Однажды

Ночь провожу в компании Алана. Вернее, в компании видео с его тренировок и выступлений. С интересом наблюдаю за тем, как грациозно и непринуждённо он двигается в стрипах на километровых каблуках, от одного вида которых кружится голова, а кости начинают предательски трещать. Как будто ты уже сейчас, только наблюдая, упал и умудрился что-нибудь сломать. Между нами нет ничего общего, но я продолжаю сравнивать себя с ним. Смотрю на пухлые губы, на длинные светлые волосы. На то, какой он грациозный, гибкий, уверенный во время выступления. Наблюдаю за тем, как он полирует пилон, сексуально обхаживая его под «Tainted Love» в вариации великого и ужасного. Думаю о приближающемся дне бракосочетания. О том, что несмотря ни на что, Этан, скорее всего, не отменит церемонию. В конечном итоге, они узаконят отношения, и мистер Бишоп станет мистером Эшберри. На его пальце будет красоваться кольцо, он будет самым счастливым омегой на свете, а я получу статус мистера Разбитое сердце. Мною воспользуются в очередной раз, накормив обещаниями, но не исполнив их. А я поверю, потому что не смогу сопротивляться истинной паре. Не смогу от неё отказаться, даже если это в сложившейся ситуации очевидно и крайне желательно. Кажется, Этана просто так из памяти выбросить я не сумею. Его придётся вырывать из своих мыслей, истекая кровью в процессе. И не факт, что сомнительная операция пройдёт успешно. Погрузившись в просмотр развлекательных видео и в свои мрачные размышления, засыпаю лишь под утро. Соответственно, в момент, когда звонит будильник, сообщая о необходимости вставать и собираться, чувствую себя максимально разбитым. Прохладный душ не особо помогает. Приглаживаю волосы, надеваю тёмные очки. Когда половина лица скрыта ими, создаётся видимость того, что я хотя бы немного похож на отдохнувшего человека. Джаред, добровольно вызвавшийся побыть водителем, моментально оценивает картину, перед ним развернувшуюся. Присвистывает. — Потрясающий зелёный цвет лица, — произносит вместо приветствия. — Заткнись, а? — предлагаю. Бросаю сумку со спортивным снаряжением на заднее сидение. Устраиваюсь на пассажирском, пристёгиваюсь. Спать хочется адски. Глаза сами собой закрываются. Вместо того чтобы действительно уснуть, тянусь к пачке сигарет, попутно открывая окно. — Что случилось накануне? — продолжает допытываться, проигнорировав просьбу. — Бурная ночь в модном заведении Манхэттена? — Немного самообразования. — То есть? — Всю ночь смотрел образовательные программы. Было жуть, как интересно. Не мог оторваться. — Ты скучный, Нивен. Знаешь об этом? — Теперь знаю. Раньше только догадывался. — И как прошёл сеанс самообразования? Многому научился? — Думаю, да, — отвечаю сдержанно. Перед глазами снова мелькают картинки из ночных видео. Алан в своих сценических костюмах, работающий с пилоном так, словно родился в танцевальной студии и никогда её не покидал. Так, словно восемнадцать сантиметров каблука для него не испытание на прочность, а любимая вариация обуви. Я думаю не о его пластичности, и не о том, насколько органично он чувствует себя на сцене, облачённый в вызывающие тряпки и с подведёнными глазами. Размышляю о том, как он танцует для Этана, сидящего в кресле, расположенном напротив сцены. Как соскальзывает с пилона, спускается в зал, устраивается на коленях будущего мужа. О том, как Этан отвечает на чужие действия, не оставаясь безучастным. О том, как целует, шепчет слова любви и уверяет, что его детка лучший во всём. Если бы я умел плакать, сейчас бы, наверное, именно этим и занимался, но мой максимум — злые слёзы, выступающие и тут же высыхающие в уголках глаз. Я не плачу, лишь ожесточённо гашу окурок, ощущая на языке горечь. Притом, не только сигаретную. Я хочу, чтобы Этан был только моим. Я не готов делить его с кем-то. Не готов быть любовником мужчины, состоящего в браке. Бесплатным приложением, не имеющим ценности в жизни другого человека. — Как продвигаются дела с написанием нового текста? — Великолепно. На днях закончил редактуру. — В смысле? — Чужой текст редактировал. — А свой? — В процессе. — Долгом и затяжном? — Типа того. — Знаешь, что, Нивен? — Что? — Ты меня бесишь, — ворчит Джаред. — Даю тебе ещё пару недель, а потом приезжаю к тебе домой, привязываю к стулу и заставляю писать. Хоть что-нибудь. Главное — пиши. Я потом превращу в конфетку любое говно. Главное, чтобы к его созданию приложил руку именно ты. — Звучит оптимистично. — Говорю тебе. Так всё и будет. Потому, если не хочешь терпеть моё присутствие рядом в режиме 24/7, лучше поторопись и начни создавать очередной шедевр. — Я могу написать текст за две недели. Если понадобится. — Хочешь выйти на рекорд? — усмехается. — Скоро у тебя только эти две недели и останутся. Нельзя так халатно относиться к работе. Попомни моё слово, читатели... — Читатели — самые терпеливые люди на свете. Напомни, сколько лет они ждут продолжение творения мистера Мартина? — Разбил и уничтожил, — произносит Джаред, спустя какое-то время. — Так долго твою рукопись ждать ещё не приходилось. — Видишь? Всё познаётся в сравнении. * Неожиданная встреча. О том, кто будет нашим соперником, узнаю непосредственно на месте. От осознания становится немного не по себе, но я стойко выдерживаю этот удар судьбы. Мы пересекаемся в коридоре, сталкиваемся у входа в раздевалку. Я один, он тоже. Сегодня он выглядит иначе. Что-то в его внешности не так, но что именно, понимаю не сразу. Несколько секунд обмена взглядами, после чего до меня доходит. Вместо очков он надел линзы. Оттого выглядит моложе, не столь официально, как в момент нашей прошлой встречи. На нём красно-белая баскетбольная униформа. Спортивная звезда, а не акула издательского бизнеса. А вот улыбка акулья. Расплывается на лице сразу же, как только он замечает меня. И узнаёт, в отличие от меня, моментально. — Мистер Нивен, — приветствует, взяв за руку и прижимаясь к ней губами, словно перед ним омега. — Какая приятная встреча. — Мистер Джонсон, — отзываюсь в тон ему. — Действительно. Давно не виделись. Не ожидал вас здесь увидеть. — А я, напротив. Надеялся вновь пересечься. Мне показалось, в прошлый раз мы не договорили. — Именно так. Вам показалось. — Как категорично, — смеётся он. — Тейт, вы настолько признательны семье Эшберри, что готовы оставаться с ними, несмотря ни на что, отвергая более выгодные условия? — Да, настолько. И даже сильнее. Я ведь говорил. Всем, что у меня есть, я обязан им. И пока, к счастью, не было ни одного случая, заставившего меня усомниться в людях, давших мне зелёный свет. — Списал бы это на юношеский максимализм, но вы уже давно вышли из подросткового возраста. — Что вы хотите этим сказать? — спрашиваю, нахмурившись. — Быть может, со временем вы поймёте. А не поймёте — ваше счастье. Бросив многозначительную фразу, удаляется. Попытка посеять сомнения. Вот как это называется. Не совсем понимаю, что происходит, и к чему он клонит. Вернее, не понимаю совсем. То ли действительно пытается предупредить о какой-то опасности, поджидающей в случае продолжения сотрудничества с Эшберри, то ли просто стремится перетянуть на свою сторону, и для этого использует способ манипуляции. Как ни крути, а они с Этаном — конкуренты. Едва ли они будут хвалить друг друга, изображая вечную любовь и дружбу. Там, где начинается бизнес, человечность обычно заканчивается, а грязные методы ведения игры становятся нормой. С момента первой встречи было понятно, что они не друзья, потому ничего удивительного в подобном развитии ситуации не вижу. Стараюсь, как можно скорее выбросить мысли о разговоре из головы. Переступив порог раздевалки, оказываюсь в гордом одиночестве. Никого нет, потому можно спокойно переодеваться. Возможно, я странный, но у меня пунктик. Не стесняюсь своего тела, но откровенно не люблю, когда на меня смотрят посторонние. В общественных местах, вроде спортивных залов или бассейнов, всегда дожидаюсь, пока переоденутся другие, только потом захожу в раздевалку. Полностью облачиться в спортивную форму не успеваю. Меня застают врасплох на середине процесса. Чувствую, что за мной пристально наблюдают, и не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, кто именно это делает. Не поворачиваюсь к нему лицом, продолжаю стоять неподвижно, ощущая пристальный взгляд, направленный прямиком между лопаток. Его запах затуманивает мозги, мешая размышлять здраво и трезво, мешая соображать, в принципе. Кажется, если бы Роберт увидел меня сейчас, отметил реакцию на определённого альфу, он больше никогда не задавал бы никаких вопросов. Потому что понял бы всё без лишних слов. Провожу по щеке раскрытой ладонью. Она медленно соскальзывает на шею, перемещается на плечо, поглаживая. Я продолжаю смотреть в стену, а не на своего визави. Оборачиваюсь лишь после того, как надеваю майку. У нас они чёрно-белые. Чёрные с белыми цифрами и фамилиями, вышитыми на спине. Подарок от руководителя. Экипировка, созданная специально для благотворительного матча. Красивый жест, по сути — сплошное расточительство. Смотрю на Этана, стараясь выглядеть максимально серьёзным и собранным. Вспоминаю о том, с какой отчаянной надеждой гипнотизировал сегодня ночью профиль Алана, надеясь, что оттуда исчезнет строка о помолвке с мистером Эшберри-младшим. Мои надежды пошли прахом. Статус прежний. Помолвлены. И чем меньше дней остаётся до их свадьбы, тем больше статус становится похожим на приговор. Или на контрольный выстрел, звучащий в оглушительной тишине. Выстрел, во время которого пуля полетит в меня. Удар будет без промаха. И достигнет цели. — Хорошо спалось? — спрашиваю, подходя ближе. — Омерзительно, — признаётся он. — Почему? — Твои пожелания сбывались, — отвечает, протягивая руку и убирая волосы от моего лица. — Тогда не понимаю, почему омерзительно, — пожимаю плечами. — Тебе же наверняка понравилось. — Тебя не хватало, — произносит Этан. Забыв об осторожности и конспирации, о том, что нас могут застать здесь посторонние, делает шаг ко мне. Пальцы сжимаются на ткани майки, прихватывая, комкая её, резко дёргая на себя. Хочу сказать, что время и место выбраны неподходящие, и лучше бы ему держать себя в руках, но не успеваю. Его ладонь повторяет недавнюю траекторию движения моей собственной, оглаживая, а рот мне затыкают поцелуем. И если в самом начале я хочу оттолкнуть его, напомнив о том, сколько здесь посторонних ушей и глаз, то теперь, с течением времени желания и сил на сопротивление оказывается всё меньше. Потому что мне его тоже отчаянно не хватало. Потому что даже несколько часов без него — это сложно. Потому что истинность — форменное наказание, очередное проклятье, упавшее на мою голову. Потому что, встретив своего истинного, ты уже не можешь без него ни жить, ни дышать. Он становится частью тебя, проникает в твою кровь, становится твоим дыханием, твоим смыслом жизни. Жизнь летит под откос, но, когда он рядом, ты чувствуешь себя по-настоящему счастливым, и понимаешь, что всё это совсем не зря. * Называя себя позором команды и худшим игроком, нисколько не преуменьшаю свои истинные навыки и умения. Не напрашиваюсь на комплимент. Констатирую факт. Говорю, как есть. Предупреждаю других участников команды, к чему им следует быть готовыми, чьи позиции закрывать, если они хотят сыграть хотя бы в ничью, а не продуть соперникам всухую. Помнится, в школьные годы я до белых глаз ненавидел спортивные занятия. Пока преподаватель рассказывал нам о необходимости укрепления хилых тел и не менее хилого духа, я прикидывал, какова вероятность того, что после очередного урока я доползу до дома самостоятельно, а не приеду в карете скорой помощи. Нет, чисто теоретически я спорт любил, с интересом наблюдал за соревнованиями, транслировавшимися по телевизору, но сам всегда и во всём лажал. Мне вечно не хватало чего-то, потому травмы во время спортивных занятий были моими постоянными спутниками. Несерьёзные, но раздражающие. Содранная кожа, сбитые колени, разбитый нос, вывихнутый палец. Надо мной посмеивались в самом начале, пытались научить хоть чему-то в середине пути, и окончательно махнули рукой в самом конце. В основные составы команд уже не брали, оставляли сидеть на скамейке запасных. Некоторые, особенно острые на язык предлагали попробовать себя в иной сфере. Например, записаться в группу поддержки и прыгать с помпонами, подбадривая команду задорными кричалками. Это, конечно, не вариант для настоящего альфы, но... Далее они проходились по моей ориентации, переставшей быть для окружающих тайной во время обучения в старшей школе. Здесь и сейчас о моих спортивных подвигах коллеги знали лишь с моих слов, потому по способностям — вернее, их отсутствию — пока не проезжались и ехидных комментариев не отпускали. Может, не до конца верили сказанному. Надеялись, что я приукрашиваю свои сомнительные подвиги. На деле же способен взять себя в руки и вырвать победу у соперников. Выгрызть. Добиться её любой ценой. Я не был столь уверен в собственных возможностях, потому искренне считал себя самым слабым звеном команды. Глядя на команду противников, лишь сильнее убеждался, что, сделав ставку на меня, Этан и его команда ошиблись. Может, моё участие и повысило рейтинги матча, привлекая внимание большого количества людей, но на этом мои достоинства, как игрока, заканчивались. Начинались недостатки. Огромный их список. В качестве приглашённой звезды у наших противников фигурирует Эрик Честейн. И этот альфа — то, что я называю отличным выбором. Для участия в спортивных мероприятиях — однозначно. Мы несколько раз пересекались на книжных ярмарках и фестивалях. Я как-то подписал ему свою книгу и похвалил его творчество... В литературном плане мы никогда не были конкурентами, работали в разных направлениях, потому боролись за внимание разной аудитории. Ярые поклонники Эрика едва ли обратят внимание на моё творчество. Эрик пишет максимально классические детективы, спрос на которые высок всегда. У него за спиной служба в армии, обучение в полицейской академии, несколько лет работы в выбранном направлении. Его истории из серии «основано на реальных событиях». И он, в отличие от меня, очень и очень спортивный. Капитан команды противников — ожидаемо — Джонсон. Он выходит вперёд, чтобы поприветствовать соперников. Этан идёт ему навстречу. В миг, когда они оказываются друг напротив друга, мне непроизвольно хочется зажмуриться. Это всё не более, чем игры моего подсознания, но со стороны кажется, будто их обоих окутывает чёрная аура. Будто эти двое так отчаянно ненавидят друг друга, что готовы не только в баскетбольном матче схлестнуться, но и уничтожить противника, сожрав его с потрохами, не подавившись ни единой косточкой. Они притворно улыбаются, пожимают протянутую руку. Но я почти наяву слышу рычание, слышу, как крошатся плотно сжатые зубы. Наблюдая за ними, чётко осознаю, что есть некая тайна между ними. Какие-то события прошлого, положившие начало вражде, о существовании которых я не догадывался прежде. Вероятно, в них заключена главная причина стремления Джонсона переманить у конкурентов одного из самых перспективных и продаваемых авторов. — Пусть победит сильнейший, — произносит Этан. — И пусть борьба будет честной, — усмехается Роберт, пожимая предложенную ладонь. Раздаётся сигнал, оповещающий о начале игры. Тут-то всё и начинается. Тот, кто упоминает честную борьбу, сам же первым от неё и отказывается, используя по максимуму грязные методы. Джонсону не составляет труда — догадаться, кого стоит атаковать, чтобы пробить брешь в защите команды соперников. Он не обращает внимания на других игроков. Выбирает определённую жертву, на неё же и наседает всеми правдами и неправдами. Вначале кажется, что это не более чем совпадение чистой воды. Но, чем дольше длится игра, тем меньше остаётся сомнений, что все действия тщательно продуманны и целенаправленны. Он теснит меня, меня же атакует, меня же пытается если не отправить на больничную койку, то, как минимум, травмировать. Правила не соблюдает, кладёт на них большой и толстый. Либо я не знаю правил игры, либо у него они какие-то свои. Ни жалости, ни снисхождения. Джонсон, показавшийся мне во время первой встречи несколько мягкотелым созданием, доказывает на собственном примере слова о том, что внешность обманчива. В нём нет никакой мягкости. Он идёт напролом к своей цели и, кажется, не остановится ни перед чем. Дважды он яростно отшвыривает меня со своего пути, хотя может обойти и не причинять лишний раз вреда. На третий заходит ещё дальше. Замечаю его манёвр слишком поздно, когда ничего уже не изменить. Готовлюсь услышать хруст костей и захлебнуться кровью. В последний момент умудряюсь запрокинуть голову так, чтобы удар локтем пришёлся не напрямую, а по касательной. Мне не ломают, но разбивают нос. Кровь всё-таки капает, заливая лицо. Меня мутит от её мерзкого запаха. Судьи объявляют перерыв. Рэймонд включает режим папочки, носится вокруг меня, всплёскивая руками, и рвётся проводить в туалетную комнату, но я отмахиваюсь от него и ухожу в одиночестве. Ненадолго замираю у выхода, оборачиваюсь. Ловлю два взгляда. Тот, что принадлежит Джонсону. Со смешинками в глазах. И мрачный, наполненный густой, чернильной яростью, принадлежащий Этану. Создаётся впечатление, что он сейчас на грани. Больше он Джонсону руки не подаст, если она и сомкнётся однажды, то не на его ладони, а прямиком на горле. Умываюсь. Отматываю сразу несколько бумажных полотенец, прикладываю к лицу, стирая воду и кровь. На фаянсе остаются розоватые следы. Не поверю, что всё это случайность. Он ударил меня намеренно. Планировал это с самого начала и методично шёл к исполнению задуманного. Чем спровоцировано подобное поведение? Неизвестно. Не думаю, что причина агрессии таится в сегодняшнем отказе. Мне казалось, он не собирался отступаться от своего прежнего плана. Мне казалось, он ещё не раз повторит предложение о контракте с повышением гонораров. Но что-то неуловимо изменилось, и он решил испортить наши сомнительные отношения, убрав из них недосказанность и двусмысленность. Наглядно продемонстрировать: тот, кто заодно с его врагом, тоже автоматически становится таковым, а я свой выбор сделал. Стоит покинуть туалетную комнату, и я тут же оказываюсь в заботливых руках Рэя. Всё-таки папочкин инстинкт в нём слишком силён. — Скажи, что ты в порядке, — моментально требует он. — Говорю. — Нормально скажи, а не на отъебись. — Что тебе нужно, Рэй? Видишь? Со мной всё хорошо. — Хочу удостовериться, что ты жив, здоров и готов отомстить за свой разбитый нос. — Я говорил, что так будет. Мне никто не поверил. * После перерыва ожидаемо оказываюсь на своём законном месте — скамейке запасных. Компанию мне составляет Джонсон, решением судей отстранённый от игры. Таким образом, шансы команд на победу уравниваются. Когда из одной команды убирают одного из самых слабых, а из другой одного из самых сильных, финал моментально становится непредсказуемым, а игра — интересной. Наблюдать мне нравится намного сильнее, чем принимать непосредственное участие. В какой-то момент даже начинаю получать от происходящего удовольствие. До тех пор, пока Джонсон не пересаживается ближе ко мне. Он не заводит разговор, не пытается что-то довести до моего сведения, но его присутствие заставляет насторожиться. Это происходит на подсознательном уровне. Ощущение опасности, которого не было прежде, но которое остро проявляется теперь. Он не безобиден, от него лучше держаться на расстоянии. Чем дальше — тем лучше. Делаю вид, будто занят игрой. Увлечён на все сто процентов, и больше ничто не способно меня заинтересовать. На деле, мой взгляд постоянно цепляется за одного человека, тем самым, выдавая меня с головой. Если кто-то и умеет профессионально играть в баскетбол из числа участников нашей команды, то это, несомненно, Этан. Его спортивные таланты ярко расцвели ещё в школьные годы, в университете он увлечения не забросил, продолжал активно их прокачивать. Вот и сейчас играет так, словно давно и прочно прописался в лиге профессиональных игроков, а не является любителем. Наивно полагать, что Джонсон, пристально за мной наблюдающий, не заметит направление взгляда. Он смотрит вместе со мной. Но если я искренне восхищаюсь, то он так же искренне убивает взглядом, и даже не пытается это скрыть. Когда наши взгляды пересекаются, он удовлетворённо хмыкает. За разбитый нос не извиняется. Видимо, считает, что поступил правильно, что этот поступок — закономерен. Само собой разумеющееся явление. Протягивает руку, собираясь прикоснуться, но я вовремя замечаю его манёвр, перехватываю, сильно и больно сжимая запястье. Отталкиваю от себя, пренебрежительным жестом отшвыриваю. Не хочу ощущать его касания на своей коже. — Злая собака, — произносит насмешливо. — Иди к чёрту, — отвечаю с раздражением. Короткий смешок. — Знаешь, теперь мне многое стало понятно, — продолжает, игнорируя мои советы и замечания. — Я до последнего сомневался, но глаза у меня есть, и кое-что они видят. Такое изобразить невозможно. Такое можно только прочувствовать. А как только сделаешь это, всё будет на лице написано. У тебя вот уже. — Что? — Как будто сам не понимаешь, о чём речь. — Не понимаю, — говорю упрямо. Джонсон в этот момент напоминает мне не солидного игрока издательского бизнеса, коим является, а старшеклассника-задиру, решившего поиграть на нервах лёгкой жертвы, не способной дать отпор. В качестве мальчика для битья он предсказуемо выбирает меня. — Я вижу, как ты на него смотришь, — замечает показательно-равнодушным тоном. — Это о многом говорит. Слова о признательности за карьерный взлёт звучали довольно убедительно, но мне с самого начала казалось: есть другая причина. И вот она, прямо передо мной. Ты не просто так держишься за них — надеешься, что он посмотрит на тебя. Потому что ты по уши в своего издателя. Немного завидую даже. Никогда таких чувств не испытывал. Не знаю, каково это. Жаль, что твоя любовь обречена на провал, и он никогда не обратит на тебя внимания. Не отвечаю. Зубы скрипят, когда я сжимаю их. Он подливает масла в огонь, подогревает мои самые мрачные мысли. — У него свадьба через несколько дней, — напоминает Джонсон. — И, я уверен, она состоится обязательно. Мальчик к ней давно готовился. Отношения серьёзные. Тебе в них места нет. — Мне не интересно. — Как будто бы. — Не интересно, — повторяю уверенно. — Твои взгляды говорят об обратном. В них не просто восхищение. В них мольба и такая отчаянная любовь, что рационально мыслящего человека подташнивать начинает. Нельзя настолько в ком-то растворяться. А если растворяешься, то хотя бы маскируй истинные чувства. — Я не просил совета. — Жаль. Очень жаль, что никто никогда не прислушивается к советам умных людей. Смотри, как бы ни пришлось заново склеивать своё глупое, любящее сердечко, когда его без сожаления разобьют. Его ладонь скользит по моей груди, ложится на шею, заставляя запрокинуть голову. Джонсон ухмыляется, оставшись довольным произведённым эффектом, после чего удаляется, оставив меня наедине с мрачными мыслями. Сам того не осознавая, словами он наносит удар куда более сокрушительный, чем тот, которым умудрился разбить мне нос.