Однажды

Говорят, больше слов о человеке может рассказать его квартира, считающаяся отражением характера своего владельца. Не знаю, насколько правдиво утверждение в отношении Этана, но мне хотелось побывать в его доме. Посмотреть, как он живёт. Попытаться понять, чем дышит этот человек, чем увлекается, что смотрит и слушает на досуге. Совершенно неожиданно мне выпадает возможность — попасть к нему домой, но единственное, что цепляет мой взгляд, и на чём заостряется внимание — чёрное постельное бельё. Не шёлк. Хлопок, идеально выглаженный, ровный, без единой морщинки. Суть не в материале, а в цвете. Прямо, как в моих фантазиях. Я люблю чёрный цвет. И в постельном белье — тоже. Помнится, много лет назад я просил папу купить мне такое и получил гневную отповедь, суть которой сводилась к тому, что цвет траурный, и на постели ему не место. У Этана нет предрассудков. Этан тоже любит монохром. Не позволяет вести и проявлять инициативу. Заводит мои руки за голову, перехватывает в районе запястий, сдавливает. Не сильно, до боли, но ограничивая подвижность. Неохотно отрывается от моего рта, проводит губами по щеке, по подбородку. Разматывает шарф, получая доступ к горлу. Лихорадочно сглатываю, закрывая глаза и запрокидывая голову, подставляя шею под его поцелуи. Сложно поверить, что всё происходит наяву, а не в очередной фантазии или во сне. Но я чувствую его хватку, лёгкое покалывание щетины, его запах, оседающий на моей коже и волосах. Настолько реалистичным сон или фантазия быть не может. — Что ты любишь? — шепчет мне в шею. — А ты? — вопросом на вопрос. Не то, чего от меня ждут в данной ситуации. Уверен в этом. Убеждаюсь в своей правоте, когда он привычно-любимым для него жестом прихватывает мой подбородок. Внимательно разглядывает. Чувствую это даже с закрытыми глазами. Сомневаюсь, что смогу выдержать его взгляд и не отвернуться моментально. Я плыву. Уже. Во всех смыслах. Меня ведёт от его близости, невероятно, нереально, слишком сильно. Моя кожа, будто оголённый нерв, целиком и полностью лишь из них состоит. Мне становится жарко, дыхание сбивается. Возбуждение такой силы, что, кажется, никогда прежде испытывать подобное не доводилось. В низу живота приятно тянет. То, что принято именовать предвкушением. В штанах горячо и мокро. Член становится твёрдым, упирается в ширинку. Смазка пачкает вычурное кружевное бельё. Яйца наливаются свинцовой тяжестью. Мне хочется, чтобы Этан поскорее расстегнул молнию на моих брюках, чтобы прикоснулся к члену, размазывая по горячей коже густую смазку, приласкал мошонку. Возможно, взял в рот. — Посмотри на меня, — говорит он. Не слишком громко, но в его словах таится не просьба — приказ. Понимаю это и не противлюсь, не вступаю в споры. — Вопросы сегодня задаю я, — произносит, водя подушечкой пальца по припухшим губам. — Хорошо. — Так что ты любишь? — повторяет вопрос. — Флоггер? Стек? Плеть? — У тебя всё найдётся? — усмехаюсь. — Мне казалось, ты приличный альфа. Миссионерская поза и никаких излишеств. — Вопросы... — напоминает, глядя неотрывно. — Флоггер. — А сила воздействие? Какой БДСМ предпочитаешь? Лёгкий или хардовый? — Бархатный, — шепчу, прогибаясь в спине, прижимаясь к Этану сильнее. Полы пиджака расходятся. Прикосновение ткани к твёрдым, возбуждённым соскам раздражает. Этан усмехается, ведёт свободной рукой от пояса брюк вверх, по ткани. Вдоль рёбер. Сжимает пальцами один сосок. Слегка оттягивает. Шумно выдыхаю. Давай же, Этан. Не тяни время. Раздень меня. Поставь на колени. Отымей меня. Так, чтобы ноги разъезжались, голова кружилась, и сам я находился на грани обморока. Так, чтобы я навсегда запомнил, как доставлять удовольствие умеешь именно ты. — Я — тоже, — произносит, не дожидаясь встречного вопроса. Он ведь запретил проявлять любопытство, а я послушный мальчик, готовый выполнить любое желание. Тем более — любой приказ. Полы чёрной рубашки разводит резким движением в стороны. Никаких пуговиц по полу. Кнопки — лучшее изобретение человечества. Избавляет меня от одежды, срывая её. Ведёт пальцами вдоль кромки пояса, по кружевному краю. Корсетные косточки плотно прижимаются к коже. Кружево рисует на ней изысканный узор. Когда Этан видит этот сюрприз под рубашкой, зрачки его расширяются, дыхание становится учащённым. Проводит по косточкам. Отмечает гладкость кожи под поясом и под нижним бельём. Прихватывает невесомую ткань трусов, медленно стягивая их вниз. Не полностью. Они не просто влажные — мокрые насквозь, хоть выжимай. Не каждый омега способен настолько возбуждаться. — Готовился. То ли спрашивает, то ли резюмирует. Сложно определить сходу. Может, виной тому моё затуманенное сознание, неспособное распознавать интонации. — Надеялся, что всё-таки встречу тебя, — говорю, позволяя окончательно стянуть с себя брюки, болтающиеся на щиколотках. Мне нравится его взгляд. Голодный и восторженный. — Или знал наверняка. — Нет. Просто надеялся. Хотел попасть к тебе в постель и быть восхитительно-гладкой куколкой. Или ты не любишь, когда твои любовники сбривают волосы на лобке? Вместо ответа касается губами низа живота. Сначала по кружеву, затем — по обнажённой коже. Мне хочется запустить пальцы ему в волосы, потянуть за них, подтянуть к члену, предлагая обхватить головку, коснуться её языком. Но он этого не делает. Он медленно и осторожно целует, попутно расстёгивая крючки на поясе, отсоединяя чулки от подвязок. — Я мог выбрить тебя сам. А потом... — Да? — на грани выдоха, еле слышно. Заставляет перевернуться на живот. Властно проводит ладонью вдоль позвоночника, отчего по коже будто искорки тока разбегаются. После ладони — губы. Мягко. Поцелуй в шею, в плечо, пальцы, пробегающиеся по линии роста волос. Горячее дыхание на копчике. Предвкушение. Облом. Он прижимается ко мне, фактически накрывает своим телом. Кладёт ладонь поверх моей, сжимает пальцы, переплетая. — Потом я бы вылизал тебя, — говорит мне на ухо. — Каждый миллиметр твоей восхитительной кожи. Чтобы не было раздражения, знаешь. Обработал языком везде. И ты бы захлебнулся восторженным воплем. Говорит об этом обыденно. Будто слова — само собой разумеющееся. А я представляю его язык на своей коже. Не только мимолётные поцелуи, продолжительную ласку. То, как он разводит ягодицы и действительно вылизывает чувствительную кожу, заставляя меня улететь не то, что на седьмое, а на семьсот семьдесят седьмое небо. — Я бы сделал это. Но... Не судьба. Полностью избавив меня от одежды, он не торопится раздеваться сам. По-прежнему упакован в строгий костюм. С ног до головы. Меня лишают возможности двигать руками, перетягивая запястья, скрепляя их между собой. Не холод безжалостного металла. Нежное прикосновение тщательно подобранной кожи. Место шарфа занимает ошейник. Широкий, плотно прилегающий к шее, но не впивающийся в неё. Широкая же золотистая цепочка, за которую Этан тянет, заставляя меня податься ближе, прижимаясь к моим губам, навязывая определённый ритм поцелуя, требуя незамедлительного ответа. В его руках чёрная лента. На кровати — несколько флоггеров. На выбор. Кожаные хвосты, без игл и крючков. Он не садист, однозначно, но с болью экспериментировать любит. Даже в этом он для меня лучший вариант. Прекрасно понимаю, что различаются они не только внешним видом, но и характеристиками, однако, взгляд цепляется за определённую модель. Ручка украшена чёрным кружевом, очень похожим на то, что ещё недавно было на мне. Этан замечает мой заинтересованный взгляд. Гладит рукоять, наслаждаясь текстурой. — Эта? — уточняет. Я киваю, закусывая губы в предвкушении. — Хороший выбор, — замечает, закрывая мои глаза лентой и стягивая её в узел на затылке. Она ложится, как влитая. Не скользит. Не раздражает. В полной темноте слышу своё участившееся, ставшее слишком громким дыхание. Он не отдаёт приказа, но я сам знаю, что должен сделать. Локти, колени. Подставленная под кожаные плети спина. Как полотно, на котором мой художник может нарисовать любую картину. Рискую. Не могу знать наверняка, как он ведёт себя с любовниками. Действительно предпочитает лёгкий и нежный БДСМ, как сказал, или же это ложь, и он просто пытался усыпить мою бдительность? Но всё равно не отказываюсь от своих слов, не меняю решения и не прошу немедленно всё прекратить, выпустив меня отсюда. Хвосты медленно скользят по коже, поддразнивая. В отсутствии возможности видеть все остальные чувства обостряются разом, становятся в разы ярче. Возбуждение зашкаливает, член прижимается к животу, пачкая его смазкой. Отчаянно хочется, чтобы к нему прикоснулись, уделили внимание, но единственное, что мне остаётся — ждать. Сегодня флоггер опускается на мою спину не впервые, но это, однозначно, первый раз, когда я действительно получаю от происходящего удовольствие. Чистое, ничем не замутнённое, никаких примесей. Животные инстинкты, ожидание лёгкой боли, восторг, когда вспышка её проносится по нервным окончаниям. Это не удары садиста, мечтающего разодрать чужую спину в мясо, равнодушно наблюдающего за тем, как подопытный кролик истекает кровью. Удар мастера, неоднократно пробовавшего, знающего, на подсознательном уровне понимающего, что и как делать. Многочисленные хвосты ласкают спину и ягодицы, бёдра и икры. И тут же причиняют боль, опускаясь на тот или иной участок обнажённой спины. Под кожей растекается тепло, с губ срывается стон. Я считаю. Не вслух. Про себя. Три, четыре... Шесть, семь. Мне мало. Я хочу ещё. Периодически ловлю себя на мысли, что не все мои подростковые фантазии были абстрактными. Те самые, с применением грубой силы и принуждением. Иногда мне действительно очень хочется чувствовать себя грязной шлюхой, которую пользуют по полной программе, не отпуская до тех пор, пока сил у неё не останется вовсе. Сбившееся дыхание, шумные выдохи, сопровождавшие первые удары, переходят в лёгкие, приглушённые стоны. Чем чаще плеть опускается на кожу, чем больше крови приливает к ней, чем жарче мне становится, тем менее ощутима боль. Удовольствие нарастает. Мне хочется выть в голос, в полную силу, не зажимая зубами угол подушки. Тело становится лёгким, как пушинка, почти невесомым. Мне кажется, что ещё немного, и я действительно буду парить в невесомости. Колени скользят, разъезжаясь, и я не пытаюсь свести их вместе. Ткань простыней влажная, смазка капает. Становится ещё более влажной, когда член скользит по ткани. По той самой лужице смазки. Всё-таки разжимаю зубы, отпуская подушку. С губ срывается громкий стон, полный наслаждения и восторга. — Скажи, когда мне остановиться, — говорит Этан. Рука замирает в воздухе. Плеть на мои плечи не опускается. Этан ждёт вердикта. Кончик языка скользит по пересохшим губам. — Ещё, Этан, — выдыхаю с трудом. — Пожалуйста, продолжай. Удар. Стон. Удар. Снова стон. Бёдра двигаются. Не могу прикоснуться к члену, не могу приласкать его, не могу подарить себе быструю разрядку, но дойти медленно — тоже неплохо. Хвосты флоггера обжигают прикосновением ягодицы. Острое наслаждение. Несмотря на то, что у кожаных плетей нет вплетения металлических нитей, мне всё равно кажется, что несколько острых иголок разом проникают под кожу. Ощущение за гранью — словами не описать, лишь пережить самостоятельно и понять, каково это. В моём сознании нет никаких лишних мыслей — лишь сосредоточенность на удовольствии. Кажется, будто я полностью соткан из него. Боли больше нет вообще, лишь наслаждение, схожее с состоянием невесомости. Пять ударов, в определённом, до мелочей выверенном ритме. С определённой последовательностью. Не град их, не лихорадочный поток. С оттягом, медленно, подводя меня к сладко-болезненному финалу. Запрокидываю голову, с губ срывается гортанный крик. Не могу удержаться на локтях, оказываюсь распластанным по кровати. Несколько секунд тишины. Оглушительной. Словно вакуум. Или открытый космос, в котором мне только что довелось побывать. Стук. Флоггер падает на пол. Шаги. Этан приближается. Кровать прогибается под его весом. Звенит цепь. Пальцы цепляют кольца на ошейнике, подтягивая меня за них. Я практически не соображаю. Оглушён оргазмом и осознанием, чья в этом заслуга. И сейчас, когда всё случилось, по-прежнему не верится. Пальцы на губах. Слегка постукивают по ним, но не пытаются проскользнуть в рот. Жест поддразнивающий больше. Этан развязывает ленту, позволяя ей соскользнуть. Снова могу видеть, но всё плывёт, словно в дымке. Передо мной его лицо. Больше ничего не замечаю. Только Этана. Он не зол, не разочарован. Презрения и пренебрежения тоже не наблюдаю. Губы складываются в ироничную усмешку, приподнят лишь один угол их. Этан так и не разделся. Даже пиджак не снял. Он возбуждён. До боли. Ширинка натянута, на ткани влажное пятно. Мне хочется дотянуться до молнии, рвануть её вниз, освобождая член из плена ткани. Обхватить его рукой. Приласкать губами. Позволить протолкнуться глубоко в горло. Он не хватает меня за волосы, не сжимает их на затылке, не подтягивает к своему паху. Не приказывает сосать. Напротив, действует нежно. Слишком. Настолько нежно, что это подозрительно. Гладит щёку тыльной стороной ладони, второй рукой обнимает уверенно за пояс, заставляя меня прижаться ближе. Прихватывает губы мягким сдержанным поцелуем, не прикусывает, не спешит пускать в ход язык. Полная противоположность тем поцелуям, что были в машине и предшествовали сегодняшнему вечеру. Поцелуй невинный настолько, насколько это возможно. Никакого подвоха я не ощущаю до тех пор, пока на ягодицу с размаха не опускается ладонь и в тишине не раздаётся голос Этана: — Я не говорил, что ты можешь кончить. Я не разрешал. Шлепок должен быть, по идее, унизительным, но на меня он оказывает совсем другой эффект. — Ударь ещё раз, — выдыхаю, понимая, что возбуждение накатывает вновь. — Приказываешь? Просишь? — Умоляю. Дважды просить не приходится. Он слышит мои просьбы. Выполняет без лишних слов. Вновь оказываюсь на локтях и коленях. Только в этот раз могу смотреть и видеть окружающий мир. Этан наматывает цепь на руку, удерживая меня под контролем. Тяжесть его тела приятна и желанна. Я хочу его в себе. Я видел его член однажды. Этого хватило, чтобы запомнить. Крупный, толстый, необрезанный, перевитый мощными венами. Хочется ощущать, как он протискивается внутрь моего тела сантиметр за сантиметром, заполняя постепенно. Как плотно обхватывают его мышцы, сладко сжимая и даря неповторимые, незабываемые ощущения. Хочу, чтобы он двигался, вбиваясь яростно, буквально натягивая меня на себя, заставляя запрокидывать голову, целуя, когда получится соприкоснуться губами. Хочу, чтобы он повязал меня, позволив ощутить, как это, когда внутри тебя набухает узел. Для пары альф это бессмысленная трата времени, но я жажду ярких ощущений, а то, что они будут такими — однозначно. У меня перед глазами всё плывёт от одной мысли, от предвкушения. Самый желанный звук сейчас — звук расстёгивающейся молнии. Но вместо этого меня ждёт очередная пытка. — Оргазм всё ещё под запретом, — выдыхает мне в затылок. — Сольёшься во второй раз, и то, чего ты так хочешь, не будет. — Откуда тебе знать, чего я хочу? — Мы — истинная пара, — говорит, напоминая о том, что и так никогда не забывалось. — Мне несложно догадаться о твоих желаниях. — А сам ты этого не хочешь? — Хочу. Безумно. — Но? — Но у меня есть то, чего не хватает тебе. — Например? — Выдержка, — произносит со смешком. Горячий кончик влажного языка чертит тонкую линию вдоль позвоночника. Мне кажется, что он не только оставляет мокрый след — прожигает кожу. Удивительно, что в воздухе нет запаха гари и дыма. Ладонь скользит по внутренней поверхности бёдер. Нежная, тонкая кожа, остро реагирующая на прикосновения и покрывающаяся мурашками. Молчу из принципа. Сжимаю зубы. Утыкаюсь лицом в подушку, цепляю простынь пальцами, отказывающимися слушаться. Они, словно деревянные. Но нужно за что-то ухватиться, чтобы не упасть. Запястья всё ещё скованы наручниками, постепенно начинают затекать, и в этом мало приятного. Дубль два. Что-то подобное уже было, но завершилось обломом. Горячее дыхание на коже. Его пальцы крепко обхватывают мой член, собирая смазку. Снова твёрдый, снова горячий, снова скользкий... Если Этан раздвинет пальцы, между ними натянется тонкая, чуть поблёскивающая в электрическом свете ниточка. Хочется, чтобы он слизал её, погрузил пальцы в рот, попробовал хотя бы так. Прикасается к мошонке, перекатывая в ладони. Не сжимает с садистским удовольствием, добиваясь болезненного крика. Напротив, действует максимально нежно и деликатно. Ладонь вскоре исчезает, сменяясь языком. Лижет он самозабвенно. Яйца, промежность, поднимается выше. Сделает? Не сделает?.. Сделает. Язык горячий, гибкий. Невероятный. Скользит между ягодиц, смачивая слюной. Не мимолётное касание. Основательное. Раз за разом, задевая сотни нервных окончаний одновременно, поддразнивая их, заставляя меня извиваться, подобно гибкому коту, подставляясь под горячую, невозможно желанную, но постыдную ласку. Его ладони покоятся на моих бёдрах, жёстко их фиксируя, не позволяя вырваться из захвата. Он лижет, целует, водит кончиком языка по кругу, тонкой линией, что вновь сменяется широкими уверенными мазками. Я, обещавший молчать, вновь не могу заставить себя заткнуться. Стоны один за другим. Подушка, в которую я всё ещё пытаюсь цепляться зубами, пропитана слюной. Член вновь скользит по ткани простыней. Прежняя лужица смазки становится больше. Оргазм приближается неотвратимо. Нет возможности отсрочить его. Я проиграю. Знаю. И он это знает, потому продолжает усердно ласкать меня. Хватка становится крепче, пальцы впиваются до боли — стопроцентно появятся синяки. — Остановись, — выдыхаю, едва вспомнив, каково это — складывать буквы в слова. Для него это дело принципа. Азарт гуляет в крови. И останавливаться он не собирается. Хватка ослабевает только после того, как я, содрогаясь, кончаю. Сперма попадает на постель, на подушки, мне на живот. Проиграл. Слился во второй раз. Буквально. Слился и слил. Ключ в руках Этана. Расстёгнутые наручники. Медленно, с осторожностью растираю запястья, чтобы не сделать хуже. Этан опускается на кровать. Кладёт руку на свой пах, сжимая через ткань. Там могла быть моя ладонь, но по правилам сегодняшней игры я не имею права прикасаться к его члену. Я проиграл. Дважды. Без шанса на реванш. Расстёгивает молнию. Тянет вниз нижнее бельё. Крепко обхватывает ладонью. Не отводит взгляда. Смотрит неотрывно мне в глаза. Отмечает с удовольствием, как я сглатываю голодную слюну. Хочу прикоснуться. Хочу, чтобы на месте его руки была моя. Чтобы я растирал по коже смазку, подводя свой идеал к оргазму. Чтобы он, Этан, так же хватался пальцами за простыни, умолял и просил то ли остановиться, то ли не останавливаться. Одновременно. Нагнуть его я тоже хочу. Уложить на спину, развести длинные ноги и трахать, заставляя метаться по кровати, умоляя о продолжении. Шипеть, материться, кричать, царапать мою спину и отдаваться самозабвенно. — Красивый? — спрашивает, усмехаясь. Нелепый вопрос. Сглатываю вязкую слюну, прогоняя от себя внезапные видения. — Восхитительный, — отвечаю, проводя языком по губам. Цепь, прикреплённая к ошейнику, натягивается. Этан подтаскивает меня ближе, без слов предлагая сесть к нему на колени. Ничего не говорит, но я понимаю, что могу взять инициативу в свои руки. И не только инициативу. Хватает нескольких движений и пары-тройки глубоких поцелуев, чтобы он, наконец, перестал сдерживаться и кончил, выдыхая моё имя. Так правильно и так привычно, словно делал это миллион раз. — Неаккуратно, — произносит, и я не сразу понимаю, о чём речь. Суть доходит с опозданием. О многочисленных белёсых каплях, застывающих на его рубашке и брюках. На моей ладони. На простынях. Больше ничего сказать не успевает. Не произнося ни слова, соскальзываю на пол. Языком собираю сперму, облизываю кончики всех пальцев, по очереди. Позволяю себе мимолётный поцелуй головки — она маячит прямо перед моим лицом, потому упустить возможность — почти преступление, — и скольжение языка по щели уретры. На мгновение всё-таки обхватываю головку губами, позволив почувствовать теплоту и влажность моего рта. Но так же стремительно и отстраняюсь. То, что на кровати, слизываю тоже. Не сразу, в несколько заходов. Хотел аккуратности? Получи вот такую. Он зачарованно смотрит на меня, как будто не веря тому, что происходит вокруг. Наблюдает за тем, как палец касается углов рта, собирая лишнее, и замирает на губах. Дневники Дэвида обещали ему многое. Горячую, мокрую, беспринципную ебливую блядь, но он всё равно не был готов. Равно, как и я не был готов к тому, что забуду об обязательных презервативах, без которых никогда никому не сосу и не отдрачиваю. И еще о том, что после ебли мне по канону предписывается чувствовать себя грязью, а не самым удовлетворённым альфой на свете. * После душа Этан бережно обрабатывает мазью мою спину и запястья. Делает он это так, что меня снова кроет возбуждением. Завершая процедуру, он замечает происходящее и доводит меня рукой. На этот раз целовать себя не позволяет, утыкается носом мне в шею. Дышит запахом истинной пары, хочет укусить. Сдерживает порыв. Но я подсознательно ощущаю, как сильно заводит его мысль о метке, что останется на коже. Как отчаянно он хочет почувствовать вкус моей крови и получить доказательство истинности, расползающееся на коже уникальным узором. Меняет постельное бельё. Самостоятельно, без моей помощи. Мне выдаёт какой-то сомнительной ценности и такого же оттенка худи. Какой не жалко. Чтобы я не испачкал свою рубашку. Чтобы не оставил следов на простынях. Нижнее бельё мне тоже выдаёт. Самое простое, не кружевное. Всё тот же практичный хлопок. Свои трусы замечаю в нагрудном кармане его пиджака. А вы, оказывается, фетишист, мистер Эшберри-младший. Может, кого-то это пугает, но мне доставляет. Представляю, как он, оставшись в одиночестве, занимается самоудовлетворением, думая обо мне, сжимая тонкую ткань в своих восхитительных пальцах. Красивый в обычное время. Нереально красивый, когда кончает, повторяя моё имя. Лежу поперёк кровати, согнув одну ногу. Наблюдаю за своим молчаливым визави. Картина маслом. Богатый мужчина и его мальчик по вызову. Для полноты образа не хватает бокалов с шампанским и рассуждений о моей сомнительной натуре, не заслуживающей уважения. А потом признания в том, что несмотря ни на что, он меня любит и готов преодолевать все препятствия, возникающие на путь. Ведь истинная любовь — дар, разбрасываться которым безрассудно. — Почему ты меня не остановил? — спрашиваю, подтаскивая подушку и устраивая её под головой. Гораздо удобнее. Стоит у окна, задумчиво глядя куда-то вдаль. — Некоторые ошибки лучше совершить сейчас, пока ещё можно это сделать. — Ошибка — это я? Саркастичная ухмылка. Как интересно. Похоже, кто-то солидарен с моим папой. Тот тоже в выражениях не стесняется, именуя меня ошибкой природы. — Нет. — А что или кто тогда? Молчание в ответ. Понятно. Не нужно быть гением, чтобы проследить направление его мыслей. Он думает об Алане, которому всё-таки изменил. О том, что они помолвлены хренову тучу лет, и через пару недель у них должна быть свадьба. Мне не составило труда — поднять определённые материалы и узнать больше о паре, которую разбиваю. Не случайно, как в случае с Дэвидом, а осознанно, намеренно, с долей извращённого удовольствия. Он ещё не связал себя брачными клятвами, потому преступление его не столь весомо, как те, что совершал Дэвид. Он просто жених, а не муж. По мне, так никакой разницы нет, но чужая голова — потёмки. Мне не дано понять другого человека на сто процентов, даже если это мой истинный альфа. — Поедешь к вам домой сейчас? — спрашиваю, перебирая задумчиво бахрому на кисточках подушки. — Покаешься в грехах? Будешь вымаливать прощение? Или скажешь, что дел по горло и на работе полный завал, утаив правду? Он, наверное, сидит, ждёт, мучается от осознания, насколько ты задерживаешься... — Я и так дома, — отвечает Этан, покидая наблюдательный пост и подходя к кровати. — Мне никуда не нужно ехать. Садится на самый край. Цепко обхватывает щиколотку. — Вы не живёте вместе? — Нет. — Спустя столько лет отношений? — Именно. У всех пар свои особенности, — пожимает плечами. — А как же желание постоянно находиться рядом? Оберегать, защищать? Что там ещё принято в отношении омег делать? — Он из тех, кто способен самостоятельно себя защитить. — Мне казалось, у вас любовь. Неземная. Так давно знакомы. Девственность, наверное, в объятиях друг друга потеряли. — Нет, — повторяет он. — Что ты вообще знаешь о моей семье? — Пожалуй, лишь то, что единственный сын Дэвида чертовски сексуальный альфа, сводящий меня с ума. А сам Дэвид — похотливый ублюдок, склоняющий беззащитных авторов к сексуальным связям. Вернее, одного автора. — Не единственный. — Что? — Не единственный, — повторяет Этан, глядя на меня. — У меня был брат. Старший. Дэррен. Девственность Алан потерял с ним. И с ним же собирался связать свою жизнь брачными узами, хотя, мне всегда казалось, что им не семью нужно строить, а держаться на расстоянии друг от друга. Как можно дальше. — Что случилось потом? — Потом Дэррена потянуло в горы. Кататься на сноуборде. Из той поездки он не вернулся. Страшная лавина. Погибло несколько человек. — Получается, тебе Алан по наследству перешёл? — сомнительная формулировка, неуместная, но я говорю прежде, чем осознаю сказанное. — Мы с ним всегда хорошо ладили, с тех самых пор, как он впервые переступил порог нашего дома. Долгое время были друзьями. В одной школе учились, и там вместе держались. Его считали моим омегой, а он с ума сходил по Дэррену. Я обещал позаботиться о нём после смерти брата. В какой-то момент отношения стали такими, какими являются сейчас. Никто из нас не возражал. Это было удобно и выгодно обоим. Мы прекрасно понимаем друг друга, у нас общие интересы и цели... — Страсть? — Она основой крепких отношений стать не может. — А любовь? Она у вас есть? — Сложный вопрос. — Ты его любишь? — Особой любовью. — Он тебя? — Тоже. — Звучит так себе. — Знаю. Но что ещё я могу сказать, если так и есть? Он милый, умный, эффектный. Но совсем не мой, а потому и эмоции к нему у меня сдержанные. — Ты не отменишь торжество? Всё-таки наденешь кольцо на его палец и назовёшь Алана своим супругом? — Не уверен, — хватка ослабевает. Моя ступня моментально перемещается ему на плечо. Красивый ракурс. Мне нравится. Провокационная поза. Я не задаю вопрос, который хочется озвучить. Понимаю, что ответ мне не понравится. Если спрошу, любит ли он меня, Этан не скажет даже об особой любви, больше похожей на привычку. Он меня не любит. Только хочет. До звёзд под сомкнутыми веками. До покалывания в подрагивающих пальцах. До безумия, лишающего возможности размышлять здраво. И хочет с тех самых пор, как увидел впервые. Однажды это случилось. Однажды истинная пара всё-таки соединилась, хоть это и стало ужасной редкостью в современном мире. Неудивительно. В мегаполисе огромное количество альф и омег, стекающихся сюда со всех уголков страны в поисках счастья. Встретить своего истинного — минимальный шанс. Один на миллион. И едва ли альфу, всю свою сознательную тридцатилетнюю жизнь тянувшегося к омегам, вдохновляет мысль о том, что его вторая половина — альфа. Обманчиво-сладко пахнущий, утончённый, вводящий в заблуждение о своей истинной половой принадлежности, но всё же альфа. Этан поворачивает голову и прикасается губами к щиколотке. Повторяет это действие несколько раз. — Вызовешь мне такси? — спрашиваю, дотянувшись до телефона и впервые за долгое время посмотрев на дисплей. Рассвет за окном. Почти пять утра. Солнечные лучи пробиваются сквозь преграды из невесомой ткани. Пора знать честь и возвращаться домой. — Нет. — Заставишь идти пешком? — предполагаю, усмехаясь. — Как жестоко. — Оставайся здесь. — Уверен? Не отвечает. Ограничивается кивком. Меня захлёстывает тёплая волна. Признательность, восторг. Уникальный в моей практике случай, когда хочется остаться в чужой постели, а не сбежать и долго-долго стоять под душем, смывая с себя прикосновения и запах. — Спасибо, — говорю, улыбаясь. Думаю о том, что сделаю всё для того, чтобы он однажды полюбил меня. И не тратил ни секунды на раздумья, когда я задам ему вопрос об отношении к себе.