроме как то, что совсем недавно они находились в одной постели. — Мистер Нивен, — произносит хрипло. — Вот мы и встретились вновь. — Сегодня буду осторожнее, — обещаю, медленно, как будто неохотно отпуская тонкие длинные пальцы. День стремительно тускнеет, теряя все свои краски. И без того безрадостное утро становится совершенно невыносимым. Потому я надеваю маску лицедея и пытаюсь разыгрывать комедию перед скептически настроенными зрителями. Одни понимают, что сделали ставку не на того игрока, другие сидят с непроницаемыми лицами, ни словом, ни делом не выдавая истинных эмоций, потому остаётся лишь догадываться, что там у них на уме. Нервное напряжение не отпускает. Воздух, будто наэлектризован. Концентрация ненависти зашкаливает. Этан не обращает на меня ровным счётом никакого внимания. Разговаривает, в основном, с Джаредом. Я — бесплатное приложение. Одно из тех, что устанавливают по глупости, а потом так же легко удаляют, не испытывая сожаления. Даже мимолётного. Извинившись, поднимаюсь и выхожу из-за стола. Нужно освежиться. Лучше всего — сунуть голову под струю воды и постоять так несколько минут. До тех пор, пока не отпустит. Как минимум, просто умыться, поплескав ледяной водой в лицо. Вода желанного облегчения не приносит. Ожесточённо хватаюсь за шарф, раздражаясь от того, что он так плотно прилегает к коже. Знаю это чувство. Понимаю, что дело вовсе не в шарфе. Душит меня не он. Душит меня ревность. Чёрная. Невыносимая. Невозможная. Заставляющая задыхаться и жадно хватать ртом воздух. Делаю глоток вина из бокала, прихваченного из-за стола, закрываю глаза, сжимаю пальцы, обхватывая себя за плечи. Стискиваю до боли. Прикладываюсь затылком о стену. Не хочу думать об этих двоих, о том, какие отношениях их связывают. Не думаю, что кто-то из них придерживается целибата, а чужой запах на коже — всего лишь игра моего воображения. Они вместе. Они любят друг друга. Естественно, что они друг друга хотят. Естественно, что они эту потребность своих тел удовлетворяют. Чем активнее я отмахиваюсь от этих мыслей, тем настойчивее они становятся, тем ярче картины всплывают у меня перед глазами. Зажмуриваюсь, сильнее прежнего прикладываюсь затылком о стену, прикусываю губы, сжимая на них зубы до боли. Прислушиваюсь. В звенящей тишине пустующего дома раздаются чьи-то шаги. Видимо, моё отсутствие прилично затянулось. Хозяева забеспокоились и решили проверить: всё ли со мной в порядке. Пора стряхивать с себя оцепенение, надевать маску лицедея и спускаться вниз. Туда, где мой истинный. И как будто бы истинный моего истинного. Чем громче становятся шаги, тем сильнее запах, преследующий этого человека, неотделимый от него, раздражает мои рецепторы. На поиски отправились не Лиам и не Джаред. На охоту вышел тот, кого я отчаянно жажду увидеть. Вместе с тем — тот, с кем сталкиваться не хочу вообще. Очевидно, почему. Ничего хорошего из нашего общения не получится. Мне снова достанутся оскорбления, упрёки, размышления о недостойных альфах, которые ведут себя хуже течных омег, готовых отдаться первому встречному. Не открываю глаз. Надеюсь, что пройдёт мимо. Не заметить не может, но проигнорировать присутствие, как делал всё время, что мы находились в беседке — сколько угодно. Разумеется, мои надежды не оправдываются. Он не проходит мимо. Не скрывается за поворотом. Не хлопает дверью. Застывает напротив. Чувствую кожей. Чтобы знать, где он, не обязательно смотреть. — Мистер Нивен, у вас, определённо, талант, — произносит насмешливо. — Литературный? — Появляться там, где вас совсем не ожидают увидеть. — Это была не моя инициатива. Я надеялся затеряться в толпе, но толпы не было. Снова делаю глоток. Чуть не давлюсь. Много. Бокал теперь пуст. Сжимаю в пальцах тонкую ножку. По-прежнему не поднимаю веки. Чувствую, как они мелко подрагивают. В то время, как я сам дрожу ощутимо. Возможно, он это видит. Его это забавляет. Истинность — проклятье. Кто её придумал? А главное — зачем? Тем более, когда речь заходит о таких больных, неправильных созданиях, как я. Принимающих свою природу, но чётко осознающих, что второму участнику вынужденного тандема истинность приносит одно разочарование. Он представлял своего партнёра не таким. Наверное, с детства мечтал, как встретит умного, красивого омегу, в которого влюбится с первого взгляда, окружит заботой, подарит сказочную жизнь. Вместе они создадут что-то великое, поскольку будут единомышленниками во всём, воспитают замечательных детей, вместе встретят старость... Но тут появился я. Так, как никому не пожелаю появляться. — Мистер Нивен... — Тейт. Осекается, словно не ожидал от меня никакой реакции. Но я открываю рот, прерывая невысказанную тираду, состоящую из претензий. — Прости? — Называй меня по имени, — прошу, кусая губы, чтобы в конце тихо добавить: — Пожалуйста. — Это принципиально? Нет смысла объяснять. Если он не видит разницы между небрежным обращением по фамилии с куда более личным, когда зовёшь человека по имени, то никакие слова не помогут. Потому мой рот на замке. Единственное, чего я хочу — остаться в одиночестве, не чувствовать постороннего присутствия поблизости, не слышать его дыхание, не ощущать смесь природных запахов. Аромат, присущий моему альфе, соединённый с нейтрально-свежим, чистым запахом его омеги. Однако он не торопится уходить. Продолжает стоять на месте, сверлит отверстия в моей черепной коробке своим взглядом. Кажется, если бы он мог избавиться от раздражителя, не замарав при этом руки, сделал бы это незамедлительно. — Тейт. Неожиданное исполнение просьбы. Сон? Галлюцинации? Что было подмешано в том вине, что я выпил? — Тейт. Повторяет моё имя, словно пробуя его на вкус. Оно ему не нравится. Ни имя, ни послевкусие. Ощущения, будто по языку растекается горькая дрянь, от которой хочется отплевываться долго и смачно, чтобы даже крохи этого вкуса исчезли. — Тейт... То, что он делает в следующий момент, я предсказать не в состоянии, потому распахиваю глаза и ошарашено смотрю на мистера Эшберри-младшего. Пальцы сдавливают ножку бокала так, словно с минуты на минуту я её переломлю, и стеклянная крошка изрежет кожу. Не думаю, что придам этому большое значение. Меня уже ничто не сможет удивить. Ничто и никогда. Этан прихватывает мой подбородок, сдавливая. Больно. С губ срывается шипение, которое, впрочем, никакого эффекта на Этана не производит. Он продолжает удерживать; подушечка большого пальца уверенно ведёт по нижней губе, очерчивая её. Забывая о том, что позади меня стена, пытаюсь отступить назад. Терплю поражение. Вспоминаю Дэвида. Неосознанно провожу параллель между сыном и отцом. Между их поступками. Если Этан внимательно читал дневники покойного отца, он наверняка знает, что Дэвид, в своё время, сделал то же самое. Он мог сколько угодно описывать мои шарфы, погоду, темы разговоров и чай, который мы пили тогда, но на деле всё сводилось к тому, что однажды он припёр меня к стенке. Его ладонь на моём колене. Моё сбившееся дыхание. Не от возбуждения. От страха и отвращения. Его обещания превратить меня в звезду мировой литературы, чьи опусы продаются многомиллионными тиражами, всё новые касания холодных рук, отталкивающие касания губ, оставляющие влажные следы на коже. Страх, сковывающий меня изнутри. Навязчивая мысль о крови, что неизбежно польётся, если начну сопротивляться. О загубленной карьере, которая так и не успела толком начаться. Если откажу, она не начнётся вовсе. Во всяком случае, он так говорил, и не было причин не верить. Паника. Липкий пот, растекающийся вдоль позвоночника. Дэвид не писал ничего о моих чувствах. Он о них попросту не знал. Я мимикрировал, подстраивался под ситуацию, вернее, старался абстрагироваться от неё, чтобы не сойти с ума. Он думал, что помешательство у нас одно на двоих. Великое заблуждение. Самообман безответно влюблённого человека. Будь он простым альфой, расстаться с ним было бы в разы проще, но он крепко держал ниточки, за которые можно было дёргать послушную марионетку. Тщеславную, мечтавшую о признании, готовую ради достижения цели поступиться принципами, пусть и ненавидящую себя за это. Прохладные пальцы неподвижны. — Отпусти, — произношу тихо, но уверенно. Усмехается. Вторую просьбу выполнять не торопится. Напротив. Сдавливает сильнее. Так и до синяков недалеко. Резко замахиваюсь, желая поскорее избавиться от крепкой хватки. Предугадывает мой манёвр. Отпускает подбородок, но перехватывает запястье. Говорят, когда ладони истинных пар соприкасаются впервые, каждый из них ощущает нечто, схожее со слабым разрядом тока. Меня трясло не только в первый раз. Меня трясёт и сейчас. Мечтаю избавиться от хватки. Вернуться поскорее к хозяевам дома. Принести извинения и уехать домой, прикрываясь неотложными делами. Поскорее вырваться не только из захвата, но и из этой ситуации, что бьёт по натянутым нервам. Давит с ожесточением, проверяя предел моих возможностей. Словно жаждет сломать кости и насладиться их хрустом. Могу размахнуться, разбить бокал и расчертить его кожу осколками, окрашивая нашу историю в алые тона, но всё ещё надеюсь на благоразумие, несвойственное альфам семьи Эшберри. — Тейт. Голос ниже обычного. В глазах что-то непривычное, необычное, нечитаемое. Интонации пугающие, словно предсмертный хрип, столь же отчаянный, царапающий по нервным окончаниям. Боль становится практически невыносимой. Этана будто подменили. Он целует костяшки пальцев, одну за другой, попутно наматывает на свободную руку конец шарфа. Альфа, чувствующий свою истинную пару, редко способен удержать чувства под контролем. Человеческое начало, несомненно, пытается контролировать все поступки, животное — стремится сломать все преграды, существующие на пути достижения единственной важной цели. Ему сложнее, чем мне. Меня не разрывает между истинностью и ненавистью. Мои чувства прямы, как рельсы. Однозначны. Односложны. Что творится в его голове — невозможно представить. Альфа, чувствующий свою истинную пару в преддверии гона, явление куда более пугающее. А тот факт, что запах Этана чётко отпечатался на коже Алана, служит прямым доказательством тому, что гон совсем близко. Быть может, моё присутствие рядом провоцирует сильнее, приближая природное явление, во время которого альфы похожи на буйнопомешанных пациентов психиатрических клиник, если не закинутся вовремя блокаторами. Статистика гласит, что именно в период гона альфы совершают большую часть преступлений сексуального характера. Глядя на Этана, я готов поверить статистике. У нашего поцелуя вкус крови. Не иллюзия — реальность. И поцелуй, и кровь. Этан не просто целует, вгрызается в нежную кожу, прокусывая, наслаждаясь вкусом, чуть ли не рыча от удовольствия. Хватка на запястье ослабевает. Меня вжимают в стену, не позволяя пошевелиться, не позволяя вырваться. Шарф, как ловушка. Этан может затянуть петлю сильнее. Он меня контролирует. Боюсь пошевелиться, чтобы не усугубить ситуацию. Кусает, лижет, снова кусает, снова лижет. Контраст боли и ласки. Пугает и заводит одновременно. Слышу, как Этан глухо, утробно рычит, проводя носом по моей шее. Животная часть сознания жаждет пометить истинную пару. Ей наплевать, что человеческая натура меня ненавидит. — Хочу тебя, — шепчет, покусывая кожу на шее. — Но?.. Усмехается. Зло. Глаза сужены. На деле ему совсем не смешно. В рыке, что доносится до слуха, угроза. — Столько времени прошло с тех пор, как старого козла закопали, а от тебя до сих пор им воняет. — А кем должно? — Мной, — с нескрываемой яростью выдыхает это мне в губы, сминая их. — А что ты для этого сделал? — вопрос-провокация, заданный спонтанно, но бьющий прямо в цель. Глухой стук. Удар кулаком в стену. Рядом с моей головой. Крошки штукатурки, падающие на пол. Уходит так же внезапно, как появился. Я остаюсь. Ладонь в крови. Стекло в крови. Бокал всё-таки сломан. Рана на ладони. Я и не заметил.