Однажды

Лучшее, что я могу сделать в сложившейся ситуации — затаиться и не высовываться лишний раз. Не провоцировать. Беру на вооружение этот вариант, с головой погружаюсь в редактирование чужого текста, езжу в университет. В издательстве не показываюсь. Уверен, меры предосторожности ни к чему. Этан наверняка в тот же вечер, оказавшись дома, закинулся приличным количеством блокаторов и больше не терял над собой контроль. Тем не менее, решаю перестраховаться. С небольшой вечеринки, организованной Лиамом, ухожу по-английски. Не прощаясь. Лишь скидываю сообщение. Без объяснений. Нет ни малейшего желания рассказывать о своих странных приключениях в коридорах чужого дома. О причинах, заставивших меня позорно сбежать. О том, почему мои губы окровавлены, и кто успел их так искусать, словно намеревался не поцеловать, а сожрать. Без соли и сахара. Целиком и полностью. Возможно, я ошибаюсь. Возможно, Этан не стал налегать на блокаторы, вместо этого позволил животным инстинктам вырваться наружу в полной мере. Покинув праздничное мероприятие, потащил Алана домой и на несколько дней сделал его пленником в постели. Оторвался по полной программе, искупав своего омегу в сперме. Я знаю, что такое гон. Не понаслышке. Хватило одного раза для того, чтобы понять, насколько меня напрягает подобное положение вещей, закупиться необходимыми лекарствами и принимать их каждый раз, как только появляются первые признаки. Не доводить до края, не позволять себе срываться, превращаясь в подобие человека, состоящего из голых инстинктов без капли разума. Меня накрыло впервые в шестнадцать лет. Я помню, как отчаянно тогда мне хотелось оказаться в руках своей истинной пары, как я стремился куда-то, не совсем понимая, куда; как рвал подушку зубами и пальцами, и перья летали по всей комнате. Помню, что папа приковал меня наручниками к кровати, и жёсткий браслет оставил кровавые следы на моей коже. Металлический лязг, вероятно, был слышен далеко за пределами нашего дома. Меня не могли удержать цепи. Меня тащило в неизвестном направлении. Думаю, к нему. Я не знал, где и когда отыщу его, но должен был незамедлительно отправиться на поиски, а не сидеть в четырёх стенах. Кажется, в конечном итоге, разорвал цепочку. Кажется, я даже сломал тогда дверь, проломив её в нескольких местах. Кажется, меня остановили, вколов лошадиную дозу снотворного. Но даже под действием седативных препаратов я всё равно жаждал отыскать его, оказаться рядом с тем, чьи зубы сомкнутся у меня на загривке, оставляя памятный след на всю жизнь. Проснувшись, помнил всё очень смутно, размыто, словно это и не со мной происходило. Тогда я впервые проникся словами нашего преподавателя биологии, заявлявшего, что течка и гон — самое мерзкое состояние в жизни каждого омеги и альфы. Время, когда каждый из них теряет человеческий облик, полностью поддаваясь инстинктам, перестаёт контролировать себя. Как следствие, совершает массу ошибок, о которых в дальнейшем сожалеет. Но не всегда бывает возможность — исправить то, что натворил. Выдержке Этана можно позавидовать. Да, в какой-то момент он сорвался, но начатое до конца не довёл. Не впечатал меня лицом в пол, не пометил, не затолкал в тёмную комнату, чтобы заявить свои права на тело истинной пары, вытрахав до звёзд перед глазами и сорванного голоса. Ранки на губах затягиваются быстро. Они бы заживали гораздо быстрее, если бы не моя дурацкая привычка — постоянно задевать зубами, сжимать сильнее. До тех пор, пока вновь не выступит кровь. Пока я не почувствую её вкус и не проведу языком по пострадавшему месту, слизывая. Воскрешая в памяти и без того яркие события. Усмехаюсь. Знаю, что он не испытал бы удовлетворения, сделав это со мной. Он бы разочаровался в себе. И возненавидел. Не только меня, но и себя. А это совсем не то, чего мне хочется. Я не из тех людей, что жаждут получить желаемое любой ценой. Это, пожалуй, неуважение к себе. В большей степени. Отдаваться, зная, что тебя не хотят по-настоящему, не осознают в полной мере, что творят. Разочаровываются, вспоминая, когда наступает время отката. А я и так сплошное разочарование для него, невероятно правильного и принципиального. Пальцы порхают по клавишам, меняя до неузнаваемости чужой текст. Из меня сомнительной ценности редактор. Проще переписать полностью самостоятельно, чем дорабатывать чужую идею, но я пытаюсь. Зная, сколько времени и сил Томмен потратил на создание своей истории, пытаюсь не нарушить правила, им установленные. Плаваю в море заместительных, ненужных уточнений, бесконечных повторов и пафосных монологов, перетекающих в бестолковые диалоги. Он считает себя голосом нынешнего поколения. Заблуждаться всегда приятно. Приятнее, чем думать, будто написал невнятное полотно текста, через которое продраться можно лишь на чистом упрямстве. Из принципа. Потираю переносицу. Глаза слезятся. Даже очки не спасают. Слишком долго. Слишком много. Глубокое погружение в текст. Попытка уйти из одной реальности в другую, чтобы не прокручивать в мыслях вновь и вновь события, от которых пересыхает в горле, а руки начинают непроизвольно подрагивать, словно меня мучает тяжёлое похмелье. От которых накрывает чувством вины. Голову не покидает весьма и весьма важный вопрос: почувствовал ли что-либо Алан? Понял ли, где и с кем пропадал его альфа? Уловил ли ноты моего природного аромата, осевшие на коже Этана? Или это я оказался настолько восприимчивым, что сразу почувствовал чужой запах? Преимущество истинной пары, моментально узнающей о неверности второй половины? Так много вопросов. Так мало ответов. * — Мистер Нивен? В последнее время в моей жизни слишком много разговоров начинается именно с этих слов. С этого вопроса. Закономерность. Традиция. Хорошая или плохая? Сложно сказать. Открываю глаза, несколько раз моргаю, пытаясь избавиться от ощущения песка под веками. Все мышцы затекли. Поза, в которой я уснул, крайне неудобная. Всё болит, потому как уснуть я умудрился не в кровати, а прямо на полу. Сидел рядом с кроватью, редактируя текст, а потом незаметно для самого себя провалился в сон. Ярко горит свет, бьющий по глазам. Его я тоже не выключил. Полное погружение в редактуру, нежелание отрываться от процесса. Фантастическая усталость, навалившаяся внезапно. Не физическая. Скорее, результат эмоционального истощения, а не чего-либо иного. Вновь незнакомый номер. Голос собеседника какой-то маслянистый. Не знаю, откуда такие ассоциации. Сами собой возникают в сознании. Ничего хорошего от разговора не жду. — Да. А вы? — Джонсон. Роберт Джонсон. Ага. Бонд. Джеймс Бонд. Имя ни о чём не говорит. Вообще ни о чём. Не думаю, что Джонсон сумеет удивить сильнее, чем Этан Эшберри. Не сумеет однозначно. Я не спал с его отцом. Его отец не писал обо мне заметки порнографического характера, восхваляющие красоту и постельные подвиги. В моей биографии только одна тёмная страница, о существовании которой мечтаю позабыть, но вопреки логике и здравому смыслу возвращаюсь вновь и вновь. — Сказал бы, что приятно, если бы понял, с кем разговариваю, но что-то не припоминаю, когда и при каких обстоятельствах нас свела судьба. — Мы не знакомы лично, но я много о вас слышал. Я не слышал о тебе. Кто ты такой, Джонсон, чёрт тебя побери? — Я представляю издательство... Понятно. С этого и надо было начинать, чтобы я не ломал голову и не озадачивался вопросом конфиденциальности информации. Звонки с незнакомых номеров меня всегда нервировали. А здесь, что ни день, то незнакомый номер. Параноик вроде меня непременно задумается: а не пора ли сменить номер телефона? У всех предложения, от которых невозможно отказаться. Что Этан с дневниками отца, что Джонсон с его издательством, которое жаждет переманить к себе перспективного автора. Он не озвучил пока причину своего звонка, но не сомневаюсь, что, выдвигая данное предположение, нахожусь близко к истине. Зачем ещё я могу понадобиться посторонним издателям? Явно не для того, чтобы дать мастер-класс представителям их авторского портфеля. — Хотите обсудить ваши условия при личной встрече? — Было бы замечательно, — тут же хватается за моё предложение Джонсон. — Тогда давайте обсудим. Сегодня же. Буду ждать вас в музее естественной истории. Не перепутайте с национальным историческим музеем. Кладу трубку, не дождавшись ответа. Будь я на месте Джонсона, ни на какую встречу не поехал бы. Покрутил пальцем у виска, подумал про себя, что этот писака чокнутый, сделал выводы, что ничего общего с ним лучше не иметь. И дел не вести. Но он наверняка этого не сделает. Поедет в музей, желая попасть на встречу с автором, заинтересовавшим его непосредственное начальство. Желание выслужиться перед руководством, привести им желанную персону. Попытается навешать лапши на уши и уверить в том, что после перехода к конкурентам я стану ещё популярнее, прогремлю на весь мир, увеличу тиражу и получу Нобелевскую премию в области литературы. Пообещает все блага мира, но при этом не станет лапать за коленки и слюнявить шею, как Дэвид когда-то. Не перепутал. Приехал туда, куда нужно. Позже, чем я, но не критично. Минут на десять, не больше. Голос и внешность Джонсона в моём сознании диссонируют. Голос у него молодой, яркий. Обманчивое впечатление, что окучивать эпатажного автора отправили юного энтузиаста, готового ради одобрения начальства свернуть горы. С горящим взглядом, таким же горящим сердцем и увлечённого идеей так, как могут быть увлечены лишь люди двух типов. Те, кто только начинают свой путь в профессии, а, значит, не успели выгореть. И те, кто до безумия эту самую профессию любят. Я делаю ставку на молодость и неопытность, но ошибаюсь. Джонсон больше похож на матёрую ищейку, способную вытаскивать из собеседников необходимую информацию в два счёта. Я не теряюсь в его присутствии, но уровень уверенности значительно снижается. Наш разговор не будет забавным, с таким особо не поиграешь. Но он не старый. Лет тридцать с небольшим. Вполне допустимая разница. Очередной альфа. Серьёзный, собранный, с пронизывающим до костей взглядом, с плотно сжатыми в тонкую линию губами. Не самый разговорчивый человек на свете. Носит очки в квадратной оправе. Укладку предпочитает классическую. Одет в строгий костюм, и даже галстук повязан идеально. Я бы предположил, что он из числа тех, кого на работу каждое утро собирает милый омега в белоснежном накрахмаленном переднике. Панкейки с кленовым сиропом на тарелке, прекрасно выглаженная рубашка, галстук, затянутый умелым движением, неоднократно отработанным и ставшим чем-то сродни рефлексу. Пожелание доброго дня, поцелуй на прощание. Что там говорят социологи? Те альфы, которых каждое утро, перед выходом на работу целуют супруги, успешнее своих одиноких коллег? Да, я бы предположил, но на пальце у него нет обручального кольца. Теория разбивается в пух и прах. Я не помню своего отца. Вернее, что-то есть, но очень и очень смутное. Все мои воспоминания о нём — сомнительной ценности коллаж, состоящий из обрывков и осколков. Краски размыты. Признаться, не хочу, чтобы они становились ярче. Психологический барьер. Помню, что отец поднимал на меня руку. Считал, что настоящего альфу стоит воспитывать, пуская в ход не только слова, но и кулаки, и ремень. Помню, однажды он переусердствовал и избил меня до крови. Именно после этого папа собрал вещи и ушёл, забрав меня. Незамедлительно подал на развод. Отец звонил, угрожал, требовал вернуться, но успеха не добился. Мы исчезли из его жизни, равно, как и он из нашей. Помимо отца, на формирование моего ущербного мировоззрения оказал влияние ещё один альфа — дед, человек злой, жестокий, авторитарный. Я боялся их обоих, обоих старался избегать всеми правдами и неправдами. Не звонил даже ради приличия деду, не спрашивал, как он, нужно ли ему что-то. Не пытался разыскать отца, потому что первой ассоциацией с ним становилась кровь на кулаке и адская вспышка боли, запечатлённая детским сознанием. И отец, и дед относились к одному типажу альф. Тому самому, перед которыми я всегда внутренне трясусь, словно осиновый лист. Это сильнее меня, ничего не могу с собой поделать. В Джонсоне угадываются отголоски подобного типажа, оттого внутри холодеет. С трудом сглатываю. Практически заставляю себя протянуть ему руку для рукопожатия. Прикосновение, как ни странно, достаточно мягкое и деликатное. Понимает, что таким образом вторгается в личное пространство? Хочет произвести хорошее впечатление и расположить к себе? Оба одеты в строгие костюмы, но выглядим по-разному. Он на своём месте. Я, словно маленький мальчик, решивший накинуть себе солидности и влезть в костюм отца. Не самое приятное ощущение. — Странный выбор места встречи, — замечает, разжимая ладонь. — Я — тоже? — Что? — Я странный? — Я этого не говорил, мистер Нивен. — Но подумали? Прищуривается, смотрит пристально. Пытается понять, кого ему подсунули. Что за рыбку жаждут поймать его руководители? Какого чёрта она вообще кому-то интересна, если у неё с головой огромные проблемы? Или как раз поэтому и вызывает повышенный интерес? Давно известно, что в наше время многие отчаянно полюбили фриков. Наблюдать за ними одно удовольствие. Никогда не знаешь, что они выкинут в следующий момент, с ними не соскучишься. — Нет, — отвечает, качая головой. Тон не меняется. Пристальные взгляды. Притворные эмоции. Попытки спрятаться за масками «для большинства». Играем в определённую игру. Изучаем друг друга. Прикидываем, кто вытащит из собеседника больше секретов в процессе разговора. — Тейт. — Что? — Называйте меня Тейт. Не люблю лишние формальности. — Хорошо... Тейт. Улыбаюсь одобрительно, словно поощряю за удачное начало. Молодец, у тебя обязательно получится найти ко мне подход, если будешь выполнять прихоти большие и маленькие. — Раз уж так получилось, что мы находимся на территории музея, может, стоит пройтись по экспозициям? Здесь немало залов, заслуживающих внимания. Бывали здесь когда-нибудь? — Нет. — В таком случае побуду вашим гидом, — улыбаюсь радушно, поднимаясь со скамейки. — Увлекаетесь историей? — поддерживает беседу Джонсон. — Интересуюсь немного. В школьные годы у меня были кое-какие успехи в этой области, но любовь к литературе пересилила. Беру на входе карту музея и уверенно направляюсь на второй уровень. Не лгу — мне действительно интересна история. В любом из её проявлений. Будь то события, связанные с человеческим обществом, либо эволюция животного мира, которую можно пронаблюдать в данном музее. Я бываю здесь не так часто, но время от времени заглядываю. Пребывание среди экспонатов дарит умиротворение. Музей поистине огромен, и за один день рассмотреть здесь всё просто нереально. Разве что пробежаться по всем уровням, просмотреть мельком, ни на чём не заостряя внимание. Иногда я делаю так, иногда целенаправленно выбираю какой-то определённый зал и провожу время там. Джонсон не из тех, кто скучает в музеях, считая их пережитком прошлого, предназначенным исключительно для развлечения стариков. Он живо интересуется экспонатами, внимательно слушает мои рассказы. Наш разговор из монолога быстро превращается в оживлённый диалог, интересный обоим. Что примечательно, обсуждаем мы динозавров и экспонаты в залах млекопитающих, а не условия моих контрактов. Актуального и того, что готово предложить издательство-конкурент. Иллюзия. Самообман. Как будто это и не деловой разговор в перспективе, а вылазка старых знакомых, решивших пройтись по музею. Сначала выставка, затем — прогулка в Центральном парке, обсуждение последних новостей из жизни, сплетни об общих знакомых, покупка приятелем сувениров для своих детей или племянников в магазинчике, расположенном при музее. Финальный аккорд — необременительная беседа за чашкой кофе или одним-двумя бокалами лёгкого вина в ресторанном дворике. И никакого напряжения, никаких загонов. Только приятное времяпровождение. Легко обмануться и забыться, если собеседник поддерживает твою игру. Джонсон, как ни странно, поддерживает, потому наше с ним общение протекает в позитивном русле и никакого напряжения не ощущается. Я почти забываю об ассоциациях, возникших в самом начале встречи, и о параллелях, которые проводил. Собеседник раскрывается с другой стороны. Никакого давления, никакой попытки уничтожить меня авторитетом, никакой демонстрации превосходства. Наш музейный вояж завершается спустя три часа. Разумеется, всё осмотреть мы не успели даже мельком. Но мы и не пытались. Выбирая между парком и кафе, останавливаюсь на втором варианте. Уверенно направляюсь в Большую галерею, расположенную на первом уровне. — Как относитесь к алкоголю? — интересуюсь, когда мы оказываемся за столиком. — Я на работе, — напоминает. — Кофе? — Пожалуй. Как многословно, с ума сойти. Словно это и не он только что живо поддерживал беседу. От радушия не осталось ни следа. Снова холодность, отстранённый тон. Максимальная сдержанность. Снова мысли об альфах моей семьи, которые сформировали моё мировоззрение и заставили опасаться тех, кто сильнее и авторитетнее. Не уважать, а именно бояться. Настолько, что поджилки дрожат, и внутри всё холодеет, покрываясь льдом. Американо. Идеальная крема. Бокал винью верде. Холодное стекло, столь же холодный напиток, множество пузырьков, лёгкая газация. В последнее время молодое португальское вино пользуется популярностью. Поддаюсь общей тенденции, заказываю, чтобы оценить самостоятельно. В кафе, где я когда-то работал, был приличный выбор зелёного вина, брали его постоянно, при этом отзывы, в большинстве, были положительными. Имею право попробовать. Джонсон на работе, я — нет. — Перейдём к делу? — предлагает. — Да, конечно, — киваю, поднося бокал к губам. Слегка их облизываю, прежде чем прикоснуться к кромке бокала. Отмечаю пристальный, изучающий взгляд, мелькающий за стёклами очков. Показалось? Или мой жест не остался незамеченным? Что ж, если так, то, похоже, мне везёт на издателей, которым не чужды подобные развлечения. Попытаться соблазнить его было бы забавно. Возможно, в процессе я сумел бы избавиться от неприятного чувства страха. Тот, кем ты управляешь, обычно страха не вызывает. Главное, не переходить черту, а она, увы, слишком тонка. И не заблуждаться о силе своего влияния на другого человека. Знать, что действительно управляешь им, а не ошибочно думать. Вероятно, совершаю ошибку, проходя по тонкой грани. Но я из тех, кто сначала делает, потом думает, из тех, к кому хорошие идеи приходят тогда, когда потребность в них отпадает окончательно. — Тейт, сколько вам платит нынешний издатель? Не откладывая в долгий ящик, сразу переходит к делу. — Коммерческая тайна. — И всё же? — По условиям контракта не имею права разглашать размеры своих гонораров, — произношу, покачивая бокал из стороны в сторону и наблюдая за солнечными бликами в стекле. — Но отмечу, что вознаграждение более чем достойное. — И вы всегда прилежно выполняете все условия контракта? — интересуется он, откидываясь на спинку стула. — По большей части. У меня очень тёплые отношения с людьми, некогда позволившими никому не известному графоману превратиться в читаемого автора. — Позволившими? — усмехается. Цепляется к формулировкам. Не знает правды о моём восхождении на литературный Олимп. О том, что дорога эта была усыпана не розами, а стеклянной крошкой. О том, что без вмешательства Дэвида Эшберри моя литературная карьера могла состояться раз в несколько менее успешно. Или не состояться вовсе. Газеты кричат, что я талант. Люди верят. Люди покупают. Читают. Хвалят, поддаваясь всеобщей волне поклонения. Массовая психология. Психология толпы. — Однажды они поверили в меня. Приняли на рассмотрение первую рукопись. Несмотря на многочисленные шероховатости, взяли её в печать. Вложились в продвижение. Они создали меня и мой образ с нуля. Не уверен, что мог бы стать тем, кем стал без их помощи. Произношу нейтральным тоном, стараясь не поддаваться эмоциям. Не вспоминать истинную историю. Дэвида, пленённого не текстом, а автором. Смазливым лицом, молодым телом, запахом, больше подходящим омеге, но почему-то доставшимся альфе. Не думать о том, что без продажи себя я — никто. Если бы не внешние данные и не место в постели издателя, не было бы сейчас Тейта Нивена, как автора бестселлеров. Был бы Тейт Нивен — «подай-принеси-убери столик», считающий чаевые и прикидывающий, что купить в следующем месяце: наушники, новые джинсы или новые кроссовки. Что, что, а штаны и обувь во время работы в сфере обслуживания убиваются с завидной частотой. — Считаете, вашего таланта не хватило бы для того, чтобы стать известным? — Талант в этом деле вообще не обязателен. — Неужели? — Хороший пиарщик превратит даже примитивный текст из диалогов в гениальнейшее творение современности. Дар убеждения. Понимаете? Улыбка не покидает его лица. Похоже, всё, что я говорю, кажется ему смешным. — На самом деле, ваши гонорары не являются секретом, — произносит, отставляя опустевшую чашку в сторону. — Готовы предложить в два раза больше? — Может быть. — Вы же понимаете, что я скажу в ответ? — Однозначный отказ? — предполагает он. — Да. — Не возьмёте время на раздумья? Отрицательно качаю головой, при этом не переставая сомневаться в своей адекватности. Жизнь дарит мне великолепную возможность — избавиться от общества Этана раз и навсегда. Разорвать контракт с его издательством. Быть может, окончательно сжечь мосты. Взять псевдоним, не возвращаться к старым историям, писать исключительно о новых персонажах. Очень своевременно, в тот период, когда мне это необходимо. За такое предложение нужно хвататься обеими руками, но я отказываюсь. Понимаю, что совершаю ошибку, тем не менее... — И всё же я надеюсь, что вы измените мнение, — произносит, неотрывно глядя мне в глаза. Кажется или нет? Нет. Его ладонь накрывает мою, чуть ощутимо сжимает. Тепло кожи. Прикосновение к запястью. Поглаживает мягкими движениями. Хочется рассмеяться ему в лицо. Слишком схожи эти истории. Путь Дэвида, по которому пытается пойти Джонсон, приведёт в никуда. Если прежде у меня были сомнения, теперь они развеиваются окончательно. Нет смысла запрыгивать из одной ловушки в другую. — Я — альфа, — зачем-то уточняю. — Я знаю. И то, что вы предпочитаете альф, знаю тоже. Уголок моих губ ползёт вверх. Хочется расхохотаться, но сдерживаю порыв. Интересный метод достижения цели. Как будто то, что я предпочитаю альф, даёт ему преимущество в проведении переговоров. Как будто я моментально брошусь ему на шею, стоит только ощутить прикосновение ладони и поймать заинтересованный взгляд. Проникнусь, пойду до конца, пересплю с ним, а потом решу пойти работать к любовнику. Ставка, обречённая на провал. Однажды я уже попробовал жить по этой схеме. Чувство вины продолжает преследовать меня до сих пор. Избавиться от ботинка — дело пары секунд. Тянусь, проводя носком по его ноге. Внимательно наблюдаю за реакцией. Ладонь не отдёргиваю, позволяя прикасаться к ней. Ощущаю, как хватка стала сильнее. Ступня поднимается выше. Колено, бедро, пах... Деликатно, без резких движений, но уверенно. Продолжая смотреть, кусая губы. Чудесно. Открытие, которого стоило ожидать. Предсказуемо, без сюрпризов. Ему нравятся мои действия. Член не в полной готовности, но постепенно отвердевает. Фантазии становятся всё ярче. Кожа становится горячее, и запах одеколона раскрывается на ней иначе, природный аромат остаётся для меня загадкой. Возможно, усиливается и он. Альфа, думающий о сексе, жёстком, бескомпромиссном, в котором нет никого слабее, а потому сдерживаться не обязательно. Альфа, мечтающий нагнуть и засадить по самые яйца. Альфа, который должен убеждать меня продать права на новую рукопись его издательству, похоже, скоро будет умолять совсем о другом. В своём желании он не становится чертовски агрессивным. Он становится почти беспомощным. Длинная скатерть скрывает от посторонних глаз происходящее. Никто не знает, не догадывается о том, что происходит за этим столиком. Я неспешно пью вино, продолжая свои игры. Джонсон... Сложно сказать, что он чувствует. Жалеет о том, что согласился на встречу с непредсказуемым созданием, или же доволен происходящим на сто процентов. Провожу языком по приоткрытым губам, ладонью — по шее. Чуть запрокидываю голову назад, прикрываю глаза. Мне собственные действия никакого удовлетворения не приносят, но я продолжаю массировать его член через несколько слоёв ткани. Он стремительно становится твёрдым, упирается в ширинку, причиняя дискомфорт. Наверное, больно. Расстегнуть — нет возможности. Приходится делать вид, будто всё в порядке, всё ровно так, как и должно быть. Ещё немного, и с губ Роберта Джонсона срывается глухой стон. Он как будто пробуждается, услышав себя со стороны, но прекратить не просит. Молчит, затем, чтобы сдержаться, кусает губы. Но взгляд максимально красноречивый, умоляющий о продолжении. Я довожу начатое до конца, убирая ступню только тогда, когда ощущаю, как под ней расползается влажное пятно. — Вы, оказывается, на одной волне со мной, — замечаю, отставляя пустой бокал и подзывая официанта. — Стоит рассчитывать на продолжение знакомства? Может, всё же не станете отвечать однозначным отказом? — Не думаю, — произношу, расплачиваясь и поднимаясь из-за стола. Почти добираюсь до выхода, когда меня настигает голос Джонсона. — Тейт, я позвоню вам.