Однажды

14 Пятнадцать лет назад — Мальчику будет очень сложно подобрать себе партнёра. В моей практике это не первый случай, потому я знаю, о чём говорю. Аномалия редкая, но не уникальная. Иногда встречается. Задача совершенно точно будет не из лёгких. Голос незнакомый. Какой-то холодный и отстранённый. Наверное, именно так и звучат голоса всех профессиональных врачей, старающихся абстрагироваться от ситуации, лишний раз не лезть в чужие проблемы и вообще оставлять мысли о пациентах в кабинете. Смена закончилась — закончились и мысли. Хватает пары секунд, чтобы понять: голос принадлежит именно медицинскому работнику, а не кому-либо другому. Мне больно. Тело, словно ватное. Голова тяжёлая, будто из свинца отлита. Руки истыканы иголками, от которых тянутся многочисленные трубки. Очевидно, что я в больнице, но как попал сюда — не совсем понятно. В памяти провал. Не помню совершенно ничего. Последнее воспоминание — стою наверху, прямо у лестницы. Потом свет меркнет. Кажется, я падаю. Кажется, папа кричит. Зовёт отца и брата. Не знаю, появляются ли они. Не знаю, что со мной происходит. Знаю только, что ничем хорошим падение не закончилось, раз уж я оказался на больничной койке и теперь лежу здесь, нелепо хлопая глазами. — Доктор, вы уверены? — в голосе папы надежда; он принимать сказанное медицинским работником отказывается. — Может, это какая-то ошибка? В лаборатории перепутали образцы? Или ещё что-то пошло не так? Не знаю... Что ещё бывает в подобных случаях? — Мистер Эшберри, я уверен. Симптомы совпадают на сто процентов, никакой ошибки быть не может. Конечно, если вы сомневаетесь и хотите получить ещё одно подтверждение, мы можем организовать повторный тест... — Организуйте! Слова папы звучат не как просьба. Он озвучивает свои пожелания приказным тоном. Уверен, что доктор его обманывает, обрисовывая ситуацию в мрачных красках намеренно. На деле же, всё происходящее яйца выеденного не стоит. Нужно только повторно взять анализы, проверить и с удовольствием резюмировать: доктор ошибся, любящее папочкино сердце подсказало правильный путь. Всегда и во всём нужно прислушиваться к кровным родственникам. Они ставят диагнозы лучше дипломированных специалистов. Жалею, что проснулся на середине разговора, потому большую часть обсуждения благополучно пропустил. Ненавижу, когда от меня ускользает какая-то информация. Ненавижу, когда от меня что-то скрывают, а в том, что папа будет держать рот на замке, не сомневаюсь ни секунды. Интересно, что такого страшного обнаружили доктора в моих анализах, что теперь папа требует немедленной повторной экспертизы? Что за омерзительный диагноз будут прятать от меня за семью печатями? Что не так с моим организмом? Почему мне будет сложно выбирать себе партнёра? Не припоминаю, чтобы в нашей семье кто-то страдал от проблем с либидо и был несостоятелен в этом плане. Мы с Дэрреном не были наивными и уж точно не были глухими. Потому прекрасно слышали, что время от времени происходит в спальне родителей. Когда я был совсем мелким, Дэррен затыкал мне уши и отмазывался какими-то нелепыми отговорками. Уверенно заявлял, что с папой всё хорошо. И папе хорошо. Очень. Поэтому не надо к нему бежать и ломать идиллию, задавая дурацкие вопросы. Когда я стал старше, мне открылась правда о том, что происходило за закрытыми дверями. И тогда я действительно понял, что моим родителям было хорошо. Не только папе — обоим. Потом у Дэррена начался период полового созревания, а вместе с ним и первые гоны. Как следствие, какие-то приятели-однодневки, с которыми он период гона проводил. Неизвестно, где он их таких находил, но в одиночестве не страдал никогда. Они были доступными, пожалуй, излишне, неизменно старше и опытнее. Он притаскивал их домой, а потом с лёгкостью выпроваживал за дверь, не тратя время на выяснение отношений. Не знаю, как ему удавалось избегать скандалов, но действительно, за всё то время, что я наблюдал его сексуальные похождения, ни один омега не закатил истерику. Зато поцелуем на прощание одаривал неизменно и предлагал при случае повторить. В старшей школе о многочисленных похождениях моего брата слагали легенды. Он был едва ли не героем дня в хрониках сексуальных приключений. На его фоне я, естественно, терялся. Когда у большинства альф и омег начал проявляться интерес к половой жизни, я предпочитал проводить время в читальных залах библиотеки или же в спортивном зале. Весь мой тестостерон уходил в спортивные достижения, а не в дрочку на сексуальных омежек из порнофильмов, прикусывающих пухлые губы и распутно раздвигающих ноги перед своими экранными любовниками. Нет, это определённо откладывалось в памяти, временами возбуждало, но никогда не было слишком сильной, зашкаливающей тяги к запретному плоду. Я мог спокойно жить без просмотров фильмов для взрослых, без фантазий о любовнике, который появится у меня в самое ближайшее время. Возможно, я был так равнодушен к сексу из-за отсутствия гона. Именно в этот период у альф срывало крышу. Именно во время него они жаждали трахать всё, что шевелится хотя бы немного. А после, когда гормональный взрыв сходил на «нет», начинали присматриваться к окружающим омегам, прикидывая, насколько им подходит тот или иной парень. Отсутствие гона, как таковое, меня не смущало. В нашей семье половое созревание у всех было поздним, но не припоминаю, чтобы хоть кого-то это смущало или напрягало. К тому же, гон мало кто воспринимал, как подарок небес. Большинство альф и омег всё же имело голову на плечах, потому при первых же симптомах отправлялось к доктору, чтобы подобрать себе наиболее подходящие подавители, и закидываться ими, как только в этом возникнет потребность. Никто из них не горел желанием терять человеческий облик, превращаться в похотливых животных и совокупляться без остановки. Всё-таки мы жили в цивилизованном обществе, и о порядках каменного века стоило позабыть окончательно. Яркий свет бьёт по глазам. Долго смотреть невозможно, поэтому вновь крепко зажмуриваюсь. Пытаюсь выровнять дыхание. Притвориться, будто сплю дальше. Будто не просыпался вовсе, и никаких разговоров не слышал. За дверью раздаются шаги. Кто-то поворачивает ручку, заходит внутрь палаты. Останавливается рядом с кроватью. — Эй, спишь? Тупой вопрос. Самый тупой из всех, какой только можно задать человеку, лежащему с закрытыми глазами. Если реально спит — не ответит. Если не хочет, чтобы окружающие знали, что он не спит — тоже не ответит. Так зачем спрашивать? — Нет, — отвечаю, приоткрывая один глаз, прикладывая к ним ладонь, чтобы прикрыться от излишне яркого электрического освещения. У кровати стоит Дэррен. Секс-монстр из семейки Эшберри. Теперь о нём слагают легенды не в старшей школе, а в колледже. Но сюжеты примерно те же, и эпитеты, которыми его награждают, тоже. Смотрит на меня, нахмурившись. Ничего хорошего такие взгляды не предвещают. Это что-то из разряда «Сейчас тебе скажут, что ты в ближайшее время коньки отбросишь, но при этом попросят сохранять бодрость духа и верить в лучшее». А что ещё остаётся делать? Не слёзы же лить и не сопли на кулак наматывать. — Папа в паршивом настроении, — сообщает Дэррен, расправляя одеяло и присаживаясь на край кровати. — Что случилось? — Да чёрт его знает. Я видел, он с доктором разговаривал. Может, услышал что-то, что ему не понравилось? — Например? Пожимает плечами. — Мне-то откуда знать? Я не доктор. — Что со мной случилось? Или тоже не знаешь? — Какая-то гормональная херня. Гормонально-аномальная. Мне твой лечащий врач что-то задвигал о нынешнем положении вещей и перспективах развития, но я в этом не шарю, поэтому ничего не понял. — Очень познавательно. — Он сам тебе расскажет. Думаю, объяснит подробнее, чем мне. У меня же на лице написано, что я тупой, поэтому он и решил не тратить время, — хмыкает, подкидывая в воздух несколько ментоловых конфеток и ловя их ртом. — Это неправда. — Это правда. — Неправда. — Правда. В нашей семье распределение получилось такое. Всё неравномерно. Я — член, ты — мозги. Именно поэтому отец в тебе души не чает. Да и папаша — тоже. Оба тебя облизывать готовы, а я просто типичный альфа, ничего выдающегося. — Забей на их мнение, а? — предлагаю, понимая, что разговор катится совсем не туда, куда нужно. Ненавижу эти рассуждения об умных и красивых. Ненавижу, когда кто-то начинает нас сравнивать. Вдвойне ненавижу, когда этим занимается сам Дэррен. Он ведь знает, что для меня он навсегда останется лучшим старшим братом, независимо от того, сколько природа ему отсыпала талантов. — Уже забил, — ухмыляется Дэррен. — На самом деле, если говорить откровенно, меня слова доктора настораживают. Есть в них что-то такое... Пугающее, что ли. Да и падение твоё доверия не внушает. Мы все жутко испугались, когда ты ни с того, ни с сего рухнул в обморок. Хорошо, с лестницы не полетел, иначе переломов было бы — затрахаешься считать. — Хотя бы в общих чертах можешь объяснить, что случилось? — Ну... — Словами о тупости можешь не прикрываться. Не поверю. Даже конченный имбецил какую-никакую информацию, а выхватит из общего потока. Ты — не он. Смешливость, которой он прикрывается в самом начале разговора, исчезает. Он проводит ладонью по волосам, взъерошивая их. Покусывает губы. — Если коротко, то это был твой первый гон. И он тебя чуть не угробил. Есть подозрение, что в связи с определёнными обстоятельствами в дальнейшем всё только хуже будет становиться, и тебя нужно сажать на очень сильные подавители. Чтобы не допустить трагедии. Не совсем понятно, почему всё так. В этом и заключается аномальность происходящего. Врачам нужно больше информации, чтобы во всём разобраться. Поэтому тебе назначены повторные анализы. Ну да. Как же. Я слышал, почему они решили повторить процедуру. Дело не в том, что у лечащего врача возникли некие сомнения. В том, что мой папа остался недоволен первыми результатами и потребовал повторное исследование. Не хочет верить, что со мной что-то не так. Значит, это что-то — по-настоящему серьёзное. Боюсь даже представить, что именно. И насколько. Видимо, на моём лице отражается вся гамма эмоций. Дэррен замечает это, хлопает меня по плечу. — Расслабься, мелкий, — говорит преувеличенно оптимистичным тоном. — Если тебе нужны сильные блокаторы, они у тебя будут. Нет таких подавителей, которые отец не достанет для любимого сына. Тебя ими засыплют, а нет, так построят завод, выкупят формулу, и ради тебя начнут собственное производство. Несколько дней меня продолжают держать в счастливом неведении. Снова наблюдают, как за подопытным кроликом. Снова берут кровь и сперму на анализ. Снова изучают, будто под микроскопом. Ничего о смертельной опасности не говорят. Это обнадёживает. Немного, но всё же. Воодушевляет. Мир постепенно приходит в норму. Не кружится, подобно адской карусели. Мне не приходится перемещаться осторожными шажками, держась за стенку. Есть отголоски слабости, но это не так страшно, как тогда, в самый первый момент. Результаты повторных анализов, как выясняется немногим позже, полностью дублируют первый вариант. Именно тогда мой лечащий врач принимает решение обсудить происходящее не только с родителями, отказывающимися принимать подобную правду. Вызывает на беседу непосредственно пациента, ведь, в первую очередь, всё это касается меня. Недомолвки и недосказанность напрягают. Неудивительно, что на разговор я иду так, как некогда поднимались на эшафот те, кого приговаривали к смертной казни. Интуиция настойчиво шепчет: ничем хорошим разговор не закончится. Мне не понравится то, что услышу. Не меньше, чем папе, требовавшему повторения исследований. Как вариант, больше. Мой лечащий врач — мистер Баркин, — альфа неопределённого возраста. С одинаковым успехом ему можно дать, как тридцать, так и пятьдесят лет. Черты лица специфичны. Волосы тронуты серебром седины. Но поседеть можно и в раннем возрасте, потому однозначных выводов не делаю. Я не ломлюсь к нему в кабинет и не требую объяснений. Терпеливо жду наступления момента. Надеюсь, что мне всё объяснят и разложат по полочкам, перестав кормить размытыми формулировками и уклончивыми ответами. Всё хорошо, сынок, но вообще-то далеко не всё. Но ты не беспокойся. Не бери в голову. С тобой всё нормально, но — по секрету, — ты человек с дефектом. Сложно объяснять, поэтому перестань задавать подобные вопросы. Продолжай жить в счастливом неведении, падай в обмороки от переизбытка гормонов в крови. Может, однажды упадёшь и не поднимешься. — Этан. Голос тихий, вкрадчивый. Подобный тон ещё принято именовать доверительным. В связке с ним обычно говорят о том, что собеседник пытается залезть тебе под кожу. Я сижу в палате, читаю очередную книгу, когда на пороге появляется мистер Баркин. Он пытается завести разговор. Сначала вопросы стандартные. О самочувствии, не замечаю ли каких-нибудь странностей, не мучают ли меня головные боли, тошнота и слабость. Послушно отвечаю на каждый из поставленных вопросов. Внутри медленно, но верно, и очень-очень ярко разгорается любопытство. Оно терзает меня с тех самых пор, как я стал невольным свидетелем разговора, не предназначенного для моих ушей. С тех пор ни на мгновение не исчезало. Лишь мирно спало. До наступления определённого момента. Похоже, он настал. — Нам нужно серьёзно поговорить, — произносит мистер Баркин. — Желательно в неформальной обстановке. — Например? — вскидываю бровь, недоумевая, где он собрался искать идеальные условия для общения. — У меня в кабинете. Не спорю. Откладываю книгу. Откидываю одеяло. Нашариваю тапочки. Набрасываю рубашку поверх майки. Иду туда, где мне обещают пролить свет на аномальные проявления натуры альфы. Помещение не совсем такое, каким я его представлял. Здесь нет индивидуальности. Максимально обезличенное рабочее место, в котором будут комфортно себя чувствовать самые разные сотрудники. На диване лежит вязаная кофта. Оттенок приятный. Светло-зелёный. Я бы назвал его мятным, хотя ни черта это не мята. Скорее, размытая водой акварельная бирюза. Единственное проявление «живости». Желая расположить меня к беседе, мистер Баркин наливает чай, предлагает тарелку со сладостями. Беру в руки одно из печений, невольно переламываю его на несколько частей, но не ем. Не сразу замечаю, что крошками усеяно всё вокруг. Форменное свинство, как отозвался бы о подобном раскладе мой папа. — О чём хотите побеседовать? — спрашиваю, ускоряя события. Не хочу, чтобы он продолжал оттягивать момент, чтобы мучительно подбирал слова. Достаточно того, что я сам себя порядком накрутил. Доходит до того, что я готов услышать слова-приговор, гласящий, что жить мне осталось всего ничего. Главное — действительно услышать, пережить, принять и не мучиться от неизвестности. — Что ты знаешь о комплементарности? — отвечает вопросом на вопрос. Смотрит внимательно, наблюдает за реакцией. — Слышал пару раз. Но не совсем понимаю... — Я здесь именно для того, чтобы объяснить тебе кое-что о твоей природе, Этан, — произносит, потирая переносицу, на которой заметна красноватая полоска; след от очков, неправильно подобранных. — Комплементарные пары — явление достаточно редкое, но время от времени встречается в природе. Так вышло, что ты один из тех, для кого комплементарность не пустой звук, и она будет создавать на протяжении жизни определённые проблемы. — Я умру, док? — интересуюсь с усмешкой. — Если так, то не тяните кота за яйца. Говорите сразу, сколько мне осталось. — Нет, не настолько всё радикально, — качает головой. На стол передо мной ложится стопка бумаг. Нетрудно догадаться, что это. Медицинская карта, заключения специалистов — те самые результаты анализов, что показались папе подтасованными. Не скажу, что понимаю всё, что там написано, но внимательно вчитываюсь, хмурюсь. Взгляд цепляется за заглавные буквы. XY & XY. И что бы это значило? — Истинные пары отлично дополняют друг друга, — произносит мистер Баркин, поднимаясь из кресла и начиная прохаживаться по кабинету. — У пар комплементарных этот уровень практически зашкаливает. Они не просто пара. Они, будто две части одного целого, некогда разлучённые, но продолжающие искать друг друга. Чем выше процент совместимости, тем ярче проявление желания оказаться рядом в момент гона. Для молодого неподготовленного организма — огромный стресс. Тебя будет неизменно тянуть к этому человеку, и контролировать данный процесс без применения дополнительных средств ты не сможешь. Именно поэтому я советую твоим родителям дать согласие на сильные подавители. В противном случае, невозможность быть рядом с этим человеком может свести тебя с ума. Это, конечно, крайняя мера, и не обязательно подобный расклад окажется реальностью. Искренне желаю, чтобы тебе удалось избежать серьёзных последствий. Но перестраховаться никогда не будет лишним. Комплементарность, не находящая подтверждения, может привести к печальным последствиям. Её нужно ослаблять. Гасить, как можно раньше, на стадии зарождения. Сильные блокаторы в сравнении с безумием не такой уж мрачный вариант. Слушаю внимательно. Анализирую ощущения. Сопоставляю сказанное с недавними событиями собственной жизни. Я не чувствовал свою пару. Не хотел её, не рвался к ней. Может, меня вынесло раньше. Может, у меня комплементарность проявлялась как-то иначе, но всё то, что озвучил Баркин, было для меня незнакомым и чужеродным. Не помню, чтобы инстинкты тащили меня куда-то, кроме темноты, поглотившей в какой-то момент и долгое время не желавшей отпускать. — Кроме того, есть один очень важный нюанс, — говорит доктор Баркин, останавливаясь рядом с креслом, в котором я сижу. — Да? И какой? Палец скользит по строчкам медицинского заключения. Замирает прямиком на тех символах, что привлекли внимание и заставили недоумевать. XY & XY. — Не думаю, что это открытие тебя обрадует. — Если бы я ещё понимал, о чём речь... — Обозначение твоего пола. И половая принадлежность твоей истинной пары. Имеется допустимая погрешность в несколько сотых, но с вероятностью в девяносто девять с половиной процентов это альфа. — Что? — Твой истинный партнёр — альфа, — заключает. Неожиданно. Заявление звучит, подобно грому среди ясного неба. Удивительно, что внутри кабинета не вспыхивает молния и не попадает прямиком в меня. Это было бы логичное завершение ситуации. Сама мысль о том, что моя истинная пара — такой же альфа, как и я, абсурдна. Это не может быть правдой. Просто. Не. Может. На этом разговор стоит закончить. Он даже не успевает договорить до конца. Я перебиваю его на середине фразы, принимая решение. — Выписывайте немедленно свои подавители, мистер Баркин. К чёрту эти ваши сказочки про безграничную любовь. Такая истинность, тем более — комплементарность, мне и даром не нужна. * После тренировок в раздевалке всегда много альф. Что немаловажно, альф полуголых, охотно стягивающих с себя потные майки и стройными рядами шагающих в душевые кабинки. Идеальное место для одинокого дрочера, решившего поглазеть на подтянутые задницы, а потом глотать голодные слюни, давя в себе истинные желания. И обрабатывать самого себя, предаваясь фантазиям. Если увиденное действительно возбуждает и порождает неуместные чувства в душе. Судя по заключениям докторов, таким одиноким дрочером должен быть я, но реальность от представленного на бумаге варианта отличается. Глядя на своих противников и сокомандников, пытаюсь проанализировать собственные ощущения. Прихожу к выводу, что слова мистера Баркина, на самом деле, несусветная чушь, не имеющая под собой реальных оснований. Он может сколько угодно потрясать в воздухе бумагами с заключением, присланным сотрудниками лаборатории. Может пытаться доказать, что результаты анализов, сделанные в данной лаборатории, верны. Но факт остаётся фактом. К альфам меня не тянет. Ни малейшего проявления сексуального интереса. Ни намёка на желание, вспыхивающее и растекающееся стремительно по крови. Заставляющее сомневаться в собственной нормальности. В моём расписании занятия спортом значатся последними. Не иду в душ вместе со всеми. Решаю принять его дома. Прихватив рюкзак с униформой, выскальзываю в коридор. Оказываюсь на улице и, убедившись, что поблизости никого нет, закуриваю. Табак — моя единственная дурная привычка. Тёмное пятно на идеальной биографии. Я прекрасный ребёнок, не треплющий предкам нервы даже после того, как въехал в период подросткового бунтарства. Пока другие сыновья-подростки сходят с ума, заставляя родителей гробить нервы, разрешая последствия неразумных поступков, я играю роль паиньки. Вернее, не играю. Проживаю жизнь так, как мне комфортно. Ни беременных приятелей в анамнезе, ни разбитых машин, ни алкогольных приключений, ни наркотического тумана. Книги, спорт, общение с близким другом омегой, которого мне вечно прочат в мужья, и который... Отчаянно влюблён в моего старшего брата. Классика жанра, так это зачастую и бывает. Дэррен Эшберри. Вот так звучит имя того, в ком души не чает мой школьный приятель. Большая часть его разговоров неизменно скатывается на тему Дэррена. Но общество, в том числе сам Дэррен, слепо полностью или наполовину, потому ничего дальше собственного носа не замечает. Оттого и расползаются слухи о том, что мы с Аланом не просто приятели, а пара, не желающая признавать истинное положение вещей, зачем-то шифрующаяся и скрывающая истинные чувства. На самом деле, распространение этих слухов играет мне на руку. Папа радуется, что доктор ошибся, и я не бросаюсь на каждого встречного альфу. Кажется, для него эти новости о комплементарности стали самым большим ударом. Наличие сына-пидараса, обожающего члены с узлами, в его картину мира не вписывается, а папа любит, чтобы всё было идеально. Как на картинке, которую он всю свою сознательную жизнь пытался нарисовать. То, что моё одиночество нарушено присутствием постороннего, понимаю сразу. Определяю по запаху. Резкий, острый, пряный. Я бы назвал его экзотическим. Тот, кто пахнет так, не пытается прятаться. Смотрит на меня, улыбаясь многообещающе. Эбигейл Нортон. Омега из группы поддержки. Первый красавчик выпуска, желающий, если верить Алану, оказаться в моей койке. Не только оказаться, но и задержаться на какое-то время. — Когда он смотрит на тебя, становится похож на бешеную собаку. — Почему это? — Неконтролируемое слюноотделение начинается. Сейчас Эбигейл старается вести себя непринуждённо. Опускается на скамейку рядом со мной. Машет рукой, приветствуя. — Не поделишься сигаретой? — спрашивает, глядя на меня снизу вверх. Его запах окутывает со всех сторон. Яркий и пронзительный. Усиливающийся с каждой секундой. Молча протягиваю пачку. Когда он зажимает сигарету между пухлых губ, чиркаю зажигалкой, поджигая. Амплуа галантного кавалера до самого конца. Внимательно рассматриваю своего визави. Ему к лицу униформа нашей старшей школы. Облагораживает, визуально превращает в представителя аристократии. Тонкие черты лица, тонкие запястья, холёные пальцы. Бледная кожа, к которой удивительным образом не липнет загар. Длинные тёмные волосы. Нортон красив, этого у него не отнять. В былое время я практически не обращал внимания на его внешнюю привлекательность. По-настоящему заинтересовался только сейчас, когда услышал, что без блокаторов накинусь на какого-нибудь альфу, пренебрегая утончёнными омегами. Словно споря с природой, пытаясь её переиграть, внимательно разглядываю предмет грёз и причину мокрых снов половины альф грядущего выпуска. Заметив мой пристальный взгляд, он хитро улыбается. Покусывает губы, от чего к ним приливает кровь, и они становятся яркими. Смотрит из-под полуопущенных ресниц, оценивает, будто выставочный образец. Музейный экспонат, стоимость которого неизвестна, но он пытается определить и не промахнуться. Для того, чтобы представить себя с ним, вернее, его под собой, много времени тратить не приходится. Чем сильнее становится природный запах, чем больше феромонов в воздухе, тем ярче картинки, тем отчётливее желания вполне определённой направленности. — Эш-бер-ри. В его исполнении моя фамилия звучит, будто какое-то заклинание. Тягуче, хрипло. — Да? — У тебя есть планы на эти выходные? — До следующего уик-энда совершенно свободен, — улыбаюсь лучезарно. — А что, на свидание пригласить собираешься? — Собираюсь. Но не на свидание. — Тогда куда и зачем? — У меня скоро течка. Хочу провести её с тобой, — признаётся откровенно. Да, похоже, он омега не робкого десятка. Не из тех, кто станет ходить вокруг, да около, но так и не расскажет о своих чувствах. Легко делает предложение определённого толка. Так же легко забудет об отказе, если не стану принимать щедрое подношение, само по себе падающее в мои руки. Смотрит выжидающе, не придавая значения тому, что пепел падает прямо на брюки. Ожидает вердикта. Змеиный взгляд. Такая же ухмылка. Знает себе цену. И то, что предложил себя — взвешенное решение. Отдаёт себе отчёт в том, чего и кого хочет. Не скрывает этого. Он не из тех, кого выбирают. Но из тех, кто делает выбор самостоятельно, и в итоге добивается поставленной цели. — Даже так? — Так, — не пытается отрицать, не идёт на попятный, слова обратно не забирает. — А ты хочешь? Киваю в ответ. — Да. Очень. Улыбается. — Отлично. Тогда встретимся на выходных. * Опытный. Не девственник. Инициативный. Страстный. Это всё бегущей строкой проносится в сознании. Он первым меня целует, первым начинает раздевать. Первым толкает на кровать и торопливо седлает бёдра, потираясь задницей о пах, покусывая губы. И свои, и мои. Мы в его комнате, где под потолком сияют флюоресцентные звёзды, где на стене — многочисленные постеры модных попсовых исполнителей. Безмолвные свидетели моего грехопадения. Дверь закрыта. Мы отрезаны от внешнего мира, и нет больше ничего и никого, кроме нас. Одежда быстро оказывается на полу. В моих руках омега мечты. Не моей, правда. Но для большинства подобное определение — не просто слова. Они действительно мечтают о Нортоне. А достался он мне. Гибкий, тонкий, элегантный. Вместе с тем — бескрайне развращённый. Испорченный. Плохой мальчик. Грязная фантазия, ставшая реальностью. Эбигейл распечатывает резинку, раскатывает её по моему члену. Поглаживает через латекс, лаская, обводя головку большим пальцем. Втягивает меня в головокружительный поцелуй, направляет член в мокрую дырку, медленно опускается сверху, полностью принимая в себя. Прикусывая губы и прикрывая глаза от удовольствия. Смазки много, даже слишком. Он не солгал. У него действительно течка. Он действительно отчаянно хочет альфу. И получает желаемое. Не просто поднимается и опускается. Он грациозный. Он восхитительный. Не выполняет механические движения — будто бы танцует. Запрокидывает голову, безумно сексуально стонет. Каждый жест, словно провокация, подначивающая, подталкивающая к краю, за которым падение. — Трахни меня, — шепчет, проводя языком по щеке, оставляя на ней влажный след. Дует на мокрую кожу, провоцируя появление мурашек. Тихо смеётся. — Как никого и никогда, — добавляет, прикусывая мочку уха. — Ну же. Я жду. Актуальное замечание, если учесть, что я действительно никого и никогда до сегодняшнего дня не трахал. Разве что в мыслях. Но там не было кого-то определённого, размытые силуэты, собирательные образы. Сейчас в моих руках шикарный омега. Сложно устоять перед тем, кто так просит. Он тот, кого я хочу. Тот, кто жаждет пробудить во мне животные инстинкты, и без особого труда добивается поставленной цели. Его терпкий запах постепенно наполняется сладостью, не приторной — приятной. Мне хочется облизать его с ног до головы, словно самую сладкую конфетку. Оставлять метку на его коже не хочется. Любить и всю жизнь провести рядом — не хочется. А вот трахнуть, притом неоднократно, — безумно. Он не сопротивляется. Напротив, с восторгом принимает все мои действия. Подмять под себя тренированное тело оказывается очень просто. Так легко и так естественно, словно я делал это неоднократно. Целую чуть влажную от пота кожу. Руки скользят по телу, губы постоянно соприкасаются с губами, языки сталкиваются, сплетаются, лижут друг друга. Природный аромат омеги в течке для любого альфы — самый мощный афродизиак. Я — не исключение. Мне от него тоже сносит крышу. Секс получается совсем не нежным, но, судя по тому, как довольно стонет Эбигейл, когда натягиваешь его, вгоняя член до упора, ему нравится эта грубость. Нравится, как я держу его руки, не позволяя своевольничать, как двигаю бёдрами, резко, уверенно засаживая в горячую, узкую задницу, как вылизываю подставленную шею. Он просит ещё, ещё и ещё. Стонет порнушно-кинематографично и кончает, заливая всё спермой, когда я решаю посадить его на узел. Когда его внутри распирает, растягивает, фиксирует на одном месте, не позволяя сорваться, соскочить, оставив меня в одиночестве. На два дня мы оказываемся потеряны для окружающих. Для всего мира. У нас другие цели. Сон, еда, ебля. Первое и второе — редко, третье — почти нон-стопом. Менять постельное бельё приходится несколько раз. Всё залито смазкой и спермой, а лежать на мокром неприятно. Я не оставляю на теле Эбигейла главной в отношениях альфы и омеги метки, но оставляю десятки других. Его шея почти бордовая от огромного количества засосов. Его губы припухли сильнее обычного. Но взгляд удовлетворённый, а на распухших ярких губах довольная, мечтательно-удовлетворённая улыбка. Его пальцы чертят на моей коже какие-то диковинные узоры. Он курит, не поднимаясь с кровати. Стряхивает пепел в банку из-под колы, забитую окурками. Мне предлагает делать то же самое. Когда с сигаретами покончено, Эбигейл устраивает голову у меня на плече, прикрывает глаза. Прижимается максимально близко. Его феромоны всё ещё кружат в воздухе, но концентрация их становится в разы меньше. Всё ещё желанный. Совсем не мой омега. Но если в разгар течки и мысли не возникало о том, что им можно пренебречь, оставив без внимания, то теперь животная похоть перемежается с рационализмом. Окончательно накрывает осознанием, что это и близко не истинность, даже рядом с ней не стояло. Понятно с самого начала, но... Если мне срывало крышу от постороннего омеги, что будет, когда я встречу истинную пару? Что почувствую? Насколько сильным будет желание обладать им? Смогу ли совладать с собой, не набросившись на него сразу же? Всё ещё отказываюсь верить в теорию собственной комплементарности с представителем моего же пола. Крайние несколько дней жизни я занимался сексом с омегой. Самозабвенно, позабыв обо всём на свете. Меня, несомненно, тянет именно к ним. Их тела кажутся мне гармоничными и прекрасными. Альфы — не моя история. Глядя на представителей своего пола я не думаю о сексе. Странно предполагать, что однажды всё может измениться, и я стану фанатом подобных отношений. Если бы моей комплементарной парой был альфа, я бы даже не смотрел в сторону омег. Или смотрел бы, но не возбуждался, равнодушно проходя мимо. Я бы дрочил на альф, но ни один из них не кажется мне хоть сколько-нибудь привлекательным. Поток моих размышлений прерывает тихий голос засыпающего Эбигейла. Его ладонь покоится на моей груди. Тепло от неё будто по всему телу медленно разливается. Ногти легонько царапают, не оставляя красных полос или — того хуже — кровоточащих ссадин. Напротив. То, что он делает, приятно. — Они ошиблись, — говорит глухо, в полудрёме, потеряв грань между сном и явью. — Они? Кто именно? Усмехается, но тут же вновь становится серьёзным. — Те, кто говорил, что ты махровый девственник, который спустит, как только я стяну с себя трусы. Те, кто говорил, что ты гомик, и стоит у тебя только на альф, а другом своим ты просто прикрываешься. Знаешь, в какой-то момент я им верил, наслушавшись сплетен. Но теперь понимаю, что они все просто пиздоболы. А ты охуительный, Эшберри. Он говорит ещё что-то. Уже не столь внятно и разборчиво. Потом вовсе замолкает. Жаль, не сделал этого раньше, потому что теперь от моего хорошего настроения остался только пепел.