Однажды

Редактура окончена. Ставлю последнюю точку, откидываюсь на спинку кресла и шумно выдыхаю. Смотрю в потолок, испытывая невероятное облегчение, будто с плеч огромный груз свалился. Несмотря на то, что я провёл с этим текстом несколько недель, он так и не стал для меня близким. Ни мир, ни персонажи, ни история, лежащая в основе. Последние главы я и вовсе не редактирую толком, лишь просматриваю на предмет опечаток и логических провисаний. Быстро правлю первое, по мере возможности исправляю второе, но от себя ничего не добавляю. Наверное, я отличный лицемер, раз за всё это время Томмен так и не заподозрил меня в нелюбви к его тексту. Периодически, он задаёт наводящие вопросы, о том, насколько я проникся, но все ответы размыты и уклончивы. Фантастика никогда не была моим козырем. Я не любитель жанра от слова «совсем», потому глупо надеяться, что однажды во мне проснётся огромная любовь к нему, а остальные предпочтения уйдут на второй план. Кроме того, окончательно утверждаюсь во мнении, что творчество для меня — территория единоличника. Я не из тех, кто способен на соавторство. Не из тех, кому нравится копаться в жизнях чужих персонажей и перипетиях их судеб. Особенно, если им противопоставлены мои собственные персонажи и сюжеты. Гораздо более мне близкие и интересные. Не перечитывая, отправляю файл Томмену. Наконец-то, я свободен. В отведённое время уложился. До конца периода приёма заявок всего три дня осталось. Ради интереса открываю страницу конкурса. Бегло просматриваю произведения других авторов. Читать не буду. Просто знакомлюсь с аннотациями. Есть откровенная чушь, но достаточно и того, что действительно привлекает внимание. Правильная реклама, и читатели пойдут толпами. За текстом Томмена я такого потенциала не замечаю, но сообщать ему об этом, естественно, не спешу. Не вижу смысла. Да и понимаю прекрасно, что слушать меня он не станет. Этот человек не из тех, кто приемлет критику, направленную в его сторону. Скорее из тех, кто считает, будто любое недовольство, ему адресованное, не более чем проявление зависти к гениальному создателю гениальной рукописи. На самом деле, я уверен: реши Томмен написать автобиографию, почитателей вокруг собралось бы в разы больше. Такие истории, как у него, принято именовать кинематографичными. Кто-то скажет, что его история целиком и полностью состоит из клише и шаблонов, набивших оскомину, но в данном случае, очарование повествования в том, что оно правдивое. Зависимости, трагически погибающие родственники, пассия, не гнушающаяся наркотических средств. Безответно влюблённые омеги, готовые ползти за ним по раскалённым углям, хватая за ноги и умоляя обратить внимание в их сторону. Иногда я смотрю на Томмена и прихожу к выводу о том, что его реальная жизнь в разы интереснее сюжетов, которые он генерирует для своих сочинений. Помнится, однажды я посоветовал ему прибегнуть к написанию автобиографического романа. Он к советам не прислушался, продолжив клепать тексты сомнительного качества. Давно известный факт: публика любит копаться в грязном белье. Любит страсти, страстишки и пороки, а не высокопарные, неоправданно пафосные рассуждения, коими он пичкает свои произведения. Что ж, это его выбор. Моё дело предложить, его — послать меня на хер с моими советами. Но не стоит потом ныть о том, что тебя никто не читает. А Томмен это делает. И делает так часто, что слушать его уже не хочется. * Не спортивный. Мягко сказано. Спорт никогда не значился среди моих интересов. Выбирая между утренней пробежкой и лишним часом сна, я бы, несомненно, выбрал второе. Тем более что искренне считаю, что сон лишним быть не может, по определению. Если есть возможность от выполнения физических упражнений уклониться, я это обязательно сделаю, но в данном случае, выбора мне не оставляют. Ставят перед фактом. Время, место, форма одежды. Присутствие обязательно. Почему оно обязательно, пояснять не торопятся. Потому приходится принять неизбежное, наступить на горло собственной песне и с вечера начать собирать вещи. Что ты задумал? Набрав сообщение, колеблюсь. Не знаю, стоит ли отправлять. Или лучше воздержаться. Это послание — первое открытое взаимодействие после ночи, которую мы провели вместе. Этан позволил переночевать у него дома. Кажется, во сне он даже обнимал меня. Кажется, мне это даже не казалось. Мы завтракали вместе, не обсуждая дальнейшее будущее, никак не комментируя то, что произошло накануне. Я не пытался навязываться, не лез с поцелуями, не ластился, выпрашивая внимание к своей персоне. Разговоры у нас были максимально сдержанные, отрешённые, отвлечённые. Вызывать такси он мне не стал, подвёз до дома самостоятельно. И лишь, когда мы оказались у моего дома, позволил себе чуть больше за всё утро. Вернее, позволил я. А он откликнулся, поддержал инициативу, не оттолкнул. Разрешил подцепить пальцами пуговицу на рубашке, потянуть за неё, подтаскивая ближе к себе. Поцеловать небрежно, смазано уголок его рта, оставляя на коже нежное, тёплое прикосновение. Мы не договаривались о следующей встрече. Не строили планы на будущее. Просто решили хранить молчание, с чем оба успешно справлялись. До тех пор, пока не позвонил Джаред и не заявил, что мне — кровь из носу, Нивен! — нужно присутствовать на каком-то благотворительном матче. Какая роль мне уготована на этих соревнованиях, я так до конца и не понял. То ли неудачника, на которого в случае поражения — а если я в команде, то проигрыш у нас в кармане! — свалят всю вину, то ли талисмана команды, то ли мальчика из группы поддержки, прыгающего на заднем фоне с помпонами в попытке поднять боевой дух. То ли просто приглашённой звезды, от присутствия которой никакого толку нет, но главное его пригласить. Помимо меня участие в этом вояже собирались принять Джаред, Рэймонд, ещё несколько редакторов из отдела современной литературы. И, конечно же, великий, неповторимый, невероятный Этан Эшберри. Собственной персоной. Команда мечты, чтоб её. Иначе и не скажешь. Удивительно, что с нами не едет Алан. Мне казалось, они с женихом неразлучны. Видимо, ошибся. В конце концов, отринув сомнения, скидываю сообщение. Глупо стесняться чего-то после того, как отправлял человеку фотографии из тематического клуба. Едва ли его что-то шокирует сильнее. Тем более, вопрос максимально безобидный. Не понимаю, о чём вы, мистер Нивен. Хорошая попытка, но я не верю. И всё же? Что за спортивное мероприятие, в котором я обязан принимать участие? Почему я узнаю обо всём последним? Молчание. Не думаю, что вопрос поставил его в тупик и заставил нервничать, лихорадочно подыскивая нужные слова. Не такой Этан человек, чтобы теряться из-за мелочей и бегать по комнате из угла в угол, меряя её шагами. Куда больше поверю в то, что он сейчас сидит в своём кабинете, пьёт кофе, затягивается дымом и ухмыляется, глядя в экран. Ему доставляет удовольствие осознание того, что он сумел поставить меня в тупик своими поступками и принятыми решениями. Я сходу могу назвать с десяток имён представителей авторского портфеля, которые вписались бы в атмосферу спортивных игр, как родные, но выбор почему-то падает на меня. Возможно, это всё не более чем игры моего подсознания, расшалившееся воображение, скрытые желания, в конце концов, но думается мне, без Этана не обошлось. Он выбрал из всех существующих кандидатур мою. Вот только чем руководствовался в своих поступках? Хотел таким способом показать, что всё ещё помнит о моём существовании? Или же это было спонтанное решение, никак не связанное с нашими странными отношениями? Вновь вернувшееся в наше общение официальное, раздражающее обращение «мистер Нивен» подтверждает вторую теорию. Кажется, я могу миллиард раз попросить его — называть меня по имени, он всё равно будет поступать так, как хочется ему. Зачарованно смотрю на экран телефона. Этан что-то пишет. Снова. Как в тот раз, с клубом. Пишет, не отправляет, делает длительный перерыв. Снова печатает... К моменту, когда у меня почти сдают нервы, он присылает сообщение. Обсудим при личной встрече? Что скажешь, Тейт? Что скажу? Люблю, когда ты называешь меня по имени. Слишком редко это случается. Это означает «да»? Именно так. Где и когда увидимся? Молчание. Прочёл, но отвечать не торопится. Может, не собирается вовсе. Предложил встречу в шутку, не рассчитывая на положительный ответ. Теперь жалеет и старательно ищет повод, чтобы отказаться от собственных слов, сослаться на огромное количество важных дел, о которых совершенно случайно позабыл, а ныне вспомнил вновь. В конце концов, я никогда не занимался самообманом и не верил, что после секса отношения превращаются в сказку. Даже то, что мы с Этаном переспали однажды, до сих пор кажется мне чем-то нереальным, иррациональным. Как будто это всё сон и игры моего подсознания. Сложно поверить, что человек, обливший тебя ненавистью в момент первой встречи, так быстро меняет своё мнение. Даже, если в дело вступает истинность. Тем не менее... Я заеду за тобой. Ок. Отделываюсь коротким ответом и понимаю, что снова могу дышать в полную силу только теперь, когда мы обменялись последними фразами. До того я как будто замер, затаил дыхание в ожидании. Мне нужен был ответ. Не просто нужен — необходим, как воздух. Зависимость истинных пар друг от друга всегда вызывала у меня усмешку. Я часто слышал о ней, но сомневался в правдивости услышанного. Сейчас, когда испытываю на себе эффект истинности, смеяться не хочется. Она не напрягает и не пугает, но поражает. Не думал, что это всё реально. Что можно действительно хотеть быть с определённым человеком настолько сильно. Не думал, что можно стать настолько зависимым от кого-то. Но я и примеров истинности по жизни видел немного. Сложно судить о том, в чём твои познания минимальны. Этан больше не присылает сообщений. Не уточняет, как долго продлится наша встреча. Не говорит, куда мы отправимся и отправимся ли вообще. Потому я не готовлюсь к встрече намеренно. Не провожу всё оставшееся время у зеркала, пытаясь идеально уложить волосы и подобрать идеальный костюм. Джинсы, футболка и худи поверх. Вот и весь наряд. Даже традиционного шарфа нет. Ничего общего с тем образом, в котором провожу большую часть времени. Максимально неприметный облик, идеальный для того, чтобы слиться с толпой, затеряться в ней и не привлекать повышенное внимание. Идея слиться с толпой посещает, очевидно, не только меня, потому как Этан на встречу тоже приезжает не при полном параде. Скорее всего, в издательстве он сегодня не появлялся, потому и от имиджа делового человека отказался. Есть в его облике и кое-что непривычное. Впервые за время нашего знакомства вижу его гладковыбритым — ни намёка на щетину. Признаю, что одинаково привлекательно он выглядит и с ней, и без неё. Не так часто встречается такой вариант. Обычно альфы выглядят презентабельно либо с гладкими щеками, либо с ухоженной растительностью на лице, похвастать которой могут далеко не все. Но Этан решением подобных дилемм не озадачен. Он шикарен всегда. Без щетины выглядит немного моложе, но всё равно восхитительно. Только теперь, оказавшись с мистером Эшберри-младшим на одной территории, понимаю, насколько странно себя чувствую. Неделя молчания делает своё дело. Не представляю, с чего начать разговор после продолжительного перерыва. Стоит ли изображать беззаботность, продолжать общение, как будто между нами ничего не произошло? Передавать фальшивые приветы Алану Бишопу и интересоваться, как он поживает, как себя чувствует и о чём думает в преддверии свадьбы? Предстоящая свадьба, до которой осталось буквально несколько дней — один из моих камней преткновения. Солгу, если скажу, что не думаю об этом. Солгу, потому что размышляю о ней каждую чёртову секунду своей жизни. Потому что фантазия моя умеет разыгрываться тогда, когда делать этого не стоило бы. Потому что она только и делает, что подкидывает мне картинки, на которых Этан и его блондинистая судьба обмениваются брачными клятвами и обещают вечно любить друг друга, несмотря ни на что. А я остаюсь в одиночестве и истинность, мучающая сейчас, добивает наивного сентиментального дурака окончательно. Не хочу признаваться себе в этом, но даже сейчас, стоя напротив, глядя в тёмные глаза, я думаю только о том, что семь дней Этана прошли рядом с Аланом. Пытаюсь уловить в воздухе отголоски чужого запаха. Не до конца понимаю: кажется мне или нет то, что нет никаких посторонних примесей, кроме обожаемого запаха истинной пары. Действительно они не оставляли друг на друге никаких следов, или же это подсознание обманывает меня, пытаясь оградить от неприятных открытий, гласящих, что отец и сын похожи между собой, как две капли воды? Я не имею прав на этого человека. Я не знаю, как его приветствовать. Не обману, сказав, что мне отчаянно хочется прижаться к нему. Обвить шею руками, прижаться к губам. Выдохнуть в приоткрытый рот слова о том, что скучал, что безумно рад видеть, что хотел этого давно, потому встреча очень вовремя и очень уместна... Но вместо этого стою на месте, натягивая рукава, как можно сильнее, сжимая ткань и неотрывно глядя в глаза человека, стоящего напротив. До тех пор, пока его губы не трогает нежная улыбка. Видимо, мои сосредоточенность и напряжённость его забавляют. Да, пожалуй, стоять с сосредоточенным лицом, изображая невозмутимость после всего, что между нами произошло, довольно нелепо. — Может, сядешь в машину? — предлагает он, не дожидаясь ответа и ныряя обратно в салон; открывая соседнюю дверь, приглашая присоединиться к нему. — Может, — отвечаю коротко, принимая предложение и действительно устраиваясь на пассажирском сидении. Машина плавно трогается с места. Этан по-прежнему остаётся верен себе. Ничего не поясняет. Не предлагает варианты на выбор, не спрашивает, куда я хочу ехать, и хочу ли вообще. Скорее, предлагает расслабиться и получать удовольствие от спонтанной вылазки. Сложно, но я пытаюсь. И надеюсь, что у меня получится. * — И всё-таки, что за благотворительный матч? — задаю интересующий вопрос. — Почему я узнаю о нём через третьих лиц, а не от своего непосредственного руководителя? Говорят, идея добавить меня в команду принадлежала именно тебе, а не кому-то другому. — Мне, — легко соглашается Этан, протягивая мне стакан с ванильным молочным коктейлем и сэндвич с индейкой на гриле. Вместо крутых ресторанов и уютных кондитерских у нас сегодня среднестатистические закусочные. То, что нужно после продолжительной прогулки, во время которой мы обсуждаем множество всяких отвлечённых тем. Это не похоже на свидание. На деловую встречу тоже не тянет, но ею оно и не является. Это просто вылазка двух хороших знакомых. Приятелей, решивших прогуляться вместе, наслаждаясь хорошей погодой. Ничего кроме. Мы занимаем столик в дальнем углу, у самого окна. В каком бы заведении я не оказался, выбор неизменно падает на такие столики. Не люблю сидеть в центре зала, не люблю привлекать внимание других посетителей. Обычно прячусь в тени в гордом одиночестве. Сегодня прячемся вместе. — Не скажу, что она удачна. — Почему? — У меня сложные отношения со спортом. Конечно, если это был хитрый план, и ты хотел проиграть, то, да, выбор сделал правильный. Но если ты рассчитывал на победу... — Только не говори, что даже в школьные годы не играл в баскетбол. Это же проще простого. Даже ребёнок сможет попасть в корзину, если очень этого захочет. — Точно, — подтверждаю подозрения. — Не играл. Большую часть времени проводил на скамейке запасных, а потом в школу приходил мой папа, подкупал учителя по физкультуре, и мне ставили более-менее нормальные баллы. Из жалости. Потому, пока не поздно, советую тебе пересмотреть состав команды и выбрать кого-нибудь более подходящего под это дело. Гибкого, спортивного, ловкого... — Поздно, — коротко отвечает он. — Игра завтра. — Или ты просто не хочешь менять состав? — Или просто не хочу. Почти эхом повторяет. При этом выглядит чрезмерно серьёзным. Образцово-показательно. — Прекрати, — произношу со смехом. — Ты ведь можешь это сделать. Что тебе стоит, Этан? — Не могу. — Почему? — Потому что всё упирается в тебя. Другие игроки не важны так, как ты. Мероприятие благотворительное, проходить будет на территории интерната. Воспитанники хотели видеть именно тебя. Остальные участники команды — массовка, главная звезда — ты. Поэтому заменить можно всех, кроме одного. — Ну, спасибо, — произношу недовольно. — Мне кажется, не всё так плачевно, как ты пытаешься расписать, — замечает Этан, быстро разделываясь со своим сэндвичем и размешивая сахар в кофе. — Не так. — Ну вот. — Всё в разы хуже, — подвожу итог, сминая хрусткую, местами промасленную бумагу и принимаясь за еду. Несмотря на то, что заведение совсем не именитое, сэндвичи здесь готовят вкусные. И милкшейки тоже взбивают достойно. На самом деле, испортить такую вещь, как молочный коктейль, практически невозможно. Но я пару раз сталкивался с подобным явлением, потому заранее кредиты доверия блюдам не выдаю. Только после того, как проведу дегустацию. Длительный период работы в заведении общепита наложил определённый отпечаток. Теперь мне известно слишком много секретов обратной стороны ресторанного бизнеса. Потому в заведениях общественного питания стараюсь появляться, как можно реже. По возможности — готовить самостоятельно. Но сейчас пытаюсь об этом не думать. Расслабиться и получать удовольствие от вечера, хорошей погоды, приятного собеседника и вкусной еды. Мысленно возвращаюсь в день нашего знакомства с Этаном. Тогда мы тоже сидели вместе за столиком. Тогда он тоже внимательно меня рассматривал. Не так, как сейчас. С исследовательским интересом. Думал о дневниках отца. О природе отношений, связывавших меня с Эшберри-старшим. Тогда он не улыбался. Сейчас на губах — лёгкая улыбка. При этом смотрит он не в телефон, а на меня. Потому вариант о том, что источник его улыбок — целомудренный мистер Бишоп, отпадает в самом начале. — Тебе нужно отдохнуть перед игрой? — спрашивает. — Издеваешься, да? — хмыкаю, протирая руки влажными салфетками. — Для того, чтобы проигрывать, отдыхать не обязательно. — Вовсе нет. Искренне забочусь. Отвезти тебя домой или ещё покатаемся? — Какой ответ хочешь услышать? — Мне очень нравится, как старательно ты делаешь вид, будто неделю назад ничего не было, — усмехается он. Взгляды пересекаются. Достаточно одной секунды, чтобы почувствовать, как в воздухе вновь мелькает молния и рассыпаются миллионы, а то и миллиарды искр. Злая ирония, которую он не пытается маскировать. Тот случай, когда человек тебя удивляет. Первым заводит разговор, на который не решался ты. Поднимает ту тему, которую ты благополучно откладываешь в долгий ящик, не представляя, с чего начать. Протягиваю руку, медленно провожу кончиками пальцев по его щеке. Пока только по ней, не касаясь губ, хотя очень хочется. На щеках — ожидаемо — начинает пробиваться щетина. Этан остаётся неподвижным под моими манипуляциями. Не перехватывает руку, не прижимает её к щеке, не целует пальцы, как когда-то. Его замечание само по себе поражает. Кажется иррациональным. Но мне не показалось. Он действительно сказал это, дав понять, что ему не всё равно. — Хочешь, чтобы я перестал изображать равнодушие? — Хочу, — решительно и уверенно. — У тебя свадьба через неделю, — напоминаю зачем-то; не сомневаюсь, что он и без меня прекрасно осведомлён о столь важном событии своей жизни. — Не припоминаю, чтобы натыкался хоть где-нибудь на сообщение об отмене торжественного мероприятия. Значит, она состоится. При таком раскладе, зачем тебе нужно моё внимание? Ты ведь лучше своего отца, которого так ненавидишь и презираешь. Зачем тебе идти по его стопам? Зачем повторять те же ошибки, которые совершал он? С тем же самым человеком. Хотя бы кто-то из членов семьи Эшберри должен вести себя разумно и достойно. Кто-то должен устоять перед соблазном. Он ревнует. Даже сейчас, когда Дэвида нет в живых, и тот, по определению, не может составить конкуренцию Этану. Ревнует столь же отчаянно, безрассудно и безнадёжно, как ревную его я. Думает, представляет, ненавидит за это своё богатое воображение. — Не факт. — Что именно? Что кто-то должен устоять? — Что моя свадьба состоится. — Пока всё говорит именно об этом, а не об обратном, — пожимаю плечами. — А я, как бы смешно не звучало это утверждение, предпочитаю не иметь дел с женатыми альфами. Тем более — дважды наступать на одни и те же грабли. Вернее, на альф одной семьи. Однажды я попробовал. И мне не понравилось. Тогда, правда, не по своей инициативе попробовал, но всё же. — Ты нас сравниваешь? — Даже мысли такой не было. — Как всё было на самом деле? Расскажи. — Уверен, что хочешь знать правду? — В противном случае, не стал бы спрашивать. Убираю руку от его лица. Кончики пальцев хранят тепло его кожи. Его запах. Для меня каждое прикосновение к истинной паре — всё равно, что маленькая смерть. Восхитительная, яркая и невероятно запоминающаяся. Желанная. Та, к которой я тянусь, не задумываясь о последствиях. Напоминаю самому себе мотылька, отчаянно стремящегося к свету. Прикосновения к Дэвиду тоже были смертью. Моей собственной. Часть меня умирала каждый раз, стоило оказаться в руках того, чья близость не приносила ничего, кроме отвращения и желания поскорее вымыться, чтобы избавиться от липкости этого омерзительного взаимодействия. Дэвид умел плести кружево слов, обращать уродливые ситуации в красивые слова, расписывая всё так, будто наша история любви была прекраснейшим явлением на свете. Возможно, для него она и была таковой, но для меня — нет. Я научился абстрагироваться со временем от всего происходящего. Научился думать, что это происходит не со мной. Но обманывать самого себя, проникаться происходящим так и не научился. Старший Эшберри был мне противен, и я искренне радовался, узнав, что его не стало. Пока окружающие, шокированные случившимся, ходили, как в воду опущенные и причитали о том, что погиб великий человек и бизнесмен с большой буквы, я не переставал внутренне ликовать. Не пошёл на похороны, хотя большинство коллег побежало прощаться с горячо любимым и невероятно уважаемым начальством. Предпочёл остаться в стороне, выслушав множество обвинений в чёрствости и жестокости. В издательстве не знали о нашей порочной связи, но знали о том, что я — любимый проект их руководителя, на который возлагается море надежд. Своё нежелание появляться на церемонии прощания удалось объяснить переживаниями, с которыми боюсь не справиться. Никто не знал, что пил я в тот вечер не от горя, а от счастья. От понимания, что ко мне больше никогда не прикоснутся руки ненавистного альфы. Его запах больше не будет меня душить. Его присутствие рядом больше не будет провоцировать дрожь, от которой не по себе. А моей карьере не будут постоянно угрожать, рассказывая о том, как уничтожат без сожалений собственный проект, если человек, за ним стоящий, перестанет быть сговорчивым, послушным и податливым. Я множество раз пропускал через себя воспоминания об этих отношениях. С каждым разом ненависть и отторжение к себе росли и множились. Совершенно не хочется окунаться в них ещё раз. Однако Этан не собирается отступаться от задуманного. Смотрит на меня выжидающе, надеется, что я не стану хранить молчание, а открою рот и выложу всю подноготную. Распишу в подробностях каждый шаг, каждую веху своего романа, длившегося на протяжении долгих, мучительных пяти лет, фактически стёртых из моей жизни. Сожранных тем, кто не уставал говорить о своей любви, не замечая, насколько она нежеланна. Как сильно она душит меня и уничтожает, разрушая личность. Этан знает эту историю со слов Дэвида, по его нелепым дневникам, написанных так, словно они действительно адресованы мне. По дневникам, что стали пеплом, оказавшись в моих руках. В отличие от автора я не посчитал нужным хранить их в квартире. Не захотел оставить, как память, время от времени возвращаясь к ним, перечитывая и пуская слёзы. Предпочёл сжечь без сожаления, чтобы более ничего не напоминало мне о сделке с совестью, об угрозах и сексуальном насилии, которое пришлось вытерпеть. Не стану вешать на себя ярлык перманентной жертвы, которую всегда нагибали силой, но в первый раз это всё-таки было оно. Я не склонен считать согласием случаи совокуплений, во время которых один участник событий умоляет не делать чего-либо, а второй продолжает настаивать, гнёт свою линию и доводит задуманное до конца. Зажимает тебе рот ладонью, насильно, с ожесточением раздвигает ноги и вламывается в твоё тело, наплевав на все протесты. Дэвид думал иначе. На его члене однажды была моя кровь. Он извинялся. Я молчал. Сидел ледяным изваянием в его рабочем кабинете, даже прикрыться не пытался. Просто с ужасом смотрел на ту самую кровь и на синяки, оставшиеся по всему телу. Не знаю, был ли он столь наивен, чтобы поверить, будто его простят за это и в дальнейшем обязательно полюбят. Может, и был. Сложно сказать. — Я был молод, глуп, амбициозен, и очень хотел прославиться, — говорю, откинувшись на спинку стула и глядя в окно. — Твой отец воспользовался этим. И мной он тоже воспользовался. Неоднократно. Начинаю издалека. Старательно подбираю слова. Говорить о событиях пятилетней давности не хочется, но по лицу Этана видно, что он не отступится от задуманного. Он найдёт способ вытащить из меня интересующую информацию, даже если для этого придётся прибегнуть к пыткам. Потому я делаю выбор и добровольно рассказываю ему обо всём. * Рассказ затягивается. Неудивительно. Стоит только открыть рот, и плотину, что называется, прорывает. На ум тут же приходит множество воспоминаний. Событий, о которых нужно рассказать. Не то, чтобы хочется, но без них картина окажется неполной, не такой яркой. Поэтому я делюсь всем, что всплывает в памяти. Замолкаю, когда время близится к одиннадцати вечера. Кафе закрывается, о чём нам вежливо напоминает местный персонал. Пора уходить. Сложно сказать, что в процессе рассказа ощущает Этан. Он не перебивает меня. Не задаёт дополнительные, наводящие вопросы. Не комментирует сказанное. Взгляд задумчив и проницателен. Мне хочется, чтобы он отреагировал хоть сколько-нибудь активнее, но он продолжает переваривать услышанное, осмысливать. Соединяет одну картину мира, нарисованную отцом, с другой. Они не идентичны, они противоположны друг другу. Верит ли он сказанному? Или ставит под сомнение каждое моё слово, прикидывая, мог ли я вывернуть историю наизнанку лишь для того, чтобы обелить себя, своё имя и репутацию? По идее, он, как истинная пара, должен чувствовать, когда говорю правду, а когда в моих словах доминирует фальшь. Должен. Но чувствует ли? В машине мы не разговариваем. В салоне царит молчание. Этан внимательно смотрит на дорогу, я — в окно, рассматривая без интереса ночной город. Он яркий и оживлённый, совершенно не желающий погружаться в сон, несмотря на позднее время. На улицах множество людей и машин. Непривычно — уделять им столько внимания. Я давно не катался ночью на пассажирском сидении. Обычно я за рулём, и моё внимание сконцентрировано на дороге, а не на пешеходах, но сегодня день исключения из правил. Ночная прогулка надолго не затягивается. Вскоре Этан притормаживает у моего дома. — До завтра, — коротко прощаюсь и собираюсь выбраться из салона, но его ладонь ложится мне на предплечье, заставляя притормозить. — Постой, — просит, и я просьбу выполняю. Закрываю только что открытую дверцу. Поворачиваю голову в сторону собеседника. — Что-то случилось? — Я помогу тебе позабыть о нём, — произносит Этан. — Я и не... — Не в том смысле, что ты по нему скучаешь, а я буду пытаться доказывать, что в разы лучше, поэтому смотри только на меня и думай только обо мне. Я же вижу, что ты не скучаешь ни секунды. К тому, что постараюсь сделать так, чтобы он перестал отравлять твою жизнь. Потому что, судя по всему, он продолжает делать это и сейчас, когда им уже неоднократно пообедали черви. Смотрю на него внимательно. Звучит многообещающе. И это именно те слова, которые мне хотелось бы услышать, потому что Этан прав. Прошлое продолжает отравлять моё настоящее, как бы старательно я не доказывал обратное и не убеждал себя в этом. Не улыбаюсь. Улыбки кажутся сейчас фальшивыми и наигранными. Лишними. Независимо от их широты и искренности. Растворяюсь в глазах человека напротив. Повторяю свой недавний жест. Прикасаюсь ладонью к его щеке, поглаживая. — Спасибо, — говорю тихо, но уверенно. Солгу, сказав, что его заявления совсем меня не трогают и проходят незамеченными. Любые его действия находят во мне отклик. А ещё я могу заявить без сомнений, что именно Этану ничего не нужно делать для того, чтобы я позабыл о Дэвиде. В присутствии истинной пары я обычно обо всех своих проблемах и забываю. О других альфах — тем более. Сложно определить, кто из нас двоих в итоге тянется первым к другому. Возможно, мы это делаем одновременно, чтобы уже в следующее мгновение губы оказались на губах. Чтобы сдержанные настроения предшествующего вечера покатились в бездну. Потому что наш поцелуй из мягкого и нежного почти сразу переходит в страстный, необузданный, выходящий из-под контроля. Мы не вгрызаемся друг в друга, но и целомудрием он не отличается. Это не тот поцелуй, после которого желаешь собеседнику спокойной ночи и с лёгкостью удаляешься, оставляя его наедине с самим собой. Но тот, в ходе которого по крови моментально разносится возбуждение, требующее выхода в самое ближайшее время. Мои руки обвивают его шею. Подаюсь ближе. Не протестую, когда его пальцы оказываются в моих волосах и слегка тянут за них, причиняя лёгкую боль. Не возмущаюсь и не возражаю. Хрипло дышу, когда он оттягивает их сильнее и прижимается губами к моей шее. Вспоминаются слова случайного альфы из клуба, заявившего, что я пахну настолько сладко, что меня хочется съесть. Судя по взгляду Этана, он совсем не против предложенного варианта. Более того, полностью поддерживает и разделяет мнение. Он тянет ворот, открывая доступ к ключицам, сжимает зубы на слегка выступающей косточке, тут же оставляет на месте укуса поцелуй. — Это безумие просто, — произносит в тишине. — Что именно? — То, как сильно я тебя хочу. — Значит, нас, таких чокнутых, двое, — отвечаю, вспоминая свои прежние размышления. О том, что для меня безумие — синоним к его имени. Ко всему, что с ним, так или иначе, связано. И к силе желания обладать им оно тоже относится. Вновь тянусь к нему за поцелуем, прижимаясь к губам, почти сразу приоткрывая рот, позволяя скользнуть языком внутрь, отвечая на прикосновения. Вновь ощущаю, как под кожей растекается жар, но она при этом покрывается мурашками, будто бы от холода. Мне хорошо в его объятиях. Слишком хорошо для того, чтобы прямо сейчас покинуть его, заявив, будто самое важное в моей жизни — завтрашний матч. А, значит, нам необходимо выспаться, и лучше не тратить время ни на что, кроме здорового и крепкого. Я теряюсь в ощущениях. Руки Этана очень скоро оказываются у меня под одеждой, — поглаживают живот, двигаются вдоль рёбер, сжимают напряжённые соски, — а я сам — сидящим у него на коленях. И — хоть убей, — не помню, как это произошло. Но совершенно точно не возражаю, не противлюсь. Ладонь покоится у него на щеке, скользит по коже, перемещается на шею, пальцы зарываются в волосы. Феромоны истинной пары окутывают меня, затуманивают сознание не хуже наркотических препаратов. Возбуждение растекается по крови, разносится стремительным потоком. Я кусаю губы Этана, зализываю места укусов и тут же вновь нападаю, не желая прерываться ни на мгновение. Трусь задницей о его пах, чувствуя уверенный стояк и удовлетворённо хмыкая. Мне нравится такая реакция на меня. Каждый раз, когда я так делаю, он шумно выдыхает, но не останавливает, не сжимает руки на бёдрах, не фиксирует на одном месте. Ему нравится эта имитация фрикций и то, как я выгибаюсь в его руках. Мне нравится его дразнить, но собственное возбуждение тоже даёт о себе знать. И долго игнорировать его невозможно. Молния давит на возбуждённый член. Хочется расстегнуть, как можно скорее. Хочется прикоснуться. Или, чтобы прикоснулся другой человек, в основательно почерневших глазах которого сейчас мало осмысленности, но много пьяных искорок, несмотря на то, что к алкоголю он даже не притрагивался. Пока я раздумываю над этим, Этан берёт инициативу в свои руки, медленно расстёгивая молнию на моих брюках. На своих — тоже. Тянет их вместе с нижним бельём вниз. — Есть гондоны? — Нет. — Опять... наследим, — говорю с ухмылкой. Она слишком быстро исчезает с моего лица. Сложно сохранить невозмутимость, когда тебя ласкают, вновь втягивая в головокружительный поцелуй. А Этан ласкает, обхватывая наши члены, прижимая их друг к другу и начиная двигать рукой. Смазки много. У обоих. Значительно облегчает скольжение, а я могу думать лишь о том, что она смешивается сейчас, и насколько мне доставляет мысль об этом. Насколько интимной кажется. Мои пальцы накрывают его ладонь. Вскоре тоже становятся мокрыми и чуточку — самую малость — липкими. Ладони двигаются синхронно, и так же синхронно мы дышим — в унисон. Так же синхронно срываются с наших губ стоны. Так же синхронно мы тянемся к губам, впиваясь в них, вгрызаясь и вылизывая друг другу глотки. Жалею о том, что мы в машине. О том, что не могу оказаться на спине и призывно раздвинуть ноги. Жалею о том, что приходится ограничиваться взаимной мастурбацией вместо того, чтобы отдаться ему полностью. Жалею о том, что не могу сорвать с него ненужные тряпки и прикоснуться напрямую к обнажённому телу... А обо всём остальном не жалею ни секунды. Оргазм короткий, но яркий и острый. Небольшой взрыв в моём сознании, после которого я прижимаюсь лбом к плечу Этана и тяжело дышу. Затем, чуть поворачиваю голову и оставляю поцелуй на влажной от пота шее. Кожа горячая, словно Этан болеет и у него температура. Болеет мной. Прекрасная формулировка. Он не тянется за салфетками. Перехватывает мою руку за запястье, подносит ко рту. Вылизывает ладонь, обсасывает пальцы. Ещё немного подобных манипуляций, и ему придётся снова работать рукой. Или ртом. Потому что возбуждение накроет меня с новой силой. Потому что сдержаться, оставшись равнодушным, в такой ситуации нереально. — Дико хочу тебе вставить, — произносит, поглаживая поясницу. Ладони ложатся на ягодицы, сжимая их и раздвигая. От этого многообещающего шёпота с долей грубости меня ведёт едва ли не сильнее, чем от ванильных обещаний. Волоски на загривке встают дыбом, вдоль позвоночника прокатывается огненная волна. Рискну предположить: мечтаю, чтобы он мне вставил, не меньше, чем он сам об этом мечтает. С неудовольствием отмечаю, что руки исчезают, отпуская. Хочет. Но не вставит. Почему — не совсем понятно. То, что я не омега, и из меня не течёт смазка литрами, его, похоже, не особо смущает. Однако есть что-то, что останавливает. И нет ни малейшей догадки — что именно ему мешает. Едва ли память об отце, неоднократно натянувшем меня на свой член и не увидевшем в этом ничего предосудительного. Быстро привожу себя в порядок, застёгиваясь на все пуговицы. Будто, ничего и не было. Он следует моему примеру. Он же первым нарушает молчание. — Тейт? — Да? — Пожелаешь мне спокойной ночи? Отрицательно качаю головой. Ладонь перемещается на пах. Поглаживает сквозь ткань. Осторожно сжимает. Веду ногтями по ширинке. Надавливаю сильнее, чем прежде. Дарю Этану совсем не целомудренный поцелуй на прощание. — Спокойной ночи — нет. Не стану желать. Желаю тебе множество горячих, мокрых снов, — шепчу. И всё-таки выскальзываю из машины.