Однажды

Слова Джонсона что-то ломают во мне. Нахождение здесь становится невыносимым. С трудом дождавшись окончания торжественной части, теряюсь в толпе и сваливаю, ни с кем не попрощавшись. Уезжаю на такси, ничего не объясняя своим спутникам. Именно сегодня становится наплевать, что обо мне скажут. Наплевать, кем посчитают, и как будут отзываться. Пусть за всё отдуваются те, кто вытащил меня на спортивное мероприятие, не спросив, готов ли я к подобному стрессу. Пусть публику к себе располагает обаятельный автор детективов, которого привели представители издательства-конкурента. Я имею право на срывы. Я имею право на побег. В конце концов, именно мне сегодня разбили нос. Плохо себя чувствую, решил не усугублять ситуацию, вот и уехал пораньше. Передайте всем желающим повидаться миллион извинений. Сигаретная горечь на языке. Кажется, она не просто растекается во рту — отравляет. Несколько раз звонит телефон. Разные абоненты. Чаще остальных мой номер набирает Этан. Я не отвечаю. Смотрю, как в тишине — молчаливые таксисты — это истинный подарок судьбы! — вновь загорается экран. Не скидываю. Наблюдаю молча. Определившись с дальнейшими действиями, выключаю телефон. Не думаю, что сумею сейчас сказать что-то умное, потому делаю ставку на молчание. Оказавшись за закрытыми дверями своей квартиры, принимаюсь с опозданием за врачевание пострадавшего носа. Прикладываю к нему пакет с кусковым льдом. Смысла в этом уже нет. Удар оказывается не таким уж фатальным. Нос не сломан, боли и отёка нет, нет и синяков под глазами. Но я всё равно прижимаю к коже лёд, наслаждаясь этим ощущением. Ловлю себя на мысли о том, что хочу ощущать лёд не только на коже, но и под ней. Сейчас это именно то, что мне необходимо. Заморозить все свои чувства. Не зацикливаться на них, не анализировать, не думать. Не вспоминать о разговоре, зацепившем за живое. О десятках видео, просмотренных накануне. Об идеальной паре, которая скоро узаконит свои отношения, оставив меня за бортом. Лёд летит в раковину, приземляется с грохотом. Закрываю глаза, прижимаюсь лбом к стеклу. Уголки губ дёргаются, складываясь в злую усмешку. Сентиментальный порыв, такие же мысли. Мне хочется, чтобы моя история любви была хотя бы отдалённо похожей на идеальную, но, полагаю, это невозможно. Даже появление в моей жизни истинной пары не гарантирует счастья. Одни лишь разочарования. Что в любви, что в истинности, что в жизни, в целом. Иду в душ. Долго стою под струями воды, сложив руки на груди и не шевелясь. Позволяя поливать меня сверху. До недавнего времени я думал, что в моей жизни не было и не будет ничего хуже любви Дэвида. Теперь понимаю: то были цветочки. Ягоды ожидают впереди. Любовь его сына. Та, что отравляет меня не хуже самого опасного, смертоносного яда. За шумом воды не сразу замечаю, что в дверь звонят. Банально не слышу. Я не жду гостей, потому намерен послать настойчивого визитёра к чёрту. Переодевшись и промокнув волосы полотенцем, открываю, собираясь рассказать посетителю всё, что о нём думаю. Проглатываю заготовленную тираду, встретившись взглядом с человеком, которого меньше всего ожидал здесь увидеть. Вместе с тем, которого хотел видеть сильнее всего. — Ещё минута, и я бы начал выламывать дверь, — говорит Этан, продолжая стоять на пороге, не заходя внутрь без приглашения. — Неужели беспокоился? — Спрашиваешь, беспокоился ли я? — глаза сужаются, напоминая два острых лезвия, которые вот-вот пронзят меня насквозь. — Пропадаешь, никому ни слова не сказав. На звонки не отвечаешь, а потом и вовсе оказываешься вне зоны доступа. О чём я должен был подумать? О том, что у тебя всё прекрасно, и ты просто не хочешь делиться с окружающими своим счастьем? Ну же, ответь. Не молчи, Тейт. Как думаешь, беспокоился я или нет? Тихий вначале, напоминающий змеиный шёпот, с каждым словом голос его становится громче. Моё имя он уже не выдыхает — выкрикивает. Пальцы впиваются мне в плечи, сжимая до боли и синяков. И я невольно вздрагиваю, ощутив это прикосновение. Осознание накрывает постепенно, и всё равно почему-то возникает ощущение нереальности происходящего. Словно я снова сплю, и мне мерещится его присутствие рядом, как во время гона, пока подавители не начали действовать. Гон... Что-то щёлкает в мозгах, когда сопоставляю одно с другим, и прихожу к определённым выводам. — Откуда ты знаешь мой адрес? — спрашиваю невпопад. — Ты же... Или?.. — Я уже бывал здесь, — отвечает с лёгкой усмешкой. Сомнения отпадают окончательно. Видения, преследовавшие меня, не были сном. Не были горячечным бредом и побочным эффектом гона. Этан действительно приходил сюда, целовал меня, едва ли понимающего, что происходит вокруг, успокаивал и кормил подавителями. Шептал, что я горячий, как Инферно. Что у меня восхитительный природный аромат. Называл меня своим, позволяя в самом деле проникаться мыслью о реальности подобного расклада. Всё то, что так глубоко запало в душу, всё то, что представлялось игрой воспалённого сознания. Всё то, во что я до последнего отказывался верить. — Никогда больше так не делай, — произносит, поняв, что дар речи благополучно меня покинул. — Потому что я действительно беспокоюсь. Делает шаг вперёд, заставляя отступить. Забываю о правилах гостеприимства. Не приглашаю войти, не предлагаю чай. Вообще ничего не произношу, осмысливая и переосмысливая всё, что произошло в моей жизни за время знакомства с истинной парой. Ещё шаг. И ещё один. Дверь захлопывается у него за спиной. Он продолжает надвигаться, я — отступать. До тех пор, пока за спиной у меня не оказывается стена, к которой прижимаюсь и останавливаюсь, потому что бежать и отступать больше некуда. А проходить сквозь стены не умею. — Действительно. Беспокоюсь, — произносит он, делая паузы между словами. — Потому что ты мой альфа, Тейт. Мой. Последнее слово произносит в точности так, как и тогда. Низкий, рокочущий голос. Интонации, пробирающие до костей. Больно и хорошо одновременно от подобных высказываний. От горячего дыхания, замирающего на губах. От прикосновения рук, обжигающих через ткань. Не списать переживания и зашкаливающие ощущения на состояние гона, потому что сейчас я не в нём, потому что сейчас гормоны не затуманивают разум, а ощущения точь-в-точь, как тогда. Лёгкая, сладкая дрожь, поднимающаяся волной вдоль позвоночника, жар по коже, нечто томительное в груди. Наверное, то самое глупое любящее сердечко, о котором с нескрываемым пренебрежением высказывался Джонсон, готовится быть разбитым в ближайшем будущем. Но не сейчас, не сегодня. Не в тот момент, когда напротив меня находится альфа моей мечты, когда кончики его пальцев гладят угол моего рта, когда он произносит такие слова. Когда расстояние между нами всё-таки сокращается — не само, конечно, его сокращаю я. Когда пальцы сжимаются на ткани его рубашки с таким отчаянием, словно собираются отхватить на память трофейный кусок. Когда подаюсь вперёд и впиваюсь поцелуем в губы, только что сделавшие меня счастливым. Этот поцелуй и не поцелуй вовсе. Нападение. Момент захватнической войны. Молниеносной. Блицкриг в миниатюре. Чтобы Этан не передумал, не отступил, не развернулся и не ушёл. Не оставил меня в одиночестве. Глядя на него, сложно подумать, что он способен на нечто подобное, но предпочитаю перестраховаться. Вцепиться намертво, не отпускать. Пальцы разжимаются и перестают рвать ткань рубашки только после того, как его ладонь ложится поверх моей, поглаживая запястье, лаская чуть выступающую косточку. — Не знаю, что тебе наплёл этот мудак, но, если он тебя чем-то зацепил или оскорбил, я его уничтожу, — выдыхает, позволяя расстегнуть все пуговицы на верхней одежде. — Ничего такого. Дело не в нём, — уверяю. Этан отлично ориентируется в моей квартире. Без труда находит дорогу к спальне. И не сказать, что я возражаю против такого поворота. Толкает меня на кровать, но я крепко цепляюсь за него, а потому падаем мы вместе. Приземление мягкое. Ноутбук, к счастью, лежит на столе, а не на кровати, как это обычно бывает. Хватаюсь за ворот пиджака, стаскивая его с плеч, срывая практически и отбрасывая в сторону. Мне отчаянно хочется добраться до обнажённой кожи, прикоснуться к ней, потрогать, ощущая лёгкое покалывание на кончиках пальцев. Сродни тому, что испытываешь, когда прикасаешься к произведению искусства, которое боишься разбить, поцарапать, испортить неосторожным обращением. Бесценному, оттого вызывающему священный трепет. Хочется провести по ней языком. Попробовать на вкус. Поймать губами каплю пота. Оставить на ней десятки и сотни отметин, служащих доказательством его принадлежности мне. Равно, как и наоборот. В прошлый раз не удалось это сделать. Сейчас самое время — наверстать упущенное, и я не собираюсь отступаться от задуманного. Снимаю с него рубашку. Провожу руками по плечам, наслаждаясь тактильным контактом, которого так не хватало. Глажу живот с ярко выраженными кубиками пресса. Провожу пальцами вдоль тёмной дорожки волос, начинающейся от пупка, теряющейся под поясом брюк. Отчаянно хочется расстегнуть молнию на брюках, стянуть с Этана ещё и их. Можно вместе с трусами, прямо сейчас. Коснуться губами живота, удовлетворённо наблюдая, как напрягаются мышцы, вылизать каждый миллиметр восхитительного тела, перецеловать его. Однако мою инициативность пресекают очень быстро. Руки вновь заведены за голову, прижаты к кровати, перехвачены в районе запястий. Этан задирает мою футболку. Не одним рывком, поднимает ткань постепенно, обнажая кожу сантиметр за сантиметром, медленно проводя по ней свободной рукой. Не позволяет возмущаться и протестовать. Не позволяет говорить, в принципе, закрывая мне рот поцелуями. Облизывая и покусывая, покусывая и облизывая. Он любит целоваться. Это очевидно. В противном случае, не уделял бы столько внимания этому действию. Не присасывался бы к губам с таким энтузиазмом, а сразу разворачивал спиной к себе и трахал. Но он любит. И любит по-разному, начиная от целомудренных мягких соприкосновений губами, что служат проявлением нежности, заканчивая грубыми, животными, подкрашенными алым цветом и отмеченными солоноватым привкусом крови. Он целует, и я послушно тянусь за его прикосновениями, боясь, что они вскоре закончатся, что всё резко оборвётся, и мой мир окажется сном. Фантазией, которую я сам для себя придумал, в которую поверил. Погрузился слишком сильно. Но время идёт, а Этан остаётся со мной, и все его действия оказываются реальными донельзя. А ещё он любит контролировать процесс, поэтому вновь ограничивает мою свободу действий. Вместо наручников на запястьях скрученная футболка, сковывающая движения. Этан улыбается довольно, проводя ладонями вдоль рёбер. Руки замирают на уровне пояса брюк, скользят по кромке, перемещаются на застёжку. — Когда-нибудь я тоже доберусь до тебя, — обещаю. — Свяжу, и никто не поможет освободиться. — Буду ждать с нетерпением, — шепчет, расстёгивая мои брюки и запечатывая рот поцелуем. Тянусь к его губам. Не могу, не хочу от них отрываться. Ни на мгновение. Хочу пить его дыхание, ощущать прикосновения, как будто обжигающие кожу. Этан прихватывает зубами мочку уха, слегка сжимая их. Не больно, на самой грани. Посасывает её, спускается дорожкой поцелуев от уха к ключице, прикусывает выступающую косточку. От этого лёгкого жеста меня прошивает волной удовольствия. Животная природа остро реагирует на подобные действия. Я всё ещё отчаянно хочу получить метку этого человека. Даже сильнее, чем прежде. Тогда порыв был на одних чистых инстинктах. Сейчас всё осмысленно и переосмыслено неоднократно, и я с уверенностью могу сказать, что нуждаюсь в этом знаке принадлежности определённому человеку. Джонсон не ошибся, верно расшифровав все мои послания, определив чувства, вложенные во взгляд. Мольба о внимании и любовь. Мне всегда казалось, что жизнь превратила меня в закоренелого циника, имеющего очень смутное представление о чувствах, а если и знающего, что они собой представляют, то презирающего эту несовершенную природу. Те, кто называет себя циниками, обычно о любви отзываются пренебрежительно. Говорят, она — пережиток прошлого, не заслуживающий добрых слов в свой адрес. Но как только ты сталкиваешься с этим чувством напрямую, как только она с головой накрывает тебя, сопротивление становится невозможным, а прежние установки летят в пропасть. Мои уже улетели. Мне кажется, что я лечу прямиком в пропасть. Непредсказуемую, пугающую, но мне наплевать. Вопреки доводам здравого смысла я не боюсь упасть. И не боюсь разбиться. До тех пор, пока рядом со мной находится моя истинная пара, ничто больше не имеет значения. Возбуждение яркое, концентрированное, ни с чем несравнимое. Словно яд по венам сочится, растекается вместе с кровью, не оставляя ни единого шанса на спасение. Мне кажется, если Этан сейчас оставит меня, в моих лёгких не останется воздуха. Я дышу им, им и только им. Я наслаждаюсь природным запахом, усиливающимся вместе с возбуждением, кусаю губы, чтобы не застонать, тянусь за каждым малейшим прикосновением. Я не только дышу Этаном. Я им, кажется, живу. Его ласки прекращаются стремительно. Наблюдает за мной, ничего не предпринимая, не освобождая от импровизированных пут. Играет. Наслаждается своими действиями. Внимательно смотрит на меня, отмечает, как прикусываю губы, как прикрываю глаза, потому что не в состоянии выдержать пристальный взгляд. Член твёрдый и горячий, а ещё — мокрый. Сочится смазкой, пачкая живот. Густая прозрачная капля медленно стекает по коже, оставляя на ней поблескивающий в электрическом свете след. Мне хочется обхватить его ладонью, растереть смазку, обвести большим пальцем потемневшую от приливающей крови чувствительную головку. Ещё больше хочется ощутить прикосновение горячего рта, чтобы язык коснулся остро реагирующей на прикосновения кожи, слизывая эту самую смазку, пробуя её на вкус. Чтобы член погрузился в горячую глубину рта, оказался сначала за щекой, затем в узком, глубоком горле, чтобы... С широко расставленными и согнутыми в коленях ногами чувствую себя почти беззащитным. Странное ощущение, когда хочешь, чтобы на тебя смотрели, вместе с тем испытываешь некую размытую неловкость. И ничего не можешь поделать. Ни с собой, ни с ситуацией. Его ладони скользят по внутренней поверхности бёдер, поглаживая, порождая сотни тысяч мурашек на ней. Кожа тонкая, чувствительная, остро реагирующая на каждое прикосновение. Я готов отдать многое за то, чтобы он касался не только бёдер. За то, чтобы прикоснулся к члену. Если не губами, то хотя бы рукой. За то, чтобы он, наконец, расстегнул молнию на своих брюках и вставил мне, как и обещал когда-то. Между нами действительно есть разница. В этом Этан прав. У него есть выдержка. У меня — нет. Он знает, чего я хочу, и не спешит давать разрядку. Доводит меня, словно на медленном огне, до точки кипения. Снова стою на коленях, локтями упираюсь в кровать. Ладонь ложится на плечо, пальцы в кожу втискиваются, впиваются до синяков. Он лижет кожу на спине. Несколько раз языком проводит, словно пытается распробовать вкус, оценить, а, когда оценил — насладиться. Молнию всё-таки расстёгивает, прижимается вплотную, позволяя почувствовать собственное возбуждение. Блядство. От предвкушения забываю, как дышать. Во рту пересыхает. Облизываю губы. Вонзаю ногти в простыни, а хочется — в его спину, чтобы много-много красноватых полос на идеальной коже. Чтобы где-то даже царапины кровоточащие. Чтобы знать наверняка — под рубашкой мои следы, знаки принадлежности мне, а не кому-то другому. Прикусываю свои губы, а хочется — его, чтобы вновь ощутить этот жар, эту влажность, эту теплоту языка, скользящего внутри моего рта, уверенно ласкающего мой язык, достающего почти до самой глотки. Мне хочется, чтобы он перестал сдерживаться, чтобы отодрал меня, как самую грязную шлюху в своей жизни, ни о чём не задумываясь, ни на что не оглядываясь, отбросив окончательно все сомнения и условности, между нами существующие. Он ведёт ладонью по бедру. На этот раз не по внутренней — по внешней стороне. Чуть оттягивает, сжимает разгорячённую, повлажневшую кожу. Его дыхание сбивается. Он тяжело дышит мне в затылок. Сдерживается из последних сил. Ощущаю, что его потряхивает не меньше, чем меня, от желания обладать моим телом. От желания, в принципе. Его рот наполняется голодной слюной, и он шумно сглатывает, после оставляя лишь широкий влажный след на моей шее, вновь сдерживая порыв. Мне знакомо это чувство. Точно так же я хочу укусить его, оставив метку на загривке. Точно так же я хочу им овладеть. А ещё я хочу прикоснуться, но грёбанная футболка, исполняющая роль импровизированных наручников, нарушает мои планы. Смазка растекается по коже. Льёт её много, не жалея. По копчику и в расселину между ягодиц. Два пальца проникают внутрь, заставляя прогнуться в спине сильнее прежнего. Не открывая глаз, запрокидываю голову. Рот приоткрывается, с губ срывается стон. Мышцы сжимаются, плотно обхватывая. Этан практически полностью вытаскивает пальцы, а затем снова резко вгоняет их обратно, до основания. Безошибочно находит простату, поглаживает её изнутри, надавливает, заставляя меня заскулить. По коже медленно стекает капля пота. Он ловит её языком, прижимается губами к виску. Срывает футболку окончательно, избавляя меня от своеобразных оков. Вновь оказываюсь на спине с широко расставленными ногами. Обхватываю его за пояс, тяну к себе, на себя. Руки обвиваются вокруг шеи, глаза неотрывно смотрят в глаза напротив. Набрасываюсь с поцелуями на его рот, словно тысячу лет страдал от жажды, а сейчас хочу напиться им. На много-много лет вперёд. Он не противится, отвечает на поцелуи с энтузиазмом не меньшим. Мокрая головка проходится в дразнящем движении между ягодиц, прижимается ненадолго к сжимающейся в предвкушении дырке. Оставляет на коже тонкий слой густой смазки. Он имитирует фрикции, двигая бёдрами, но не проникая внутрь. Ещё немного, и он доиграется. Ещё немного, и я сам оседлаю его бёдра, опущусь сверху на его член и начну двигаться; не остановлюсь до тех пор, пока он не кончит. — Хватит со мной играть, — шиплю ему на ухо. Звучит угрожающе. Почти. Угрозы улетают в пустоту. Он не боится. В глазах — смешинки. Ему нравится. То, что сейчас происходит. То, как я на происходящее реагирую. То, как смотрю на него алчным, голодным взглядом. То, как кусаю губы, запрокидываю голову, вжимаясь затылком в подушки, когда ладонь уверенно обхватывает член и всё-таки прикасается к чувствительной головке. Его пальцы повторяют рисунок вен, обласкивая. Поглаживают. Он перекатывает в ладони яйца, ласкает промежность. Это сладко, это на грани, это возбуждает просто дико. Но чувство неудовлетворённости растёт. Потому что я хочу не этого. Я хочу его член в своей заднице. Как можно быстрее. До упора. До звёзд под сомкнутыми веками. Чтобы сильно, жёстко, уверенно. Натягивая без сожаления, без жалости, без лишних церемоний и хождения вокруг и около. — Расскажи, как ты хочешь, — шепчет, прикусывая кожу на шее. Несколько лёгких укусов подряд, сменяющихся поцелуями. Ногти проезжаются по его спине, царапая. — Как? Быстро, грубо. Немного болезненно даже, — отвечаю так же тихо. — Чтобы ты перестал меня облизывать, вместо этого взял и засадил до основания. Чтобы я начал шипеть, кусаться и кричать. Чтобы твой член заполнял меня. Чтобы ты чувствовал, как горячо и узко в моей заднице. Знаешь, сегодня я тоже надеялся на то, что ты появишься. На то, что мы окажемся в одной постели, поэтому снова воспользовался бритвой. А потом, когда избавился от волос, подготовился к встрече и растянул себя с мыслями о тебе. О том, как ты меня повяжешь. О том, как твои зубы сомкнутся у меня на загривке. О том, как внутри меня набухнет узел, и я не смогу слезть с твоего члена до тех пор, пока вязка не пройдёт. Но я... — Да? Его зрачки расширяются, как у обдолбанного. Темнеют, становясь чернее грозового неба. Слушает гипнотический шёпот и представляет в красках. Как я сам себя трахаю пальцами, думая о нём. Как сползаю по стенке душевой кабины, прижимаясь спиной и затылком к прохладной поверхности. Как шепчу исступлённо имя того, кого рядом нет, но очень хочется. Как колени разъезжаются в разные стороны, и я не тороплюсь сводить их вместе, продолжая стоять на полу в провокационной позе. Мягкие поглаживания по спине. Ладонь перемещается на шею, гладит вдоль линии роста волос, пальцы зарываются в них, взъерошивая. — Я и не хочу с него слезать, — выдыхаю жарко. Стоит у него железно. Мокрая головка вновь скользит дразняще между ягодиц. Осторожно раздвигает припухшие края растянутой дырки. Чуть больно. Не смертельно, даже приятно. Как бы избито не звучали эти слова, но есть боль, которая отлично сочетается с определением «сладкой». Эта именно такая. Единственное, о чём непривычно думать — отсутствие гондона. Принципы прошлого. Я никогда никому не сосу и не отдрачиваю без резинки. Тем более — не трахаюсь без неё. Но, похоже, пора пересматривать былые утверждения и менять времена высказываний. Не сосал. Не дрочил. Не трахался. Потому что теперь это в прошлом, потому что сейчас он проникает в меня, не раскатав предварительно резинку по члену. Между нашими телами нет никаких преград, и мне это неожиданно нравится. Есть в этом что-то странное и восхитительное одновременно. В том, как он растягивает, постепенно заполняя собой, пульсируя внутри, протискиваясь внутрь горячего тела. Не прикасается к моему члену, но это и к лучшему, потому что в противном случае не смогу сдержаться, спущу за считанные секунды, словно школьник, впервые дорвавшийся до запретных удовольствий. Ладонь путается в моих волосах, сжимая их. Поцелуи лишены нежности. Снова злые, почти кусачие. Он постепенно отпускает себя, перестаёт максимально контролировать каждое действие. Больше не сдерживается. Засаживает резко, и с моих губ срывается не просто всхлип — крик. Не болезненный. Удовлетворённый. То, что нужно. Пальцы впиваются в кожу, оставляя на ней синяки. Он двигается быстро, уверенно, раз за разом почти полностью покидая моё тело, а после так же уверенно, одним мощным, слитным движением проникая в него. Смазки много. Она облегчает и проникновение, и скольжение. Вскидываю бёдра, подаваясь навстречу, насаживаясь сильнее, до самого конца, с восторгом принимая его в себя. Из горла рвутся стоны, голова мечется по подушке. Волосы растрёпаны, губы распухшие, зацелованные, словно огнём опалённые, а глаза наверняка шальные и пьяные, словно я набрался алкоголя по самое «не могу». Разница в том, что я чётко и ясно осознаю всё, что со мной происходит. Понимаю и наслаждаюсь происходящим. Представляю, словно наяву, как он вновь ставит меня на колени. Как стискивает волосы, вжимает лицом в подушки. Как продолжает ожесточённо вколачиваться в жаждущее этого тело. Как горячая волна удовольствия прокатывается вдоль позвоночника, проходит от макушки до пяток, накрывая меня раз за разом. Эта волна и сейчас разрастается внутри меня, постепенно затапливая, затягивая в водоворот наслаждения. Перехватываю его ладонь. На время переплетаю пальцы, поглаживаю их, настойчиво тяну вниз. Кладу на свой член, накрываю сверху своей рукой. Ему не нужно показывать, что и как делать, не нужно подсказывать, в каком ритме меня ласкать. Он не неуверенный в себе девственник, впервые дорвавшийся до чужого тела, потому слабо представляющий, как поступать со своим любовником. Он — моя истинная пара, а потому на подсознательном уровне всё понимает и чувствует. Но мне нравится делать это вместе с ним. Нравится ощущать, как кончики его пальцев скользят по горячей, влажной коже. Как соединяются на мгновение с моими, после — продолжают движение, подбираясь к головке, чуть сжимая её. Собирают смазку, начинают обратный путь к основанию. Недавние мысли действительно становятся реальностью. Оказываюсь стоящим на коленях. Прижимаюсь грудью к постели, прихватываю зубами ткань, цепляясь за неё отчаянно. Пальцами хватаюсь тоже. Прогибаюсь в спине. По телу проходит знакомая дрожь, когда обе ладони ложатся на бёдра, фиксируя, притягивая ближе. Когда Этан снова заполняет меня собой и начинает двигаться. Сейчас движения уже не столь выверенные, как прежде, он неумолимо приближается к финалу, потому ни о каком контроле речи не идёт. Натягивает меня на себя, вбиваясь мощно и жёстко, неизменно проезжаясь по простате, заставляя терять голову от ощущений. Разводит ягодицы в стороны, наблюдая за тем, как член погружается в глубину моего тела, как плотно оно обхватывает и сжимает. Под сомкнутыми веками разноцветные блики. Я почти срываю голос, из горла вырываются хрипы. Обхватываю член рукой, лаская его в том же ритме, в каком меня сейчас имеют. Синхронность движений внутри и снаружи. Толкнувшись в последний раз, Этан кончает. Кончает с тихим рыком. Я следую за ним. Не отставая. Капли спермы на простынях и на животе. Пелена в сознании. По-прежнему отчаянно хочется, чтобы он повязал меня. Чтобы узел оказался внутри, чтобы мы были единым целым какое-то время. И я знаю, что во время гона он не удержится. Он обязательно сделает это со мной. Он меня повяжет, окончательно признавая истинность. Пелена исчезает почти моментально, стоит ощутить прикосновение зубов к загривку. Этан одержимо лижет кожу, посасывает её, покусывает, приноравливаясь. Я знаю, на уровне интуиции ощущаю, что он хочет сделать. Не протестую. Мне импонирует такой расклад, потому не пытаюсь остановить. Кажется, я и без того пропитался его запахом, кричащим всем и каждому, кому я принадлежу. Но метка... Метка — это совсем другое. — Хочу тебя всего, — выдыхает Этан. — Чтобы был моим. Чтобы только мне принадлежал. Кожа на загривке не слишком чувствительна, но сейчас мне кажется, что там все нервные окончания сконцентрированы. Чувства обнажены до предела. Этана и, правда, потряхивает от моей близости, от предвкушения, от желания заявить права на моё тело, душу и сознание. На мою жизнь. — Бери, — отвечаю тем же шёпотом. Почти отчаянно. Признание в том, что сам хочу того же. Одно слово, удерживавшее его от падения в безумие. Стоит признать, что я не возражаю, и лёгкие покусывания сменяются тем самым, решительным укусом, который невозможно отменить. Зубы вонзаются в податливую плоть, рот наполняется привкусом крови. С моих губ срывается крик, в котором почти нет боли, но есть невероятное по силе своей наслаждение. То, что принято именовать маленькой приятной смертью. Нечто, схожее с недавно пережитым оргазмом. На коже стремительно расцветает кровавый цветок. Чувствую, как её жжёт изнутри в тот момент, когда на ней проступает вязь определённого рисунка, индивидуального для каждой истинной пары. Что-то сродни татуировки, доказывающей мою принадлежность этому человеку. Рычит громче, чем прежде. С жадностью слизывает кровь, выступившую на месте укуса. Кусает ещё раз. Сильнее, глубже, отчаяннее, нежели в первый раз. Чтобы затем развернуть меня лицом к себе, прижаться окровавленными губами к губам. Чтобы выдохнуть прямо в губы слова о том, что и кровь моя тоже сладкая, какая-то волшебная, невероятная. Что его даже от неё ведёт. Что его от меня ведёт невероятно, как никогда и ни от кого. Что всё это просто сумасшествие, и он не верит, что настолько сильно зависеть от какого-либо человека вообще реально. — Я одержим тобой, Нивен, — повторяет, лихорадочно целуя моё лицо, стискивая пальцы на запястье, целуя его тоже. И в этот момент я счастлив настолько, что верю каждому слову Этана. Не думаю ни о чём. Просто слепо верю.