Однажды

Горячо. Мокро. Тяжело. Больно. Четыре составляющие, соединив которые, можно понять, что представляет собой период гона. Говорят, пока эволюция толком не коснулась нашего общества, в период гона альфы перекидывались в звериную форму, брали след, безошибочно находя в многомиллионных городах аромат истинной пары, и шли на этот запах. Бежали, не замечая ничего вокруг, не видя никаких препятствий. Для них было делом принципа — настичь, покрыть, сжать зубы на холке, пуская кровь, оставляя свою метку. Чувствовать запах и вкус крови самого дорогого на свете человека, который после появления метки становился привязанным к тому, кто пустил зубы в ход. На память о тех временах остались лишь отдельные привычки и минимальные возможности. За последние лет этак пятьсот никто не слышал об альфах и омегах-перевёртышах, которые днём принимают человеческую форму, а под покровом ночи отращивают клыки и когти и покрываются шерстью. Дружно воют на луну, а потом, посчитав, что период серенад завершён и можно переходить непосредственно к делу, отчаянно спариваются до тех пор, пока силы не оставят их. В цивилизованном обществе на луну никто не воет, не становится волком, не гонит свою жертву по ночному городу, заставляя умирать от страха. Но менее сложным период гона всё равно не становится. Особенно, если ты совершишь ошибку, замотаешься, забудешь пополнить свои запасы блокаторов. Благополучно проебланишь момент наступления гона. В конце концов, будешь кататься по полу в своей квартире, воя от безысходности и мучаясь от эротических кошмаров, захватывающих твоё сознание. В таком состоянии невозможно что-то делать. Ни пить, ни есть, ни сочинять. Ни жить. Ты просто оголённый нерв, состоящий исключительно из инстинктов. Похож на больную бешенством собаку, рот которой наполняется слюной. Зубы чешутся, желая оставить глубокие следы на чужой коже, низ живота пылает огнём, и единственное, чего хочется до умопомрачения — присутствия поблизости истинной пары. Трахаться с ним, не замечая ничего и никого вокруг. Хочется до безумия, до дрожи, до воя, срывающегося с моих искусанных в кровь губ. Омеги любят жаловаться на то, что течка — это ад. Не спорю, он самый. Но гон ничем не лучше. Просто две стороны одной медали. Нет смысла спорить, кому в данной ситуации хуже. Кому больше не повезло с физиологией. Кого это выматывает сильнее. Плохо всем. Точка. Не знаю, как так получилось. Не знаю, в какой момент забыл о таблетках. Но факт остаётся фактом. Меня кошмарит гон. Я катаюсь по полу. Не узнавая свой голос с не очень ярко выраженной, но интересной, — по мнению окружающих, — хрипотцой, зову по имени того, кто никогда не появится на пороге этой квартиры. Только, если случится чудо, и я окажусь в параллельной вселенной. Но не в реальной жизни. Меня кроет почти сразу после того, как приезжаю из университета. Бросаю в прихожей портфель, направляюсь в гостиную, снимая шарф. Планирую дойти до душа, но останавливаюсь на середине пути. Внезапно ощущаю чертовскую слабость, от которой подкашиваются колени. Меня обдаёт волной жара, к щекам приливает кровь. И хотя я переживал подобное в полной мере лишь единожды, сразу понимаю, во что влип. Несколько часов мне будет плохо. Или очень плохо. Вероятно, второй вариант в приоритете. Чуть позже отпустит, и я смогу доползти до ноутбука. Заказать доставку блокаторов из ближайшей аптеки, принять их без промедления, но пока перед глазами всё плывёт, я практически ничего не вижу и не слышу. Зову его, царапаю ногтями пол, на периферии сознания — вспышки понимания происходящего. Я ломаю ногти, оставляю глубокие борозды на лакированном дереве. Что правда, то правда. Во время гона альфы становятся в разы сильнее, чем обычно. Им ведь первобытными инстинктами предписывается отыскать свою истинную пару, настичь её, покрыть, несмотря на то, согласна она с таким положением вещей или же протестует всем своим существом. Облизываю губы, ощущая знакомый привкус, вспоминаю, как его зубы оставляли ранки на тонкой коже. Вспоминаю, как его аромат оседал на мне, словно парфюмированная дымка, сотканная из феромонов, окутывая, подавляя волю к сопротивлению. Я неправильный альфа и не хочу ни на кого охотиться, не хочу сбивать с ног, крушить стены, оставляя вмятины от своих кулаков. Я просто хочу оказаться в руках Этана, утонуть в его аромате, отдаться ему и подставить шею под зубы. Вместо этого мечусь в бреду, представляя, как он окажется здесь, со мной. Тяжесть его тела, жар дыхания, грубость пальцев, сжимающихся на запястьях, фиксирующих, не позволяющих вырваться из захвата, требовательность губ, не крадущих, а забирающих причитающиеся им поцелуи. Но я один. И темнота поглощает меня. Отчаянный крик стихает. Сознание покидает. Нет больше размытых картинок. Лишь непроглядная чернота, в которой мне мерещится то, чего быть, по определению, не может. Кажется, будто я слышу, как открывается входная дверь, и чужие шаги, нарушающие тишину моей гостиной. Ощущаю запах, который ни с чем не спутать. Невесомость, когда сильные руки отрывают меня от пола, поднимая в воздух. Поцелуй. Не такой яростный, как в доме Джареда, но обжигающий. В мгновение ока выпивающий моё дыхание. Голос, шепчущий на ухо что-то о принадлежности. Мой. Как клеймо, которое я готов носить на коже. От этого альфы, несомненно, готов. * Ты горячий, как Инферно... Мне чудится его шёпот у самого уха. Лёгкие, невесомые прикосновения губ к мочке. Почти, как там, в кафе, когда он целовал Алана у меня на глазах. Чудятся его прикосновения. Кончики пальцев, скользящие по лицу, очерчивающие его контуры, повторяющие черты. Будто попытка запомнить — каково это. Мимолётная ласка ключиц. Пуговицы на рубашке, которые он расстёгивает медленно, с показной неохотой, словно сомневается в правильности совершаемых поступков. Пытается убедить себя в том, что это ошибка, предостерегает себя от неё. Но всё равно продолжает делать то, что делает. Никакие доводы разума не оказывают на него воздействия. Слишком сильной оказывается тяга между истинной парой, даже если она такая странная, как мы. Горячий, как Инферно. Ад. Мне и, правда, кажется, что в какой-то момент я очутился в аду. Воздух, окутывающий меня со всех сторон, раскалённый до предела. Он обжигает кожу, губы сухие и шершавые, кожа на них трескается и покрывается корочками, как во время болезни. Температура слишком высокая, и она не спадает ни на мгновение. Я мечусь по кровати, словно в бреду. Никогда, никогда, никогда больше не забуду о подавителях! В противном случае, двинуться крышей будет проще простого. Организм, долгое время не живший инстинктами, находящийся под медикаментозным контролем, теперь бьётся в агонии. Меня лихорадит. И только присутствие поблизости истинной пары не позволяет мне свихнуться окончательно. Он не бросается на меня, не срывает одежду, не раздирает её на клочки, хотя чувствую, что ему хочется это сделать. Потрясающая концентрация, завидное самообладание. Этан не позволяет себе сорваться, не стремится причинить мне боль и метить не торопится, хотя и это ему почти навязчивая идея. Я как будто нахожусь в его голове, тону в вязких, не слишком связанных между собой мыслях, теряюсь в них. Особенности связи между истинными парами. Реагируем друг на друга совсем не так, как обычно. Альфа, находящийся в гоне, не должен вызывать у другого альфы желания обладать и оставить метку на его коже. Альфа, находящийся в гоне, по определению — соперник. Он провоцирует агрессию, желание разделаться с ним. Как минимум, прогнать со своей территории, предварительно наглядно показав и доказав, кто здесь хозяин. Но... Я плавлюсь в его руках. Позволяю расстёгивать свою рубашку, не протестую, когда он запускает под неё руки, когда кончики пальцев проходят вдоль рёбер, поднимаясь выше, вновь опускаясь вниз, задерживаясь на поясе брюк. Этан смотрит на меня. Мне каким-то чудом удаётся сконцентрироваться, увидеть его перед собой чётко и ясно, цельно, а не разрозненно. Заметить задумчивое выражение лица, какую-то необъяснимую тоску в глазах. Морщинку на лбу, потому что Этан хмурится. Он не прижимает меня к постели, не вдавливает в неё. Упирается рукой в матрас, нависая надо мной, но не притираясь вплотную. Его тело тоже, будто в огне. Заражённый чужой лихорадкой, одурманенный, едва ли не оглушённый моими феромонами, которых сейчас просто море. В обычное время ни альфы, ни омеги не чувствуют собственного запаха. Окружающие — да, но для них самих собственный аромат — загадка. Однако я свой аромат знал с детства. И почти всегда ненавидел. Он и, правда, неправильно сладкий, нестандартный для альфы. Не приторный, в нём есть какая-то свежесть, но персики и флердоранж — не то, что должно подчёркивать сущность альфы. Во всех, без исключения, учебниках биологии пишут о том, что в основе запаха истинного альфы лежит сильный, ярко выраженный мускус. Всё остальное — мутация. Я — мутация, которая своим существованием сбивает с пути нормального альфу. Даже если всё происходит в моих снах, а не в реальности, я всё равно нахожу это неправильным. Тем не менее, не могу сопротивляться своим желаниям и чувствам. Не отталкиваю его, не напоминаю о существовании Алана, преданного, верного и безгранично любящего. Обнимаю его за шею, притягивая ближе, неотрывно смотрю в глаза, теряясь в них. — Он узнает, что мы были вместе, — выдыхаю первую осмысленную фразу. — Не сомневаюсь, — отвечает Этан, прикрывая глаза. Ведёт носом по моей щеке, вдыхая усилившийся аромат. Прижимается губами к виску, отчего я непроизвольно вздрагиваю. Слишком реалистичное ощущение, будто это происходит наяву, а не во сне. — Ты необыкновенно пахнешь, — произносит. — Неповторимо. Бесподобно. Зубы на шее. Там, где часто бьётся жилка. Словно приноравливается, но, в полной мере осознав возможные последствия, останавливается. Хочет совершить ошибку, но в последний момент одёргивает себя, не позволяя довести задуманное до финала. Медленно поворачиваю голову, чтобы вновь оказаться с ним лицом к лицу. Я не размыкаю губ. Не озвучиваю просьбу. Она без проблем прочитывается во взгляде. Не прошу, практически умоляю. Единственное, что мне нужно, быть сейчас рядом с ним. Ничто так не избавляет от боли и не спасает от побочек, как близость истинной пары. Он усмехается. Зло и бессильно одновременно. Тяжесть его тела исчезает. Наверное, я просто просыпаюсь. Сны ведь имеют обыкновение завершаться обломами, на самом интересном месте. Отмечаю движение рук, вижу знакомую упаковку. Подавители. Те самые, которыми я пользуюсь со школьных времён. Он забрасывает таблетку в рот, чтобы в следующий момент склониться ко мне и поцеловать. Не так, как в момент его собственного гона. Не кусая, не причиняя боль, не превращая мои губы в кровоточащую рану. Слишком деликатно, бережно, нежно. С неведомой, пугающей из-за своей непривычности заботой. Вместе с поцелуем передаёт мне таблетку. Горько-сладкий вкус на языке. Горечь и сладость, соединённые воедино. Восхитительное определение для того, чтобы охарактеризовать его близость. — Сладких снов, мистер Нивен, — выдыхает, отрываясь от моих губ. Удаляется. Кажется, где-то хлопает дверь. Последнее, что помню, прежде чем глаза закрываются, а сознание меркнет вновь, второй раз за столь непродолжительный отрезок времени. Растворяется пространство вокруг. Горячка сходит на нет, отпускает постепенно. Мысли из лихорадочных становятся более или менее упорядоченными, меня больше не несёт куда-то, не хочется сорваться с места и лететь за три девять земель на поиски истинной пары. Удивительно лишь то, что запах моего истинного никуда не исчезает. По-прежнему витает в воздухе в огромной концентрации, дразнит рецепторы, оседает на коже, проникает под неё. Видимо, я настолько хочу, чтобы это было правдой, что память в точности воспроизводит аромат, а фантазия способствует тому, что меня посещают странные видения. Мерещится то, чего быть не может, потому что быть не может никогда. Мы знакомы всего ничего, но я более чем на сто процентов уверен, что по собственному желанию Этан Эшберри никогда не переступит порог этого дома. Не настолько он выжил из ума, чтобы, будучи в добром здравии, добровольно марать себя и свою репутацию общением с грязной шлюхой своего отца. Вряд ли его мнение изменилось. Вряд ли он считает меня кем-то иным. Значит, нам, увы, не по пути. * Подавители быстро ставят меня на ноги. Буквально через несколько часов я могу более-менее нормально соображать. Передвигаюсь не по стенке и не чувствую себя воплощением животных инстинктов. Сон приносит облегчение. Осознание, что за это время никто не вломился ко мне в квартиру, радует вдвойне. Накануне я был не в том состоянии, когда проявляешь осторожность, просчитывая возможные последствия на несколько шагов вперёд. Не удивляюсь, поняв, что забыл закрыть дверь. Вчера мне было не до этого. Долго стою под холодным, если не сказать ледяным, душем. Завариваю чай с ягодами. Кутаюсь в халат. Принимаю ещё одну порцию лекарства. На всякий случай, чтобы перестраховаться. Отменяю все запланированные встречи, ссылаясь на плохое самочувствие. И не сказать, что обманываю собеседников. Мне действительно не слишком хорошо. Несравнимо лучше, чем вчера, но усугублять ситуацию не стоит. В университете занятий, благо, нет, потому могу позволить себе пролежать пару дней овощем. Проспать их с чистой совестью и не думать ни о чём. В первую очередь, о своих нелепых снах, слишком ярких, соответственно, незабываемых. Ощупываю мочки ушей, потираю шею там, где касались его губы, рассматриваю запястья — на них тоже оставались следы невесомых поцелуев, если мне не изменяет память. Пытаясь понять, сон это был или явь, склоняюсь в сторону первого варианта. Ничто в квартире не напоминает о присутствии постороннего человека. Нет здесь запаха истинной пары, хотя, по идее, им должно было пропитаться насквозь всё пространство. Как минимум, постельное бельё, раз уж большая часть моих воспоминаний-снов связана с постелью, в которую меня бережно уложили, накормили подавителями и благородно исчезли, не воспользовавшись доступным телом. Но запаха нет, есть лишь упаковка лекарств, лежащая на тумбочке, рядом с кроватью. Взявшаяся непонятно откуда. Точно помню, что у меня они закончились... Но факт их наличия заставляет усомниться в этом. Возможно, не весь запас подошёл к концу. Может, я вспомнил в какой-то момент, где они лежат, принял и благополучно уснул. А фантазия разыгралась, выдавая желаемое за действительное. Да, скорее всего, именно так всё и было. Логично. Разумная теория без провисаний. Какое-то время бездумно копаюсь с файлами Томмена. Без особого успеха. Когда в голове каша, не стоит рассчитывать на то, что процесс редактирования пойдёт, как по маслу. Так и не дав сочинению ума, закрываю ноутбук, отключаю звуки оповещений в мессенджерах и засыпаю. Слишком много стресса в последнее время. Перепад эмоций, своеобразные качели, к которым мой организм оказался не готов. * Следующее пробуждение на совести Рэймонда. Мой литературный агент не смотрит на часы, звонит с утра пораньше, уверенный в том, что я следую его примеру. Просыпаюсь с первыми лучами солнца, принимаюсь за работу, и к тому времени, когда из постелей выползают все нормальные люди, а не чокнутые трудоголики-энтузиасты, уже вовсю цвету и пахну. Будто майская роза. Рэй, — омега тридцати с небольшим лет, — заботится обо мне, как папочка. Лучше, чем папочка. Он не пытается сломать мою природу, не наряжает в сомнительные тряпки, не заставляет называться чужим именем. Нет. Он действительно окружает меня вниманием, хочет, чтобы всё у меня было хорошо, заботится о том, чтобы я не забывал ни об одном важном литературном событии в своей жизни. О том, чтобы не опаздывал, хотя, я как раз не имею такой дурацкой привычки. Моя проблема не в том, что я долго собираюсь и не умею вовремя выходить из дома. Моя проблема в том, что я избирательный топографический кретин. Если мне скажут, что нужно пойти налево, обязательно сверну направо. И так всегда. Потом, конечно, ошибку свою осознаю, сверну на правильный путь, но время будет потрачено впустую. — Радость моя, надеюсь, ты проснулся? — голос у него низкий, бархатный, немного рокочущий, не слишком типичный для омеги. — Увы. — Что так? Какая мразь успела испортить тебе настроение с утра пораньше? — Есть одна, — сообщаю, свешиваясь с кровати и отмечая полное отсутствие головокружения. Подавители — великая вещь. Если бы не эти волшебные таблетки, альфам и омегам пришлось бы несладко. Благо, в своё время кто-то озадачился данным вопросом и отыскал решение проблемы. Его имя оказалось стёртым из истории, а вклад — поистине неоценимым. — И кто же это? — Физиология, — говорю, усмехаясь и запуская ладонь в волосы. — У меня гон. — Бедняжка, — притворно выдыхает Рэй. — Сочувствую твоей беде, но, надеюсь, ты сделаешь правильный выбор, не будешь нарочно отталкивать своих читателей и прибудешь на встречу с ними? То ли вопрос, то ли утверждение. Его интонации сложно интерпретировать однозначно. Он человек-загадка, понять которую дано не каждому. — Встречу? — повторяю эхом. — Ты забыл, — констатирует он очевидное. — Вообще-то, дорогуша, у нас сегодня важное событие. Ежегодная книжная ярмарка, которую ты, золотко, открываешь своим вдохновенным выступлением. И ты не можешь сорвать это выступление, потому что ради тебя уже собралась толпа. А к моменту официального открытия их будет ещё больше. Имей совесть и приезжай, иначе Эшберри-младший придёт в ярость. И отымеет меня, а мне бы этого совсем не хотелось. — У него есть жених. Ты ему и даром не нужен. — В другом смысле отымеет, — ворчит Рэймонд. — Не придуривайся. Прекрасно понимаешь, о чём я. Будешь вовремя? — Буду. — Люблю тебя, солнце, — заключает и обрывает вызов. Да. Своевременное напоминание. О чём я действительно успел благополучно позабыть, так это о выставке, на которой буду одним из главных спикеров, представляющих наш издательский дом. Топовые авторы, руководитель издательства, несколько редакторов. Насыщенная программа, открывать которую предстоит мне. А я, конечно, ничего не подготовил. Нет ни единого наброска вдохновенной речи, ни примерного плана поведения на публике. На самом деле, я ненавижу эту публичность. Для меня было бы счастьем — сидеть в четырёх стенах, сочинять истории и не сталкиваться лицом к лицу с читателями в реальной жизни. Несмотря на преподавательскую деятельность, которую многие мои знакомые считают не менее успешной, чем творческую, могу сказать о себе лишь одно: я фантастически зажат. Работать с аудиторией для меня — проблема. Могу это сделать, но переступать через себя приходится, а процесс невероятно изматывает. Но издательство решило так. Кто я, чтобы перечить им и ставить какие-то условия? Моя задача выполнять то, что они скажут. И становиться собой после того, как занавес опустится, и спектакль будет отыгран полностью. Времени на сборы уходит немного. В моём шкафу всегда наготове несколько идеально выглаженных рубашек. Несколько костюмов под настроение. Коллекция шарфов, чтобы прикрывать уязвимое горло, на котором вечно жаждут сомкнуться чьи-то руки. Небрежно уложить волосы, надеть очки, поехать туда, где уже ждут. Попытаться забыть обо всех переживаниях, дать публике то, чего она ждёт. Прекрасного, чуть печального творца современного искусства, готового ответить на все вопросы и поделиться своими планами на будущее. Людей много, вопросов много. У меня пересыхает во рту, я несколько раз тянусь к бутылке с водой. Вдохновенно лгу о том, в каком активном процессе создание нового романа, дарю своим читателям притворные улыбки, получая взамен вполне реальные цветы и сувениры. Их тоже много, как и книг, которые мне подсовывают со всех сторон, предлагая подписать. Когда твой литературный путь только начинается, и ты получаешь первый тираж в какие-то жалкие три тысячи экземпляров, кажется, что это огромное количество книг. Когда переходишь на другие цифры, начиная от десяти и заканчивая бесконечностью, представление об огромных тиражах меняется. Когда понимаешь, что эти тиражи раскупаются, и издательство выпускает допы, поскольку спрос, по-прежнему, велик, сложно удержаться от звёздной болезни. Когда ты видишь перед собой сотни этих книг, — в чьих-то руках новые издания, в чьих-то потёртые и замусоленные до дыр, — ощущения просто нереальные. Осознание, что твои герои живут не только для тебя, невероятно. Люди их любят, ненавидят, находят что-то общее, сопереживают... Это дорогого стоит. Это опьяняет и порождает внутри нечто, схожее с эйфорией. Не зря ведь говорят, что писательство тоже наркотик. В конце выступления у меня болит запястье, я почти не шевелю им. Не помню, когда в последнее время настолько долго писал от руки. Привык к клавишам, но автографы на клавиатуре не настучишь, потому приходится подписывать открытки, книги, фотографии в журналах, публикующих интервью. И улыбаться. Всегда неизменно улыбаться. Когда моё время заканчивается, и место занимает новый оратор, чувствую себя неживым. Рад замене. Рад тому, что акценты смещаются на другого медийного персонажа, с радостью принимающего эстафету. Спешу раствориться в толпе, потерявшись окончательно. Не хочу больше ни с кем разговаривать. С журналистами уже пообщался, с поклонниками — тоже. Настало время тишины. Мне почти удаётся реализовать задумку и уехать незамеченным, когда в мои планы вмешиваются, вероломно ломая всю идиллию. Рэймонд собственной персоной. Вырастает у меня на пути, словно из-под земли, сверкает огромными светло-голубыми глазищами. — Не так быстро, радость моя, — произносит, хватая за запястье. — Я хочу домой. Мне нужно писать... Усмехается. Не верит. — Много написал уже? Дашь почитать, а то сотню лет ничего твоего в глаза не видел. — Не преувеличивай, всего год и несколько месяцев... В отведённые сроки я уложусь. — На вопрос не ответил. Написал много? Есть, где развернуться? — Нет. — А синопсис хотя бы? — Его тоже нет. — Прекрасно. — Ты меня ради этого остановил? Чтобы отчитать, как ребёнка? Знаю я про рукопись. Она будет. Не сегодня, не завтра, но будет. В скором времени. — Нет. Рукопись не при чём. — Тогда?.. — С тобой мистер Эшберри-младший жаждет увидеться. — Зачем? — Поговорить хочет. — О чём? — Мне-то откуда знать? — пожимает плечами Рэймонд, но тут же хитро прищуривается и смотрит на меня с подозрением. — Погоди-ка! Только не говори, что ты его боишься, а потому всеми способами избегаешь личных встреч? — Не скажу. Просто не думаю, что у нас много тем для разговоров. Книги мы уже обсуждали, мои планы — тоже, а потому... — Я всё равно не позволю тебе уехать, не поговорив с ним, — сообщает Рэй. — Потому не упрямься, деточка. Идём со мной. Не хочу. Правда. Не хочу совершенно. Не считаю, что нам с Этаном есть, о чём разговаривать. Не думаю, что смогу спокойно смотреть на него после тех до дрожи реалистичных снов, в которых он проявлял себя, как живое воплощение заботы и милоты, направленной в мою сторону. Не думаю, что он сможет спокойно смотреть на меня после того, что произошло на территории дома Джареда. Хм... Подозрения моментально закрадываются в голову, логическая цепочка выстраивается в мгновение ока. Вот она, тема, которая может волновать Этана Эшберри. Он помнит о своей слабости, допущенной в момент помутнения рассудка. Помнит о ней не только он, но и второй участник событий, который знает не понаслышке Алана Бишопа. Значит, может по доброте душевной растрепать об этой ситуации Алану. Вряд ли Этан допустит такое. Вероятно, об этом и планирует сообщить мне в приватном разговоре. Предостеречь от совершения опрометчивых поступков. Посоветовать — не лезть в отношения, в которых я — третий лишний, без перспектив продвижения. Покидаем стоянку. Поднимаемся в лифте. В молчании. Я смотрю перед собой. Рэй разглядывает ногти с первоклассным маникюром. Изображает повышенный интерес к работе своего мастера. Так и хочется спросить, чего же он там не видел, раз так внимательно изучает. Стараюсь удержаться от едких комментариев. Чувствую себя осуждённым в средневековье, которого приговорили к смерти и ведут на эшафот. Осталось немного. Место встречи — какой-то безликий кабинет, без опознавательных признаков. Невзрачный закуток, в который меня чуть ли не насильно впихивают, а потом, раскланявшись и получив порцию благодарностей, удаляются. Мы с Этаном остаёмся наедине, и это не просто обмен взглядами. Это противостояние. Борьба. Искры. Молнии, сверкающие между нами. Ощущаю в теле отголоски недавнего гормонального взрыва. Рядом с Этаном подавители действуют очень хреново, потому что по крови почти моментально разносится ненужное, неуместное, какое-то до странности колкое возбуждение. Мне хочется оттолкнуть Этана к стене, сжать кулаки на вороте его пиджака, прижаться к губам и громко, пошло, мокро поцеловать. Повторить не единожды. Но я стою, молчу. В точности, как он. — Разговор срочный или его можно перенести? Я спешу. — Спешите, мистер Нивен? — повторяет; в голосе недоверие — сомневается в правдивости сказанного. — Очень. Качает головой, отводя взгляд. Тянется к букету, который я замечаю только сейчас. Никакой индивидуальности. Следование традициям дома Эшберри. Повторение отцовских поступков. Копирование их. Намеренное или случайное? Не столь важно. Главное, что внутри меня всё холодеет. Ненавижу такие сюрпризы. Чёрные розы, как ассоциация со мной, вечно упакованным в чёрные вещи. Множество крупных бутонов, только-только начинающих распускаться. — Примите скромный дар? — интересуется, не скрывая иронии. — В честь чего? — Наше издательство бесконечно радо сотрудничеству с вами, и от лица всех... — Заканчивай клоунаду, — говорю устало, ненадолго сжимая переносицу пальцами. — Наши отношения и так напоминают блядский цирк. А ты это ощущение только подстёгиваешь. Забываюсь. Перестаю напирать на «мистеров», проявлять должное уважение. Ты. И точка. — Я знаю, что тебя пытались перекупить, — произносит он. Молчу. Не подтверждаю. Не опровергаю. Знает. Окей. Хорошо, что знает. Значит, сеть осведомителей неплохо работает, доносит необходимую информацию в срок. Ничего из виду не упускает. С Джонсоном мы пересекаемся и на книжной выставке. Невозмутимость, как доминирующая черта. Холодная, отстранённая улыбка. Знакомые очки. Он не приветствует меня на словах, но дарит улыбку. Одну, мимолётную. Чуть теплее тех, что адресованы всем остальным. Но не подходит, разговор завести не пытается. Не кричит на каждом углу о знакомстве со мной. И о том, как познакомились моя ступня и его член. — Как видишь, им это не удалось, — говорю, присаживаясь на край стола. Он всё ещё держит букет в руках, не отдавая мне. — Будь я на твоём месте, я бы принял предложение. Тихий смешок. Улыбка, расчерчивающая моё лицо. — Да, я бы тоже. — Оказавшись на моём месте? — Нет. Будь я на месте самого себя, я бы тоже принял предложение Джонсона. Не знаю, почему остался. Может, просто помутнение рассудка было. Или недостаточно умён для того, чтобы подыскивать более выгодные условия. — В любом случае, я хотел бы поблагодарить... — Принимается. Перебиваю. Никакого воспитания. Сплошное хамство. Неприкрытое. Яркое. Не тяну руки к цветам. Жду, когда он сам передаст их мне в руки. Или положит к моим ногам. Второй вариант импонирует больше. Киношный такой. Поистине голливудский. — Кажется, начинаю понимать, что мой отец в тебе находил. Ему нравилось, когда его осаживали. Это порождало азарт. — Не надо. Лучше оставайся в счастливом неведении, — замечаю, принимая букет из рук Этана, прижимая к груди, зарываясь носом в ворох чёрных лепестков с тягучим, медовым ароматом, от которого даже на языке сладость растекается. — Тейт. Моё имя, звучащее из его уст — оружие массового поражения. Не хочу, чтобы он звал меня. Вместе с тем, хочу, чтобы повторил десятки, сотни, тысячи раз. Говори, говори, говори же. Не останавливайся. Шепчи, кричи, стони. Но не прекращай обращаться ко мне. Никогда. — Да, мистер Эшберри-младший? — с долей иронии; ненужная насмешка, всего лишь младший, жалкая копия на фоне великого оригинала. — Спасибо. — За что? За неподписанный с Джонсоном контракт? — Не только. — Тогда за что? — За случай в доме Джареда. Ты знаешь... Стоило тебе поманить, позвать меня обратно, я бы не ушёл. Я бы остался с тобой. — И? — Мы бы трахнулись, Нивен. Ты же сам прекрасно всё понимаешь. Знаю. Конечно же, знаю. Как и то, что не хочу становиться его любовником тогда, когда бал правят гормоны, а осознание ситуации спит глубоким сном. Как знаю и то, что бешено хочу его в любое время дня и ночи, в любом состоянии. Мечтаю, чтобы он хотел меня так же сильно не только в период гона. Всегда. Чтобы взгляд его был таким, как тогда. Полным обожания. Полным страсти и желания обладать определённым человеком — своей истинной парой. — Не благодари, — хмыкаю, соскальзывая со стола и приближаясь к нему. — Я уехал тогда, но могу остаться сейчас. Напомнить, что там было. И ты уже не спишешь это на помутнение рассудка. Ты запомнишь. Всё. От и до. В деталях. Последние слова прямо ему в губы. С горячим дыханием. Ладонь всё же сжимает лацкан. Вторая забирается под пиджак. Упирается в грудь, осторожно скользит, поглаживая. Тонкая хлопковая ткань, а под ней горячая, словно огнём пылающая кожа. Майки под рубашкой нет; замечаю, как отвердевшие соски слегка натягивают ткань. Ощущение знакомое. Словно я уже прикасался. Словно... Был он всего лишь моим видением, или же действительно приезжал ко мне домой? Но... Если да, то как это возможно? Захват. Давление. Большой и указательный пальцы на подбородке. Лёгкая боль. Запрокинутая голова. Исчезновение захвата. Ладонь на щеке. Ладонь в волосах. Рык бессильной злобы. — Сучёныш. — Меня. Зовут. Тейт, — размеренно, с паузой после каждого слова. — Просто. Тейт. Запечатываю своё имя между нашими губами. Выдыхаю, словно дым, ему в рот. Прижимаю. Прижимаюсь. Чувствую, как крепнет хватка. Пальцы сжимают волосы почти до боли. Делаю ставку на то, что он меня оттащит от себя. Отчитает. Оскорбит. Но он делает всё ровно наоборот. Притискивает, вдавливает в себя, позволяя почувствовать собственную эрекцию. Да, я под действием подавителя, но всё ещё в гоне. И феромоны разлетаются по комнате со скоростью света. Истинная пара не может не чувствовать. Для неё они — верная смерть. Я для него, как омега в течке, разве что задница не хлюпает, и смазка не заливает всё вокруг. А так... Эффект во многом схож. Снова прикасается без сдержанности, оставляя отметины, если не на загривке, то хотя бы на губах. Жадно кусает, так же жадно обсасывает мягкие губы. Трахает языком мой рот, лижет, скользит самым кончиком по нёбу, ласкает мой язык, прижимая всё теснее. Ладони стремительно перемещаются на ягодицы, сжимая их, приноравливаясь. Подозреваю, представляет, как разводит их в стороны и, не заморачиваясь на подготовку, входит в меня. Быстро, стремительно, без нежностей вдалбливается в тело, созданное для него природой. Именно для него. На периферии сознания звучит приглушённый, жалобный стон, и я понимаю, что принадлежит он мне. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. После сладости всегда появляется горечь, и пусть её будет меньше. Лучше остановиться сейчас. Незамедлительно. Сильнее упираюсь рукой ему в грудь. Освобождаюсь от захвата. Прихватив букет, удаляюсь. Ничего не объясняя, ничего не говоря. Лишь ненадолго притормаживая на пороге кабинета и посылая ничего не понимающему визави воздушный поцелуй. — Доброго дня, мистер Эшберри-младший. — Сучёныш, — шипение в ответ.