Однажды

Хорошие мальчики любят мудаков. Ещё одно правило жизни. Для того, чтобы разбираться в людях, каждому наивному омеге обязательно нужно столкнуться с альфой, который его растопчет, уничтожит и превратит в пепел, прикрываясь словами о чувствах. На деле же протащит через отношения, в которых нет места уважению, пониманию и человечности. И этот опыт необходим для того, чтобы кому-то закалиться, обрести стальной характер и обходить подобных типов десятой дорогой. Либо для того, чтобы сломаться окончательно, прогнуться под обстоятельства, принять их и спустить собственную жизнь в унитаз. Почему-то, выбирая между милыми домашними мальчиками и теми, кто имеет сомнительную репутацию, девять омег из десяти выберут альфу второго типа. А последний, десятый, хотя бы на мгновение, но задумается. Однозначный ответ сразу давать не будет. Быть может, сделает правильный выбор и ставку на стабильность. Может, тоже в конце концов ступит на сомнительную дорожку, именуемую эмоциональными качелями и отношениями, в которых преобладают абьюзивные настроения и тенденции. Не могу сказать за всех омег, но за одного определённого в состоянии поручиться. Любовь, как известно, слепа, а потому ошибки совершают даже самые здравомыслящие. Оступаются рано или поздно, встречая своего рокового альфу, ради него оказываются готовы пустить собственную жизнь под откос. Ныряют в чувства, словно в омут с головой. Меня это никоим образом не трогало, если бы не несколько отягчающих обстоятельств разом. На моих глазах ярко разворачивалась ещё одна из множества подобных историй. Моим вниманием она завладела по двум простым причинам. Во-первых, в роли хорошего мальчика выступал Алан. Во-вторых, роль харизматичного мудака досталась Дэррену. Встреча с Аланом и любовь последнего ничего в нём не поменяла. Он, как был легкомысленным, так и остался. Никакой серьёзности, никакой сдержанности, никаких мыслей о будущем и далеко идущих планов. Дэррен жил одни днём. Не загадывал вперёд и шёл по жизни с установкой «живи так, словно каждый день твоей жизни — последний». Не знаю, что тому способствовало. Случайностью это было, или же он подсознательно чувствовал, что долго на этом свете не протянет, потому и старался максимально зажечь каждый из прожитых дней. Набраться впечатлений, чтобы было, что вспоминать. Каждый прожитый час — ворох событий, эмоций, людей. В любви он был таким же. Делал ставку не на качество, а на количество, соблазняя и соблазняясь, легко ложась в постели омег, так же легко разрывая отношения. О том, чтобы сойтись с кем-то на постоянной основе, начать жить вместе, планировать совместное будущее, не задумывался. Впрочем, в какой-то момент на него снизошло озарение. И он пришёл к выводу, что определённая игра стоит свеч, а определённый омега — внимания. Неудивительно, что этим омегой оказался Алан, которого Дэррен прежде показательно игнорировал, не воспринимая всерьёз. То, что он знает о влюблённости Бишопа, было очевидно. Во всяком случае, для меня. Сложно не заметить, как у твоего собеседника перехватывает дыхание и дрожит голос, когда ты ненароком к нему обращаешься. Трудно упустить из вида пристальные взгляды и мечтательные улыбки, адресованные определённому человеку. Нельзя не понять, ради кого совершаются те или иные поступки. Ради кого твой обычно скромный приятель пытается вылезти из кожи вон, примеряя на себя амплуа шлюхи, раз уж именно такие омеги импонируют Дэррену, а чистые домашние мальчики, готовые окружить заботой и любовью, не вызывают ничего, кроме скуки. Стоит признать, природные данные у него неплохие. Отличные даже. Но Алан — тот случай, когда ребёнок рождается гадким утёнком и лишь с течением времени превращается в прекрасного лебедя. Для того чтобы прошла трансформация, необходимо время. Сколько его понадобится — неизвестно. Имея от природы козырную внешность, Алан прячется за мешковатой одеждой на размер больше, потому что сам себя считает бревном, кутается в своё бесформенное тряпьё, как в кокон, носит брекеты на зубах, а в моменты, когда нервничает, начинает заикаться. Помимо прочего, он близорук от природы. Очки не носит из принципа, но всегда подслеповато щурится, когда пытается рассмотреть нечто, находящееся вдали. С альфами он общаться не умеет. Я — исключение, потому как он меня не воспринимает именно, как альфу. Говорит, что ценит, в первую очередь, как человека, без привязки к половой принадлежности. Он не обсуждает со мной свои блокаторы и противозачаточные, которыми его снабдил папа, не пытается втягивать в разговоры о членах, узлах и вязках, не предлагает вместе полистать глянцевые журналы. Хотя бы это радует. Не радует только то, что истинной природы Дэррена он в упор не замечает. Считает, что тот невероятен, великолепен, и вообще слишком хорош — прекрасен — для него, такого страшного и далёкого от понятия идеала. Бессмысленно пытаться объяснить Алану, что Дэррен тоже не безупречен, в его биографии множество тёмных пятен, потому я не завожу подобные разговоры. Однажды пытался, успехом начинание не увенчалось. С тех пор каждый из нас придерживается своей точки зрения. Мы можем разговаривать о ком и о чём угодно, кроме Дэррена и очередной его пассии, сладко и слишком громко стонущей в соседней комнате. Кроме слёз, стекающих по щекам Алана, каждый раз с мазохистским рвением прислушивающегося к этим самым стонам. Преображение Алана проходит так, словно сценарий к нему писал голливудский мастер шаблонных молодёжных комедий. Из его рта исчезает металлический штакетник, уродующий улыбку. Уходит подростковая припухлость, ярко обозначаются скулы, и все черты лица вмиг становятся гармоничными, когда от лишнего веса не остаётся ни следа. Его волосы светлые от природы, и ему не приходится спускать целое состояние на работу профессионального колориста. Он высокий, но не выглядит нескладным. Гармония в чистом виде. Он надевает линзы, потому с уверенностью смотрит на мир, больше не стесняясь своих недостатков. Он больше не противится, когда папа предлагает ему вместе отправиться по магазинам и обновить гардероб. Он откликается на предложение с энтузиазмом, выбирает себе нормальную одежду, а не нечто такое, что больше подходит под определение «обноски, отобранные у бомжей». Переломный момент, выбранный для демонстрации кардинальных перемен, подобран идеально. День рождения. Алану исполняется восемнадцать. Он передаёт два пригласительных. Мне и Дэррену. Вернее, мне вручает прямо в школе, а Алану отправляет с курьером. Послание, состоящее из шляпной коробки с красными розами. Монобукет, кричащий о страстной любви отправителя. Личность свою последний не пытается скрывать. Вместе с букетом Дэррен получает карточку, пропахшую любимым ароматом Алана. — Твой приятель, похоже, чокнулся, — усмехается Дэррен, получив приглашение и внимательно его разглядывая. — Похоже на то, — соглашаюсь. Тот случай, когда я с братом полностью солидарен. Вместе с тем, немного завидую. Мне не понять Алана, мучающегося от страсти, что сжигает его изнутри. Мне вообще кажется, что я не способен на сильные чувства. Дело даже не в блокаторах, которые послушно принимаю по графику. Блокаторы лишь контролируют уровень гормонов в моей крови, помогают не сходить с ума в дни гона. На эмоциональную составляющую они влияния не оказывают. Но в моей жизни не было ни одного человека, к которому меня тянуло бы так же сильно, как тянет Алана. Которого я любил бы так же отчаянно, которого обожал бы, закрывая глаза на все недостатки. Которого хотел бы видеть рядом на старости лет. Не скрою, секс с Эби что-то изменил. Наверное, во мне по-настоящему пробудился интерес к этому занятию. Я понял, что он может приносить мощное удовольствие, потому при случае возможность не упускал, а пользовался ею. Но между сексом и любовью никогда не было знака равенства. Я знал, каким может быть первое, но смутно не представлял второе. — Ума не приложу, что ему дарить. Сотню лет не был на детских праздниках. — Ему восемнадцать исполняется, — уточняю. Напоминания излишне. В пригласительном билете стандартный текст. Мистер Алан Бишоп приглашает вас разделить с ним радость на праздновании восемнадцатилетия. Восемнадцать — это уже не детство. Переломный момент, когда дверь в детство с грохотом закрывается, а та, что ведёт во взрослую жизнь, приглашающе распахивается, предлагая сделать шаг вперёд. Во многих странах мира — это совершеннолетие. В определённых штатах нашей страны — тоже. Потому рассуждать о детских праздниках не совсем тактично и уместно. Но это Дэррен. Нас разделяет семь лет, и он искренне считает себя взрослым. Недостижимой высотой для неоперившихся птенчиков вроде Алана. Непокорённой вершиной, которая таковой и останется. Время от времени он не упускает возможности — посмеяться над безответными чувствами, высказаться по поводу страшилок, чьи чувства — обуза, а не радость. Заявить безапелляционно, что на подобные экземпляры у него не встанет, даже если он обожрётся сексуальными стимуляторами. Говорит он это в разговорах со мной, при этом смотрит с неким превосходством и не устаёт добавлять в самом конце одну и ту же фразу. Передай это своему приятелю. — Обязательно, — обещаю каждый раз. И обещание нарушаю, ни слова не говоря Алану. — Но он не нравится мне так же сильно, как и годом ранее, — равнодушно замечает Дэррен, располагаясь на диване в гостиной. Швыряет приглашение на столик. Шляпную коробку с цветами устраивает на коленях, прихватывает одну из роз. Пытается вытащить её, подносит к лицу. Прикрывает глаза. — Совсем? — уточняю зачем-то. Дэррен усмехается. — Он часто ебёт тебя в мозг моими сексуальными похождениями? — Не меня. Себя. Полагаю, каждый день, без исключения. — Так и думал. — Ты, конечно, заметил? — Там только слепой не заметит, — говорит, ломая розу и рассыпая оборванные лепестки по полу. — То, что твой не слишком симпатичный дружок неровно ко мне дышит, было известно ещё пару лет назад. Но тогда он был малолеткой. Омежкой, которого нельзя. Потому я бы даже в пьяном угаре на него не посмотрел. — А теперь посмотришь? Дэррен отрицательно качает головой. — Ничего ведь не изменилось. Он всё такой же страшненький омежка. Просто тот, кого можно. Но не нужно. Все лепестки оборваны. Ими усеян пол. Папа, если увидит, будет ругаться. Скажет, что мы совершенно невоспитанные мудаки, не ценящие и не уважающие чужой труд. — Ты приедешь? — Честно? Не хочу. — Но надо? — Нет. Просто планирую подсластить парнишке горькую пилюлю. Появлюсь на празднике. Возможно, поцелую его в щёку. Послушаю, как гулко будет биться его сердце, как участится пульс и собьётся дыхание. Подарю какую-нибудь недорогую безделушку, которую он оценит дороже всех остальных подарков. Напьюсь и поеду снимать очередную шлюшку, с которой не будет никаких проблем и условностей. С последним же и проведу остаток ночи, а твой приятель будет рыдать, обнимая подушку, и думать, что жизнь полна сюрпризов, но не всегда они приятные. И не всегда желания исполняются несмотря на то, что ты играешь по правилам и загадываешь их, задувая все свечи на праздничном торте. — Звучит не очень. — Зато честно. Никакой мишуры. Только правда. — Тебя веселят его чувства? — Да, — признаётся честно. — Они такие хрупкие, наивные, возвышенные, что над ними грешно не посмеяться. Ему нужен кто-то, способный разбить розовые очки прямо сейчас, пока это всё не переросло в катастрофу. Так пусть это буду я, а не кто-то другой. — Ты вообще любил когда-нибудь по-настоящему? — Не думаю. В этом мы с братом похожи. Я тоже не думаю, что любил. Не думаю, что полюблю когда-нибудь. Пока всё активно указывает на то, что кое-кто — не будем показывать на него пальцем — эмоциональный импотент. — И всё же... — Что? — Не будь с ним слишком жестоким. Он не заслужил. — Чем быстрее он избавится от своей наивности, тем проще будет жить в дальнейшем. Чтобы потом, когда ему попадётся козёл, желающий воспользоваться наивностью и вышвырнуть из своей жизни, будто использованный гондон, не было так мучительно больно. Тогда он вспомнит меня и будет благодарен. — Сомневаюсь. — Когда станешь старше, начнёшь понимать больше, — заключает Дэррен. Оставляет опустевшую шляпную коробку на столе. Сломанные стебельки, распотрошённая лента. Смятые лепестки. Уничтоженный букет, как аналогия к разрушенному детству и мечтам, ему присущим. Чувствам, которые Алан себе нафантазировал, не суждено стать реальностью, ведь всерьёз его не воспринимают. Считают игрушкой, забавным зверьком, за которым любопытно наблюдать, но не более того. Маленьким и глупым. Он об этом, разумеется, не догадывается. Пребывает в бодром расположении духа. Готовится к празднику, фонтанирует идеями. Он не планирует закатывать грандиозную вечеринку, приглашая всех выпускников этого года. Собирает лишь самых близких, с кем хотелось бы разделить торжественный момент. Мои попытки начать разговор и довести до его сведения правду о мотивах Дэррена пресекает. Очередной провал; сгоревший шанс открыть человеку глаза. Он смотрит, но не видит. Он верит в свою, придуманную от начала до конца историю. Не желает принимать поправки от посторонних. Надеется, что в его жизни случится чудо, и тот, кто не желает обременять себя серьёзными отношениями, превратится в примерного семьянина по щелчку пальцев. Накануне торжественного вечера звонит мне в два часа ночи. К моменту, когда приходит сообщение, сплю и вижу десятый сон. Просыпаюсь как раз от звонка. Морщусь, костеря себя за то, что в очередной раз забыл отключить звук на телефоне. Не открывая глаз, не слишком хорошо соображая, что происходит, отвечаю. — Что нравится твоему брату? Лучший вопрос, который можно задать посреди ночи. — Мокрые узкие задницы в сочетание с поведением прожжённых шлюх. Прекрасно понимаю, кому это говорю, и как каждое сказанное слово отзовётся в его душе. Тем не менее, мозг не настолько хорошо соображает, чтобы придумать другой ответ. Тем более, Дэррен не скрывает своих фетишей, всегда охотно выставляет их напоказ, дефилируя по дому с очередным «котиком». Подозреваю, он и имён своих случайных не запоминает. Ограничивается уменьшительно-ласкательными упоминаниями названий братьев наших меньших. Алан, если в момент дефиле находится у нас в гостях, старательно делает вид, будто у него всё хорошо, он не обратил внимания и вообще счастлив за Дэррена. Но я помню, что происходит с ним сразу после того, как объект любви исчезает из поля зрения. Сколько мучительных тёмных чувств обуревает его. Как отчаянно он хочет оказаться на месте «котика», царапающего татуированную спину Дэррена. Однажды, увидев его с очередной пассией, Алан раздавил стакан, который держал в руке. Осколки вошли глубоко в кожу. Пришлось накладывать швы, остался длинный шрам. — Ценная информация. — Правдивая, Ал. — Танцы ему нравятся? — Если только те, что у шеста. — Замечательно. Это именно то, что я хотел услышать, — заключает Алан. Обрывает звонок, ничего не поясняя и не прощаясь. Сумасшедший. Любовь, не находящая ответа, явно сделала его странным. Мысли о чужой ненормальности быстро улетучиваются из моей головы. Слишком сильно клонит в сон, и желание выспаться — важнее размышлений о незнакомом чувстве. Закрываю глаза и почти сразу проваливаюсь в сон, не догадываясь о том, сколько сюрпризов готовит грядущий день. * Перемены, произошедшие с внешностью Алана, похоже, повергают Дэррена, прибывшего на праздник позже всех, в шок и трепет. Кажется, в первый момент он даже теряет дар речи и не торопится подходить к имениннику, застывая на одном месте. Нокаут для того, кто был уверен в собственной правоте. Брат остаётся верен своим словам. В качестве подарка действительно выбирает безделушку, если быть совсем точным — плюшевого медведя. Огромного, но, тем не менее, подчёркивающего пропасть, существующую между ним и Аланом. Взрослый парень, считающий второго участника событий ребёнком. Потому и подарки для него подбирающий соответствующие. Шоколад, игрушка, цветы. Спасибо, что не букет в шляпной коробке, передаренный и подчёркивающий зашкаливающую степень пренебрежения. И к Алану, и к его идее с приглашением. В день рождения Алан стремится выглядеть если не королём, то хотя бы принцем этого маленького королевства. Вместо мешковатой одежды — приталенный чёрный костюм. Идеально выглаженная рубашка, тщательно подобранный галстук. Он больше не щурится, сделав ставку на линзы, отчего взгляд становится уверенным — в нём прочитывается вызов. Он выпрямляет волосы. Слегка подводит глаза. Его губы чуть тронуты влажным блеском. Впервые вижу его с косметикой на лице, но это выглядит органично. Он не похож на русскую куклу-матрёшку, с нелепо расписанным лицом. Он органичен в своём новом образе. И на маленького мальчика, дорвавшегося до папиной косметички, а затем безжалостно её распотрошившего, не похож тоже. Над созданием образа, вероятнее всего, поработали стилисты. Либо папа Алана, всегда безупречный, имеющий свой собственный, неповторимый стиль. Удивляющийся, в кого же пошёл единственный ребёнок, напрочь лишённый стремления к прекрасному, считающий себя страшным и прячущийся за безразмерными свитерами в любое время года. На самом деле, мне всегда казалось, что подобные волшебные преображения — не более чем выдумка, и в жизни подобного не бывает. Нельзя изменить внешность, увидеть в зеркале привлекательное отражение и искренне поверить в собственную охренительность. Всегда будут сомнения. Человек, состоящий из комплексов, всегда будет искать изъяны. Их и только их. Для зарождения уверенности нужны годы изнурительной работы над собой. Но Алану действительно оказывается достаточно пары росчерков карандаша для глаз и пары взмахов кистью с блеском для губ, чтобы поверить в себя. Его будто подменили, и перед нами находится совсем другой человек, нисколько не похожий на того Алана, которого все привыкли видеть в школе. Даже голос у него изменился. Какая-то хрипотца. Но не нарочитая, с показной сексуальностью, от которой подташнивает, если переборщить. Естественное очарование. — Добрый день, — произносит, подходя к нам и улыбаясь радушно. — Здравствуй, — отвечает Дэррен, протягивая имениннику медведя и букет белоснежных роз. На самом деле, есть свои плюсы в том, что до сегодняшнего дня он воспринимал Алана, как ребёнка. Судя по тому, каким взглядом брат его окидывает, мысли в его голове успели понестись в определённом направлении, далёком от понятия целомудрия и сдержанности. Записать очередную невинную жертву в огромный список потенциальных «котиков», а «котикам» он дарит отнюдь не мишек и не розы. Котикам он дарит разнообразные девайсы и сексуальное бельё из секс-шопов. Не думаю, что родители Алана, присутствующие на празднике, оценили бы такой подход. Хотя... Какая разница, о чём подумали бы они, если бы подарок пришёлся по душе Алану? — С днём рождения, солнышко, — говорит Дэррен. Сажает медведя на пустующий столик, кладёт букет на плюшевые колени. Далее способствует развитию событий по сценарию, написанному заранее. Наклоняется, чтобы поцеловать Алана в щёку. Запечатлевает поцелуй на коже. Наблюдая за ними, отмечаю с долей удивления, что Алан стойко выдерживает эту атаку, сохраняя внешнее спокойствие, не заливаясь краской, не опуская глаза в пол. — Спасибо, Дэррен. Немногословно. Так, будто Дэррен всего лишь очередной гость, а не объект его грёз на протяжении очень долгих лет. Медведь остаётся сидеть на столе. Алан не забирает его с собой. Я делаю вид, что озадачен шампанским в собственном бокале, а не поведением друга детства. И не недоумением брата, которое без труда прочитывается на лице. — Когда эта конфетка успела стать такой сладкой? Вопрос, нарушающий внезапную тишину, установившуюся между нами. Ответа на вопрос не знаю, поэтому пожимаю плечами. С моей точки зрения, в Алане вообще ничего не изменилось. Это сложно объяснить, но... Говоря откровенно, в моей системе ценностей его внешность играла далеко не главную роль. Мне нравилось с ним общаться, мне было интересно рядом с ним. Я воспринимал его, как ещё одного брата, потому как на многие вещи и события взгляды у нас совпадали. То, что он решил превратиться из серой мыши в недостижимый идеал, не сделал его иным в моих глазах. Для меня он, как был, так и остался Аланом Бишопом, хорошим другом, приятным собеседником, надёжным, готовым протянуть руку помощи в трудный момент, если в этом возникнет острая необходимость. — Очень неожиданное открытие, — бормочет себе под нос Дэррен, не торопясь покидать праздник. Похоже, его прежние планы идут прахом. Не полностью. Частично. Но идут. Он пьёт, но не торопится уезжать в какой-нибудь клуб, где ждут развратные, на всё готовые омеги, ждущие своего принца на ночь, готового купить им выпивку. Время от времени перехватываю взгляды Дэррена, направленные на Алана. Они порядком отличаются от всех тех взглядов, коими он награждал моего приятеля в былое время. Это не презрение. Это интерес, который Дэррен даже не пытается скрывать. Это охотничий азарт. Это предвкушение. Он не озвучивает направление собственных мыслей, но я примерно представляю, что творится в его голове. Хорошо изучил родственника, поэтому он для меня, как открытая книга. А вот своего друга я, вероятно, знаю не слишком хорошо. Или же он слишком непредсказуем. Умеет удивлять, поражая в самое сердце. После непродолжительного празднования в особняке Бишопов, мы ограниченным составом отправляемся в клуб. Караоке-бар, получивший особую известность своими авторскими коктейлями и подачей этих самых коктейлей. Интересная стилизация, оформление в стиле химической лаборатории, вместо стаканов — склянки и пробирки, в них — убойные смеси, которые никого равнодушным не оставят. Сегодня он полностью закрыт для сторонних посетителей, но открыт для Алана и его друзей, с которыми он готов разделить счастливые моменты жизни. Он совершеннолетний во многих точках мира. Для того чтобы считаться таковым во всём мире, нужно подождать ещё три года, и в нашем штате — тоже, но кого волнуют подобные условности, если на руках есть поддельные удостоверения, в которых прописан совсем другой возраст. Но сегодня Алану не нужны липовые доки. Сегодня рядом с ним есть тот, кто охотно купит ему выпить. Сколько угодно. Его не будет волновать вопрос цены. Если Дэррен делает охотничью стойку, он обычно ни перед чем не останавливается. По выходным здесь не только поют, но и танцуют стриптиз. Взгляд непроизвольно цепляется за пилон. Вспоминаю собственный совет, который дал Алану во время телефонного разговора. Тот, что о танцах на шесте. Усмехаюсь. Краем глаза отмечаю, что, оставшись один, без надзора родителей, Алан уже не столь сдержан, как прежде. Это дома, на вечеринке, организованной в его честь, он половину вечера проходил с одним бокалом шампанского, так и не осушив его полностью. Здесь совсем другая атмосфера и другой разговор. Дэррен находится рядом с ним, что-то шепчет на ухо, ненавязчиво, как будто невзначай обнимает за талию. Они оба у барной стойки. Алан сидит на высоком стуле. Пиджак снял. Верхние пуговицы на рубашке расстегнул, рукава закатал. Алан не отстраняется, не размахивает руками, не оставляет следы пощёчин на чужом лице. Не жеманничает, не заливается всё тем же стыдливым румянцем, не пытается избавиться от прикосновения. То и дело облизывает пухлые губы, и без того блестящие. Что-то говорит. Но я нахожусь в отдалении, потому разговоры их остаются для меня загадкой. В руках у обоих что-то продолговатое, наполненное кроваво-красной жидкостью. Присмотревшись, понимаю, что это те самые пробирки, о которых было столько разговоров. Лаборатория начала свою работу. Результат эксперимента вполне предсказуем. — Что за напиток? — спрашиваю у официанта, так удачно оказавшегося поблизости. — «Кровь Афродита». Афродит, значит? Замечательно. Очень похоже на Дэррена. Знает, куда бить, чтобы удар не оказался холостым. Чтобы в самое сердце, не зная промахов. Наверняка что-то чешет о любви, и о том, как хочет трахнуть очередного котика. Проблема в том, что котик — мой друг детства, глупый, когда речь заходит о его влюблённости, наивный до ужаса и до бесконечности зависимый от другого человека. А ещё — в том, что у этой истории может быть только печальный финал. — Состав? — Золотая текила, джин, куантро, сок лайма, клюква, гренадин. — Спасибо. Глупо было надеяться, что коктейль безалкогольный. Глупо было думать, что Алан, при всей его правильности, откажется от мысли о том, чтобы переспать с моим братом. Даже, если это не принесёт ему ничего, кроме разочарования. Чтобы дорваться до Дэррена он готов на всё. Он часто говорит, что Дэррен ему снится, и сновидения с его участием мокрые. Очень мокрые. Настолько, что приходится менять простыни, потому что их хоть выжимай. Пробирки соприкасаются. Алан пристально смотрит на Дэррена. Тот улыбается. Подносит свою пробирку к губам Алана, медленно её наклоняет. Алан не размыкает губ, и красная капля стекает по подбородку, по шее, теряется под воротником рубашки. Язык скользит по губе, облизывая. Они так и остаются приоткрытыми. Вторая попытка куда удачнее первой, и жидкость попадает в рот. Алан делает то же самое с моим братом. Пальцы сжимают хрупкое стекло, подносят ко рту, предлагая выпить из чужих рук. Дэррен пьёт. Объём коктейлей мизерный, потому долго это не длится. Глотает. Кадык нервно дёргается. Опустевшие пробирки оказываются в подставке. Кончик языка прослеживает траекторию движения капли. Алан запрокидывает голову, прикрывает глаза. Рот его всё так же приоткрыт. Возможно, он стонет от удовольствия. На расстоянии не услышать, а ближе я не подхожу. Удивительно, как мало нужно некоторым людям для счастья. Всего лишь капелька внимания со стороны того, в кого влюблён без памяти. Немного тактильных контактов. Немного чувственного удовольствия, полученного в руках объекта своей страсти. Стоит признать: они красивая пара. Вместе смотрятся просто потрясающе. Но есть ли у них будущее? Вот в чём вопрос. Перестав примерять на себя роли ума, чести и совести двух взрослых людей, решаю отвлечься. В караоке нужно петь и веселиться, а не наблюдать за тем, как опытные хищники соблазняют невинных овечек, желающих расцарапать их плечи и спину. Присоединившись к компании активных исполнителей, пытаюсь влиться в общее веселье. Получается с трудом. В отличие от многих я не любитель орать в микрофон. Тем более что ни голоса, ни слуха музыкального у меня нет. Тем не менее, спустя пару-тройку коктейлей такие мелочи перестают иметь значение. Я с интересом просматриваю каталог, пытаюсь зачитать рэп. Но я не Эминем, и даже близко к нему не стоял, поэтому получается какая-то ерунда. Жалкая пародия на фоне неповторимого оригинала. Меня бы доктор Дрэ в подопечные не принял. Но ни меня, ни моих приятелей, успевших за какие-то полчаса основательно накидаться, не парит моё сомнительное исполнение. Несколько треков я солирую в одиночестве, под долгие и бурные аплодисменты. Кроваво-красный коктейль оказывается неожиданно вкусным. И опасным. Обманчиво-сладкий, но туманящий мозги в мгновение ока. Я выпиваю несколько, и в голове начинает шуметь. Обернувшись, пытаюсь отыскать взглядом своих брата и друга. Но места у барной стойки пустуют. Виновник торжества в компании его лучшего подарка решили исчезнуть, никого не поставив в известность. Странно, но мне совсем несложно представить домашнего мальчика Алана, расстёгивающим молнию на брюках Дэррена и пытающимся порадовать свою любовь неумелым минетом. Напротив, удивлюсь, если узнаю, что он не пытался этого сделать. После стольких фантазий, его одолевавших, удивительно, что он всё ещё не накинулся на объект желания. А, может, и накинулся, просто я об этом не знаю. Ответ приходит сам собой. Сообщение с фото. От Дэррена. На фото запечатлён Алан. Не в привычном виде. Скорее, в очень непривычном. Вместо сдержанных шмоток, вместо строгого костюма нечто вызывающее. Чёрная майка и рубашка, завязанная узлом на животе, удивления не вызывают. А вот короткие шортики с подтяжками, облепляющие задницу, порождают множество самых разнообразных вопросов. Как и лаковые стрипы. Как и пилон, к которому Алан прижимается спиной, крепко обхватив его руками, и запрокинув голову. Вечер открытий. Похоже, Алан действительно внял моему совету и решил покорить Дэррена приватным танцем. Судя по тому, что пишет мне брат, у него это получилось. Любовь Алан в нём не пробудил однозначно, а похоти — сколько угодно, хоть половником черпай. Неизвестно, как долго продлится это странное влечение, но сегодня… «Сегодня он должен танцевать на моём члене, Этан. И, надеюсь, будет».