Однажды

Ха-ни. Не тот, который мистер Бишоп. А тот, который собака. Мелкое, слегка сутулое, меховое существо с шерстью грязно-рыжего цвета. Он не дворняжка. Породистый, — Аксель несколько раз за долгие годы знакомства называет породу своей собаки, но я никак не могу запомнить, — с родословной на миллион страниц. С премерзким, как утверждает Аксель, характером. Во многом это правда. Первое время Хани при встрече облаивал меня и пытался укусить. Но эта мерзость и нетерпимость распространяется лишь на незнакомцев. Сейчас Хани ластится и подставляет мокрый нос, позволяет гладить себя. Вроде как доверяет, не воспринимает, как потенциальную угрозу. Говорят, собаки во многом похожи на своих хозяев. Аксель не мелкий, но тоже немного сутулится при ходьбе. Он высокий и худой. Темноволосый. Не слишком сдержанный. Так же, как и Хани, любит лаять по поводу и без. Признаю это несмотря на то, что к Акселю отношусь прекрасно. Именно у меня с ним не было никаких разногласий, никаких неразрешимых противоречий. Как-то так сложилось, что пока другие считали его амбициозным гондоном, нарывающимся на конфликты, и вступали в ответную полемику, я сохранял нейтралитет. И слушал заверения о том, насколько приятно со мной общаться. Редкое, к слову, мнение. Во время работы в общепите, я не отличался приятным характером. Не плевал посетителям в кофе и не желал им отравиться блюдами, но иногда действительно хотел, чтобы место моей прежней работы сгорело в адском огне. Далеко не все гости были адекватными, далеко не все они были готовы решать спорные ситуации мирными способами. Времени, проведённому там, идеально подходит характеристика «сокрушительный удар по ментальному здоровью». Оно у меня тогда и, правда, изрядно подорвалось, едва не приведя к нервному срыву. Какой-то период времени я жил на успокоительных, принимая их утром, в обед и вечером. Но не скажу, что они помогали. Ещё один довод в пользу того, что медикаментозное лечение не всегда необходимо. Одинаково раздражённым я был и без таблеток, и с ними. Просто при приёме лекарств на меня наваливалась апатия, но раздражительность и тревожность никуда не исчезали. Как были со мной, так и остались. Испарились без следа только после того, как я уволился окончательно и бесповоротно. Литературный успех способствовал скорейшему принятию решения и побегу из ресторанной преисподней. Хани бежит по дорожке, перебирая мелкими лапами. Крутит головой по сторонам. Молчит. Стоит ему обратить внимание в сторону другой собаки и попытаться залаять, поводок в руках Акселя моментально натягивается. Мы случайно пересекаемся на территории Центрального парка. Я просто наслаждаюсь хорошей погодой. Аксель возвращается из какой-то поездки. Не уточняет откуда именно, отделываясь общими словами о том, что у него были дела в этом районе города, а я не лезу под кожу с расспросами, удовлетворяясь коротким ответом. Обсуждаем события наших жизней, имевшие место после совместной вылазки в бар. Не рассказываю Акселю о появлении моей истинной пары. Единственная тема, которой не желаю касаться вообще. Аксель тоже не расписывает в красках события своей личной жизни, но я узнаю, что он теперь живёт не один, а с каким-то омегой, которого расписывает с придыханием, называя едва ли не главным человеком в своей жизни. Когда последние сплетни заканчиваются, наш разговор плавно перетекает на тему обсуждения родителей. Для Акселя тема больная. Для меня — тоже. По разным причинам. Его отец умер рано, когда Аксель был ещё ребёнком. Отца он, по сути, почти не помнит. Папу он потерял несколько лет назад. Врачебная ошибка, неверно поставленный диагноз, неправильное лечение. Закономерный итог. Операция не помогла. Спустя несколько дней после неё, папа Акселя умер. Это были два месяца ада в его жизни. После смерти папы он похудел почти на десять килограмм. И без того худой, стал напоминать щепку — про таких людей принято говорить «кожа да кости». Пил практически без остановки и стал курить раза в три больше, чем обычно, хотя и без того часто тянулся к сигаретам. О своих родителях он вспоминает с бескрайней теплотой, а потому мои бесконечные дрязги с представителями старшего поколения для него — тёмный лес. Мы словно говорим на разных языках, а не на одном. Возможно, в какой-то мере так и есть. Мы действительно разговариваем на разных языках, просто маскируем их под американский английский. — Не, Тейт, папа — это святое, — уверенно произносит он. — Папу надо ценить и беречь. Он у тебя один и другого никогда не будет. Вот уж действительно. Другого такого поискать. Не факт, что найдёшь. Вступать в полемику мне совсем не хочется, поэтому послушно киваю, соглашаясь с каждым словом. Но в мыслях частично его заявления опровергаю, потому как знаю наверняка: от святости мой папа максимально далёк. А наши с ним отношения — это история больной любви, тотального контроля и зашкаливающей, запредельной токсичности, год за годом отравляющей мою жизнь, несмотря на то что я давным-давно живу отдельно. И пытаюсь доказать независимость, которую во мне активно давят, желая сравнять несовершенное дитя, принесшее лишь разочарование, с землёй. * Мой папа тот ещё токсик. Говорю ему об этом каждый раз, когда мы сталкиваемся в словесной перепалке. Нечто подобное случается с завидной периодичностью — примерно раз в месяц. Я прошу забыть мой номер, больше никогда не звонить и не выматывать мои нервы, а в ответ получаю проклятия, обвинения и заверения в том, что в этом мире есть только один человек, которому на меня не наплевать. Который заботится обо мне день и ночь, который желает мне лишь счастья и потому даёт верные советы. К которым я, тварь неблагодарная, прислушиваться не желаю. Несложно догадаться, что под этим благодетелем папа подразумевает себя. Именно он постоянно вбивает мне в голову мысль о том, что я, сам по себе, ничтожество, не заслуживающее доброго слова в свой адрес. Без него. Без его поддержки. Без его любви. Странные отношения и не менее странные чувства. Я люблю его. Не могу сказать обратное, но в определённые моменты жизни просто ненавижу. Иногда мне хочется закинуть его номер в чёрный список и больше никогда не доставать оттуда, но этого я тоже не могу сделать. Мой папа — грёбанный манипулятор, неоднократно доказавший это, но он растил меня в одиночестве. И не стал держаться за отца, когда тот распустил руки. Моментально подал на развод и отказался брать время на раздумья. Есть немало вещей и событий, за которые я ему благодарен, но есть и те, за которые хотелось бы неоднократно послать папеньку в грубой форме. Периодически я это делаю, но потом мы снова начинаем общаться. Если мы не в состоянии найти общий язык во время телефонных разговоров, то с живым общением всё ещё сложнее. Разговоры тет-а-тет действуют на нас убийственно. Помню, эта тенденция тянется с давних пор, когда я был ещё маленьким. Нам не стоило появляться вместе на людях, потому как эти вылазки каждый раз заканчивались грандиозным скандалом и моей истерикой. С течением времени ничего не изменилось. Нейтан Сейфери — фамилию отца папа никогда на себя не примерял — способен довести меня до белого каления за считанные секунды. А вот восстанавливать уничтоженное равновесие приходится долго и муторно. Тем не менее, совсем отказать ему во встречах я не могу. Каждый раз лелею глупую надежду на то, что всё обойдётся и пройдёт по сценарию, отличному от привычной мерзости. Каждый раз обжигаюсь на этом, зарекаюсь найти сотни отговорок, чтобы встреча не состоялась. Всё равно приезжаю или прихожу. Нейтан хочет в театр, и я покупаю билеты за несколько месяцев до запланированного мероприятия. Утешаю себя тем, что времени много, и за этот период я успею настроиться на лучшее. Время пролетает стремительно, и вот я уже стою перед зеркалом, примеряя выходной костюм. Провожу рукой по полоскам на шарфе. Смотрю на них, будто загипнотизированный. Пытаюсь ухватиться мыслями за что-то стороннее, чтобы не думать о потенциально омерзительном вечере. Другими вечера с родителем у нас не бывают. Выглядит папа, как всегда, обворожительно и безупречно. Для своих лет он очень хорошо сохранился. Не прибегая к услугам косметологов и пластических хирургов, создающих армию клонов, умудряется выглядеть лет на десять, а то и пятнадцать моложе своего возраста. Думаю, если посмотреть на нас со стороны, сложно поверить, что мы родственники. Внешне я не похож на папу. Во мне больше отцовского. И приветствуем мы друг друга совсем не по-родственному. Скупые объятия, не менее скупые, какие-то сухие вопросы. Такие же скупые ответы. Наше родство проявляется иначе. Природный аромат, практически идентичный, разделённый на двоих. Его — более сильный и наполненный омежьей сладостью, а мой более сдержанный. Только самые близкие смогут почувствовать разницу, для других мы — копии друг друга. Ещё одна аномалия моей жизни. — Как ты, пап? — Хорошо. А ты? — Тоже неплохо. Все наши эмоции выливаются в телефонные разговоры, и на личные встречи их уже не остаётся. Если только у Нейтана на колкости и очередные указания на то, насколько я несовершенен. Глуп. Неприспособлен к этому миру. — Шарф — ужасная безвкусица, — произносит, когда мы находимся в театре, и я всеми силами стараюсь сосредоточиться на представлении. — Главное, что мне нравится. — Сколько помню, тебе всегда нравилась всякая дрянь. — Спасибо. — Ты обиделся? Не стоит. Ты же знаешь, у меня безупречный вкус, и если я говорю, что шарф выглядит ужасно, значит, так и есть. — Но суть в том, что мне он нравится. — Нормальному человеку такое нравиться не может. — Значит, я ненормальный? — Заметь, я такого не говорил. — Тебе не обязательно говорить прямо, чтобы проехаться по мне и моим привычкам. Всё ещё злишься за то, что я не оправдал твоих ожиданий и родился с узлом? Усмехается. — Наличие узла альфой тебя не сделало. Самые частые темы, приводящие к скандалам. Моя половая принадлежность. Мои заработки. Мои вкусы. Мои покупки. Вся моя жизнь, отличающаяся в корне от того, что когда-то давно, в период беременности напредставлял себе восторженный омега. Он часто расписывал мне моё будущее, но реальность была совсем не такой, соответственно, разочарование росло и множилось. Я общался не с теми людьми, влюблялся не в тех, работал не там, зарабатывал недостаточно, а если и достаточно, то делился не всем. Я тратил деньги не туда, куда следовало бы, покупал не ту одежду, писал не те книги, и вообще представлял собой одну сплошную ошибку. Мои первые тексты не имели вообще никакой ценности. Я начал целенаправленно сочинять в период переходного возраста, для меня это была отдушина и, своего рода, спасение. Когда все сверстники сходили с ума под действием гормонов, ударяющих в голову, я сублимировал в написанные истории. Да, это было порно. Временами наивное. Временами жёсткое, с элементами жестокости. В этих сочинениях меня часто избивали и принуждали к сексу те, с кем я учился в одной школе. Все школьные звёзды. И те, кто был далёк от звёздного статуса, но обладал более или менее привлекательной внешностью. Если верить тем записям, имел меня каждый второй, разве что по кругу не пускали, но ничто из этого не было правдой. Однажды тетрадь с моими сочинениями нашёл Нейтан. Разумеется, он это прочитал. Разумеется, был скандал, после которого меня протащили по всем врачам, чтобы удостовериться, что у меня всё в порядке и с головой, и с жопой, которую, согласно сочинениям, натянули не менее десятка раз, в самых разных позах. Наверное, именно в тот момент я сделал для себя вывод о том, что секс постыден, и заниматься им — всё равно, что предавать себя, совершая нечто омерзительное. С тех пор в моей голове появился определённый блок, снять который я не в состоянии и теперь. Да, приятно в процессе, но очень мерзко после. Отдаваясь кому-то, ты совершаешь ошибку, предаёшь себя. — А кем сделало? — Их подстилкой, — равнодушно произносит Нейтан, не замечая, как сжимаются мои кулаки, а зубы цепляют не до конца зажившие губы. — С таким же успехом ты мог родиться и без узла, но природа решила пошутить, вот и создала тебя таким жалким. Не альфа, но и не омега. Нечто среднее, неопределённое. Закрываю глаза, считаю до десяти, чтобы успокоиться. Понимаю, что покой мне не светит вообще, потому решительно поднимаюсь с места и, не дождавшись антракта, ухожу. — Хорошего вечера, — бросаю отстранённо. Нейт пытается остановить меня, кричит что-то вослед, но я не слушаю, не останавливаюсь, не собираюсь возвращаться. Далеко не всем приятно слушать о том, что они ошибка природы. Мне точно не. * Боль. То, что необходимо для избавления от мрачных мыслей. Для того чтобы в черепной коробке появилась желанная пустота, и больше не было навязчивого звучания голоса, рассказывающего мне то, о чём я не просил. Ставящего диагнозы, в которых не нуждаюсь. Мне нужна боль. Выверенная. Контролируемая. Не уничтожающая, но как будто смывающая грязь. Метод, к которому я прибегаю периодически, и который, совершенно точно, не одобрил бы никто из моих знакомых. Они бы посчитали его форменным извращением, поэтому остаются в счастливом неведении о том, каким образом я сбрасываю негативные эмоции. Нет, это не селфхарм. Не иду на крайние меры, не расчерчиваю кожу острыми лезвиями, с удовольствием наблюдая за тем, как на местах порезов выступает кровь. Не рву кожу ногтями. Когда понимаю, что крыша едет окончательно, отправляюсь в определённое место, ставшее для меня не спасением — слово слишком громкое, а громкими словами разбрасываться не люблю, — но своеобразной отдушиной. Лицо под маской, полная конфиденциальность, никаких имён, никаких обязательств. Там нет алкоголя, нет химии, затуманивающей разум. Напротив, и первое, и второе под строгим запретом. Всё максимально цивилизованно. «Соискателей» много, предпочтения у них разные. Я надеваю маску — чёрная, скрывающая верхнюю половину лица, с нелепыми заячьими ушами, — и растворяюсь в толпе, осматриваясь по сторонам. Здесь множество альф и омег, желающих найти единомышленника, разделяющего их интересы и способного подарить всю гамму эмоций, о которой они мечтают. Большинство ищет не кратковременный вариант, рассматривает долгосрочную перспективу. С такими мне не по пути. Бармен подаёт мне стакан воды со льдом. Занимаю место у барной стойки. Наблюдаю, пока не проявляя инициативу. В воздухе смешивается множество самых разнообразных запахов. Ощущаю ароматы одеколонов альф и нежные, сложные, многослойные природные — омег. Слишком сладкие вызывают отторжение. С течением времени ничего в моём восприятии не меняется. Я, определённо, не бисексуален. Меня привлекают лишь представители сильного пола. Омеги — не моё, от слова «совсем». Запах — самый первый маркер, на который мы обращаем внимание при знакомстве. Здесь, несомненно, есть приятные, притягательные, но нет того, от которого я бы моментально потерял голову, в чьи руки захотел бы вложить флоггер и попросил подарить мне освобождение от тёмных мыслей. А ещё я уверен, что никто не справится с поставленной задачей лучше, чем Этан, чувствующий меня и моё настроение на сотню процентов. Несколько раз тянусь к телефону, беру его в руки, чтобы разблокировать и написать объекту восхищения и поклонения. Вновь откладываю, пью воду мелкими глотками, ощущая, как во рту пересыхает. Мысль о возможной переписке завораживает. Мысль о том, что прочитать её может «Хани», тот, который Бишоп, а не собака, мои порывы сводит на «нет». Не альфа, не омега. Нечто среднее. Неопределённое. Папе не обязательно находиться рядом со мной, чтобы его слова звучали в ушах, напоминая о моём несовершенстве. И о том, что его воспитание не прошло даром. Какие-то отголоски его есть, соседствуют со мной. По сей день. Сладкие духи и кружева, как дань прошлому. Духов нет, поскольку в природном запахе и без того достаточно сладости, а вот кружева имеют место. Мне стыдно от этой мысли. Вместе с тем, не могу отделаться от навязчивой идеи — проверить, как на них отреагировал бы Этан, увидев меня без строгого костюма, но в этом. Чёрное кружево будто обжигает кожу. Плотно прилегающий к коже пояс с подвязками, чулки с кружевным краем и трусы, глядя на которые альфы, судя по описаниям, должны моментально терять голову и превращаться в воплощение чистых инстинктов. Ладно, готов признать: меня этот наряд тоже не оставляет равнодушным. Мне нравится, как кружево прилегает к коже, мне нравится, как ложится на неё чёрный рисунок. Мне хочется, чтобы поверх тонкой невесомой ткани легла ладонь, сжимающая, властная, под прикосновением которой я буду плавиться, которой я буду подчиняться. Ладонь не случайного человека — определённого альфы. Чем дольше думаю об этом, тем сильнее, навязчивее становится желание. Тем меньше сил остаётся на сопротивление своим порывам. Борьба с собой продолжается недолго. Допив воду, с громким стуком приземляю стакан на стойку. Разблокировав телефон, делаю снимок. Размытые силуэты на фоне тёмно-фиолетовой подсветки. Сразу и не определить, где сделана фотография. Поколебавшись, нажимаю «отправить». Никаких пояснений. Как будто случайно. Словно ошибся адресатом, хотя прекрасно понимаю, что сделал это нарочно, никак иначе. Хочу оказаться в этом фиолетовом царстве не в одиночестве, а вместе с ним. Хочу, чтобы он прижимал меня к стене, так же отчаянно, горячо и страстно, как тот альфа, за которого цепляется взгляд, прижимает какого-то омегу. Задерживаю дыхание. Собственный поступок кажется безумием. Не стоило этого делать. Совершенно точно не стоило. Я ведь обещал себе, что никогда не посмотрю в сторону альф, связанных узами брака или состоящих в продолжительных отношениях. Всё то время, что Дэвид пользовался моим телом, я чувствовал себя омерзительно. Использованная секс-игрушка. Он говорил о любви, но никакой любви между нами, на самом деле, не было. С его стороны была лишь похоть, ничего, кроме неё. Он говорил, что в моём обществе пережил самые сильные и яркие эмоции. Я с ним, наверное, тоже. Но все они идут со знаком минус. Самое яркое отторжение, самая яркая ненависть ко всему, что связано с ним. В ситуации с Этаном ситуация повторяется. Снова альфа, с именем которого первая ассоциация «занят». И я не хочу разбивать их союз. Не хочу причинять боль Алану. Я ненавижу его за то, что он находится рядом с Этаном, но человеком считаю неплохим, потому зла, как такового, не желаю. Не хочу, чтобы он страдал. Однако, приказать себе выбросить из голову истинную пару не могу. Пытаюсь, но не могу. Этан не в сети. Сообщение висит непрочитанным. Сомнений всё больше. Выделяю, чтобы удалить. Опаздываю. Две галочки. Просмотрено. Молчание. Он что-то пишет. Вновь тишина. Пишет. Не отправляет. Окончательно смиряюсь с мыслью, что совершил ошибку. Ловлю себя на мысли, что прочитал послание не Этан, а Алан. И сейчас я получу в ответ гневную отповедь, состоящую из оскорблений и предложения забыть этот номер. В случае, если не сделаю это, мне пожелают сдохнуть. М-да. Многословно. Многозначительно. «?». Гениальный ответ. Но иного я от Этана и не ожидал. Неделя, проведённая вдали от меня, наверняка привела его в чувство. Гон закончился у обоих, мир перестал замыкаться на истинной паре, тянуть к ней со страшной силой перестало. Можно сказать, почти отпустило. Его. Меня, судя по всему, не отпустит никогда. Мои губы по-прежнему горят огнём при воспоминании о его поцелуях. Мысли крутятся вокруг определённых событий, воспроизводя их в памяти с завидным постоянством, с точностью каждой детали до сотой доли. Могу написать, что ошибся. Должен так сделать. Однако решаюсь совершить очередную ошибку. Следующим сообщением скидываю адрес. Не жду, пока он прочитает. Выключаю телефон. Не хочу накручивать себя, размышляя о том, к каким последствиям приведёт мой поступок. Прошу бармена повторить, получаю второй стакан воды со льдом, грациозно соскальзываю со стула и отправляюсь на поиски приключений для своей задницы. Свет всё так же приглушён, нет дикой музыки, бьющей по ушам, лишь тихая, ненавязчивая, слегка расслабляющая. Продираюсь сквозь толпу, разыскивая в многообразии альф того, кто мне хотя бы немного понравится. Запахи одеколонов смешиваются между собой. Табак, мускус, полынь, древесина, нагретая солнцем, капли янтаря. Множество самых разнообразных вариаций, но нет идеальной. Знакомые ноты, но не смешанные воедино, а принадлежащие разным людям. Чего-то точно не хватает. Пока я буду помнить его запах, мне всегда будет чего-то не хватать в посторонних альфах. Таков закон природы и истинных пар. Чья-то рука жёстко, собственнически перехватывает поперёк живота. Кто-то утыкается носом мне в шею, вдыхая аромат. — Альфа? — уточняет с долей недоверия решительный собеседник. — Альфа, — подтверждаю. — А пахнешь так сладко, что хочется тебя съесть, — произносит, запуская ладонь под полы пиджака. — И, кажется, это даже не парфюм. Как такое возможно? Закрываю глаза. Анализирую ощущения. Альфа мне не противен. Но и не приятен. Так же нейтрален, как и его одеколон. — Пойдёшь со мной, крошка? Не принуждает. Терпеливо ждёт ответа. Главный принцип этого места — никакого принуждения, всё строго добровольно. Потому, если отвечу отказом, никто не станет устраивать разборки и потасовки. Он просто уйдёт в сторону и отправится на поиски нового альфы, желающего уединиться с представителем своего пола, а не с омегой в насквозь промокших штанишках. — Пойдёшь? — спрашивает повторно. — Нет, — отвечают за меня. Вдоль позвоночника проходит волна. Словно под кожу кто-то насыпал ледяную крошку в неограниченном количестве. Вместе с тем, на кончиках пальцев ощутимое покалывание. Не верю ни своим ушам, ни глазам, ныне широко распахнутым и с удивлением наблюдающим за человеком, стоящим напротив меня. Верхняя губа подёргивается, демонстрируя клыки, руки не сжаты в кулаки, но в облике прослеживается общее напряжение. Так выглядит альфа, готовый к нападению на соперника, жаждущий доказывать свои права на истинную пару. И глаза его горят незнакомым прежде огнём. Мне такой видеть не доводилось никогда. Ему приходится прикладывать огромное количество усилий, чтобы не размазать незнакомого альфу по стенке. Но хочется. Очень. За то, что посмел прикоснуться к его собственности. К тому, что по праву принадлежит ему. — Что за хрен? — выдыхают мне на ухо. — Мой истинный, — говорю, не до конца веря в реальность происходящего. Есть подозрение, что снова сплю, и появление Этана мне просто мерещится. Выдаю желаемое за действительное. Незаметно тянусь, чтобы ущипнуть себя. Ощущаю болезненное касание. Моргаю несколько раз, но видение не исчезает, не растворяется. Он действительно стоит в центре зала и смотрит на меня так, словно готов закопать прямо здесь. За то, что позволил себе... Вернее, не себе. За то, что позволил кому-то другому прикоснуться, не стал отталкивать, продемонстрировал блядскую натуру, о которой с восхищением, затаив дыхание, писал Дэвид. От Этана веет опасностью. Это чувствую я. И мой неслучившийся любовник — тоже. — Вопросов больше нет. Прости, друг, я не знал, что он занят, — произносит, моментально ретируясь. Объятия размыкаются. Он примирительно выставляет ладони вперёд, давая понять, что не претендует ни на что. Просто проходил мимо. Он ведь не знал, что пытается подцепить не кого-то свободного, как птица, а принадлежащего определённому альфе. Я нравлюсь ему, но не настолько, чтобы ввязываться в агрессивное выяснение отношений, жертвовать здоровьем в надежде на благосклонность порочного зайчика. Время замедляет ход. Я практически не слышу музыки, хотя её никто не приглушал. Она всё так же звучит в зале. Просто до моего слуха она доносится, как через толщу воды. — Мистер Эшберри-младший, — тяну медовым тоном, делая шаг навстречу; привычным уже жестом провожу ладонью по лацкану его пиджака. — Каким ветром вас, порядочного семьянина, без пяти минут мужа, занесло в это царство порока и разврата? — Прекращай ломать комедию. Скажешь, скинул мне адрес не для того, чтобы я приехал, а просто так, без задней мысли? Хотел, чтобы я узнал не о твоих похождениях, а о самом клубе? Ликбез на добровольных началах? Посмотри, какие места есть в нашем городе! Тебе обязательно нужно здесь побывать! Этими сказочками можешь кормить наивных юных идиотов. Меня не нужно. — Ты мог не приезжать. — Мог, — хрипло выдыхает он. — Но, как видишь, приехал. — Зачем? — прижимаюсь к нему вплотную. Нас разделяют лишь несколько слоёв ткани, но мне и этого достаточно, чтобы поплыть, начав терять связь с реальностью. — Понятия не имею. Видимо, грёбанная истинность даёт о себе знать. — Тебя это бесит, наверное? — уголки губ ползут вверх. Истинность действительно не оставляет нам ни единого шанса. Меня тянет к нему, как магнитом. Его, вероятно, тоже... Если в самом начале она практически не проявлялась со стороны Этана, теперь ему всё сложнее контролировать себя и свои эмоции. Всё труднее отталкивать меня. — Чего ты, на самом деле, добиваешься, Нивен? — цедит сквозь зубы. — Я просил. Неоднократно. — О чём? — Называть меня по имени. Мои губы мягко скользят по его подбородку. Лёгкая щетина не раздражает. Ему она к лицу. В нём идеально вообще всё. Без исключения. — Чего ты добиваешься? — повторяет, игнорируя просьбу об обращении по имени. Его дыхание сбивается. Маленькая победа. Ты не непобедимый, Этан Эшберри. Тебя довольно просто вывести из состояния равновесия. Пальцы сжимаются на моём запястье, не позволяя двигать рукой, не позволяя скользить ею по ткани рубашки. — Хочу улететь с тобой, — шепчу, едва размыкая губы. — Сделай так, чтобы мне было больно и хорошо. Немного больно и очень хорошо. Так, как ни с кем и никогда прежде, до него. Так, как ни с кем и никогда после, когда он найдёт в себе силы разорвать порочный круг и уйти, оставив меня подыхать в гордом одиночестве. Пойдёт к своему Алану в белоснежном передничке, одинаково удачно выпекающему пирожки и критические очерки о той или иной новинке литературного рынка. Без труда представляю их совместный быт, построенный на любви и бесконечном взаимопонимании, а не на противостоянии и столкновении характеров, как в нашем случае. — Хочешь сессию со мной? — спрашивает, усмехаясь. И я не удивляюсь тому, что он правильно интерпретировал услышанную фразу. Мог подумать о чём угодно, но выбрал единственный верный вариант. Очередное проявление-доказательство истинности. — Да. — Уверен? — Да. — Пошли. Не размыкая пальцы, удерживающие запястье, не ослабляя хватку ни на секунду, тащит к выходу из клуба. Едва успеваю передать стакан с водой в руки какого-то стороннего посетителя, прежде чем меня вытаскивают из тёплого помещения на улицу. Прохладный воздух в лицо. В какой-то момент становится не по себе. Появляются опасения. Что, если несколько минут назад я переступил черту, нарушил рамки дозволенного, и за это последует неизбежная расплата? Что, если этот человек, ни на секунду не забывающий об истории с его отцом, для меня потенциально опасен? Что, если... — Куда мы поедем? — на ответ особо не надеюсь, но промолчать не могу. — Ко мне домой. — Там Алан? — Там никого. Пока. — Пока? — Когда приедем, будет двое. Ты и я. Буквально заталкивает меня в машину. Слишком сильно хлопает дверью. Другому бы не простил такое обращение с транспортом, но себе позволяет. Оказывается на водительском сидении, но срываться с места не торопится. Горящий взгляд впивается мне в лицо. В его глазах я вижу все те чувства, что свойственны мне самому. Дикие, неконтролируемые, необузданные. Разрушительные по силе своей. Опасные. Не только для объекта страсти. Для нас самих. Потому что уничтожить каждого из нас они могут в любой момент. Как спички, несущие при неосторожном обращении не тепло и свет, а верную смерть. Цепляет маску, поддевая. Снимает её с меня. Швыряет в сторону. Она приземляется — аккурат — на заднее сиденье. Несколько секунд смотрит пристально. — На тебе опять ебучий запах, — произносит зло. Каждое слово, как капля воды, срывающаяся в звенящей тишине. Шум воды, сам по себе, успокаивает, но, когда вода подтекает из неисправного крана, это похоже на пытку. — Старого козла? — Мудаков из клуба. — Тот альфа прикасался ко мне всего лишь пару секунд, не больше... — Ты, что, все запахи на себя цепляешь? Пожимаю плечами. Ничего больше не говорит. Резко подаётся вперёд, заставив меня вжаться в сидение. Бежать некуда, но я и не стремлюсь. Целует. Жадно, жарко, мокро. Пошло. Не сдерживаясь. Его душит собственнический инстинкт. Его душит ревность. Он единственный человек на свете, имеющий право прикасаться ко мне. На моей коже должен оставаться только один запах. Его. Единственное, о чём он думает. Единственное, о чём могу думать я, ощущая усиливающийся аромат феромонов, окутывающих меня со всех сторон. Ощущая собственническое прикосновение. Ладонь на затылке, соскальзывающая на шею, фиксирующая, не позволяющая дёрнуться. Для того чтобы улететь с ним, мне никакая сессия не нужна. Достаточно просто находиться в его руках, и я уже лечу. Рискую, но не боюсь разбиться. Быть может, зря.