Однажды

Мои вялотекущие отношения с Эбигейлом заканчиваются сразу после выпускного бала. Никто из нас особого сожаления не испытывает. Оба прекрасно понимаем: никаких чувств между нами не было, а нового сексуального партнёра отыскать — не проблема. Сидя в расстёгнутой рубашке на пассажирском сидении моей машины, Нортон курит. Его припухшие, яркие губы, обхватывающие сигаретный фильтр, производят неизгладимое впечатление. Восхитительная картинка. Возбуждающая. — Буду скучать, Эшберри, — говорит, но особого сожаления не слышу. — Как будто бы. — Не веришь? — Честно? Нет. Выдыхает дым. Смеётся. — Мог хотя бы ради приличия сказать, что наши общие воспоминания тебе дороги. — Они дороги. В какой-то степени. — Но? — Сомневаюсь, что ты будешь с ума сходить от тоски. Хохочет, запрокидывая голову. — На самом деле, с тобой классно, Эшберри. Так что, возможно, действительно буду скучать. Но страдать и хранить верность не обещаю. Дарю ему улыбку, способную сказать намного больше бесполезных слов. Он тянется ко мне за поцелуем. Охотно отвечаю. С момента нашего первого секса ничего не изменилось. Ему нравится проводить время со мной, я, в общем-то, тоже не возражаю. Удовольствие мы оба получаем, так почему бы не использовать подвернувшуюся возможность в последний раз. А он — я знаю наверняка, — именно последний. Дело в том, что оставаться после окончания старшей школы здесь я не собираюсь. Меня ожидает переезд в Массачусетс и учёба в старейшем университете Соединённых Штатов. Кто бы допустил мысль, что я, с моими амбициями и желанием добиться головокружительных успехов в дальнейшей жизни, сделаю ставку на нечто мелкое, невнятное и не заслуживающее внимание? Кто бы поверил, что меня смогут удовлетворить скромные перспективы и обучение в колледже средней руки? Для меня всегда было делом принципа — быть либо лучшим, либо одним из них. Сколько помню, всегда считал глупостью утверждение о том, что главное — участие, а не победа. Мне казалось, что с такими установками и настроениями в какие-то соревнования лучше не соваться в принципе. Мне нравятся победы, а не процесс. Гарвард — одна из моих главных побед, и от неё я ни за что не отступлюсь. Алан, подающий большие надежды, считавшийся одним из лучших учеников, в итоге оказывается далеко не так амбициозен, как я. В его распределении приоритетов сказывается влияние омежьей натуры, сформированной в патриархальной системе ценностей. Он не думает о перспективах и головокружительной карьере. Он делает ставку на тихое семейное счастье, и оно для него рядом с Дэрреном. Когда я пытаюсь вывести школьного приятеля на разговор о будущем, он начинает демонстративно от меня отгораживаться. Показывает характер и иголки, которых я прежде никогда не замечал. Алан казался мне тихим, мягким человеком, а в итоге оказывается, что и он умеет кусаться. При необходимости. Когда покушаются на его свободу выбора. Получив отпор, прихожу к выводу, что меня чужое будущее не касается. Это его выбор, пусть он им и наслаждается. Или мучается. Там уж, как карта ляжет. Главное, что мы больше не те неразлучные детки, находившие поддержку друг в друге. Для того чтобы позабыть о друге Алану понадобилось не так уж много. Влюбиться, пострадать определённое количество времени, а затем наслаждаться выстраданным счастьем. Странно. Моего брата никогда не цепляли девственники. Он не воспринимал их всерьёз. Для него они были не более чем очередным трофеем, пунктиком в статистике. Ему нравилось быть у кого-то первым, но о длительных серьёзных отношениях он не думал никогда. Алан как будто сбил в нём какие-то настройки, привязал к себе, притянул и не отпустил. Странно вдвойне, если вспомнить, как отзывался о нём Дэррен прежде. До того, как увидел на празднике восемнадцатилетия. До того, как мой скромный приятель, способный, по мнению многих, претендовать на место в монастыре, не предстал перед ним в непривычном амплуа. До того, как подарок в виде приватного танца не заставил Дэррена пересмотреть отношение к Алану и его талантам. Фотография у пилона — единственное, что позволяет мне судить о событиях той ночи. Дэррен изменяет своим привычкам и не треплется на каждом углу о том, что произошло между ними. На самом деле, всё и так очевидно, но подробности он не смакует. Все знания держит при себе. И это так на него не похоже, словно брата подменили. Немногим позже я узнаю, что их отношения драматичны, и то, что мне представлялось тихой семейной гаванью, на деле — неплохая попытка маскировки урагана. Но это потом, а пока кажется, что у них всё хорошо. А, значит, они неплохо притворяются. В любом случае, у каждого из нас своя жизнь. Я не стану вмешиваться в их планы. Они не станут раздавать ненужные советы мне. Я не стану иметь мозги им. Каждый будет строить свою судьбу так, как посчитает нужным. Возможно, в итоге все будут счастливы и довольны. * Давно известный факт: двум лидерам на одной территории ужиться сложно. Более того, практически нереально. Сначала кажется, что наше столкновение, ознаменованное кровопролитием, неизбежно, но, как ни странно, мы становимся приятелями. Друзья — слишком громкое слово в нашей ситуации. Он не из тех, кто с лёгкостью подпускает к себе посторонних людей и тут же предлагает прочитать себя, словно открытую книгу. Он осторожен в выборе окружения, если не сказать избирателен. Держится обособленно, как будто возвышаясь над остальными. Не слишком разговорчив, дружелюбия минимум, отчуждённости и перманентного раздражения — максимум. При этом безумно красив. Картинка, от которой глаз не оторвать. Ни намёка на хирургическое вмешательство, коим сейчас грешат многие представители слабого пола едва ли не с рождения. Красота природная, естественная. Запах — розы, слегка отравленные полынной горечью. И снова омега. Кажется, это моя карма — дружить с омегами, не переходя грань и не укладывая их в постель. Впрочем, этот и не рвётся ко мне в любовники. А в его социальных сетях указана информация о том, что он предпочитает омег. Одного конкретного, о котором многие слышали, но никто никогда не видел. Наверное, окажись он на моём месте, получи на руки результаты анализов, утверждающих, что его истинная пара — с вероятностью почти в полную сотню процентов — одного с ним пола, был бы счастлив. Но он в момент нашего знакомства счастливым не выглядит. Местная знаменитость. Джуд Фитцджеральд. Пожалуй, самый удивительный омега из всех, кого мне довелось встретить на жизненном пути. Последний курс университета дарит мне знакомство с ним. Мы учимся на разных факультетах, дополнительные курсы тоже выбираем совершенно отличные друг от друга. Вероятность пересечься на занятиях для нас стремится к нулю. Встреча совершенно случайна. Мы сталкиваемся на студенческой вечеринке. Замечаю его сразу, но подходить и знакомиться не тороплюсь. В моей жизни ничего не изменилось. По-прежнему люблю наблюдать за людьми. Долго и пристально, подмечая малейшие нюансы. Только потом, если посчитаю объект достойным внимания, рискну подойти и заговорить. Этот экземпляр внимания, определённо, стоит. О нём говорят много, и я не уверен, что большая часть слухов, с которыми меня охотно познакомили местные сплетники, правдива. Вполне возможно, они действуют по давно известной схеме. Слышат звон, но откуда он доносится, не знают, потому додумывают многое сами, эту придуманную теорию и озвучивают. А публика, жадная до сплетен, покорно глотает всё, что им скармливают локальные ньюсмейкеры. Слухов о нём действительно ходит огромное количество. О его таинственном возлюбленном, чьё имя указано в статусе социальной сети, и с которым они некогда заявили о себе, приняв участие в конкурсе «Голос нового поколения». Для школьников, коими они были на тот момент, задумка действительно была дельной. Я бы подумал, что не обошлось без помощи кого-то из взрослых, но в истории сохранились лишь имена Джуда и Эйдена, послужившего, всё по тем же слухам, идейным вдохновителем проекта. Говорили, что первые полгода, проведённые в стенах Гарварда, Джуд вёл себя совсем не как примерный студент. Постоянные драки, постоянные попойки, постоянные скандалы, из-за которых он оказался под угрозой отчисления. Неизвестно, что произошло в его жизни потом, но он оставил алкоголь, прекратил привлекать к себе внимание пьяными выходками. Вновь взялся за ум и попал в поле зрения довольно влиятельных людей, которым живость его ума и неординарность решений пришлась по душе. О том, кто покровительствует Фитцджеральду, также гуляет немало слухов. Однако большинство сходится во мнении, что этот парень сумел заручиться поддержкой после участия в одной из конференций, куда отправляли лучших из лучших. Естественно, его не могли не отправить. О нём говорили так много и часто, что в мыслях я называл его не иначе, как «Мистер в каждой бочке затычка». Не скрою, в моей голове жило множество стереотипов, потому Джуда Фитцджеральда я представлял себе иначе. Глупо, но он казался мне жеманным омегой, зарабатывающим авторитет и прокладывающим себе дорогу в светлое будущее типичными методами, о которых не принято говорить в приличном обществе. Улыбки, кокетство, призывно раскинутые ноги, и вот он — переход на новый уровень. Статус в социальной сети — не более чем строчка информации, которая не обязательно правдива. Его омега, чьё имя значится в статусе, не стена. Подвинуться может всегда. Да и бисексуальность никто не отменял. Однако, чем больше я смотрю на Джуда, тем меньше веры остаётся в слухи, связанные с его именем. Чего в нём нет совершенно, так это жеманности, и типичные омежьи уловки он в ход не пускает. Нет нелепых шуточек, смеха невпопад. Он не запрокидывает голову, не пытается притянуть к себе внимание всех альф, присутствующих на вечеринке. Он вообще выглядит каким-то обособленным. Находится здесь, но его как будто и нет. Как будто, если подойти и спросить, каким ветром его занесло на студенческую вечеринку, он не сумеет найти внятный ответ и объяснить. Единственное, что я отмечаю, так это его тягу к алкоголю. Не знаю, как обстоят дела в другие дни, но сегодня он даже не пытается сдерживаться, раз за разом наполняя стакан и прикладываясь к нему. Причём, пьёт явно не шампанское и не лёгкие коктейли, которым отдают предпочтение омеги, присутствующие на вечеринке. Делает ставку на тяжёлую артиллерию. Любой другой, оказавшись на его месте, давно ползал бы под столом, а то и вовсе вырубился, но этот парень сделан из стали, и алкоголь его не берёт. — Нравится? — раздаётся у моего уха незнакомый голос. Альфа. Не слишком выразительной внешности. Глаза, как у дохлой рыбы, такие же мутные. То ли пьяный, то ли обдолбанный. Смотрит на Фитцджеральда, пожирая того взглядом. — Достойный экземпляр, — произношу сдержанно. Незнакомец смеётся. — Не про нашу честь, приятель, так что закатай губу. Наше омежье достояние нации обычным альфам не даёт. Только избранным, которые его продвинуть в состоянии. — Серьёзно? — Серьёзно, — эхом повторяет он. — Да и вообще он из тех, кто сам любит вылизывать мокрые задницы, а не подставляться. Хренов жополиз. Но для некоторых готов сделать исключение. Мы с тобой в этом списке не значимся. — Кто сказал? Это звучит почти, как вызов. Я не собираюсь вступать в борьбу за руку и сердце омеги, к которому приковано большинство взглядов — и мой не исключение, — но детали узнать любопытно. — Имя Терстон Колдвер о чём-нибудь говорит? Альфа закуривает, и я улавливаю в воздухе характерный сладковатый запах. Он протягивает самокрутку мне, но я отрицательно качаю головой, давая понять, что подобными вещами не увлекаюсь. — Допустим, — отвечаю уклончиво. Имя действительно довольно громкое в Массачусетсе. Известный в Кембридже политический деятель. На масштаб всей страны не замахивается, но здесь правит практически единолично. Реформирует без остановки, толкает громкие речи, заботится о благосостоянии простых жителей. Терстона Колдвера много. На страницах газет, на экранах телевизоров. В жизни Гарвардского университета — тоже. Если мне не изменяет память, а пока проблем подобного толка со мной не наблюдалось, именно он был одним из организаторов той самой конференции, в ходе которой Фитцджеральда отметили за особые заслуги. — Раз говорит, значит, ничего объяснять не придётся. Ты ему не конкурент, — пожимает плечами альфа. — Очевидно. Не отличаюсь многословностью. Да и вообще жажду удалиться отсюда, как можно скорее. Тем, кто практически не пьёт, на вечеринках подобного толка, довольно скучно. Покидая комнату, бросаю последний взгляд в сторону Фитцджеральда. Тот продолжает закидываться алкоголем. Взгляд всё тот же. Отрешённый. Как будто бы неживой. Сложно представить, что должно произойти в жизни человека, чтобы он выглядел так же, как выглядит местная знаменитость. Явно не миллиард долларов выиграть в лотерею. Внутренний голос подстёгивает к совершению необдуманных поступков. Словно змей-искуситель нашёптывает слова о том, что нужно подойти, задать интересующий вопрос, а не ограничиваться слежкой, которая никакого результата не приносит. Ни на один из вопросов, мелькнувших этим вечером в моей голове, ответа наблюдение не дало. И не даст. От размышлений о Фитцджеральде меня отвлекает появление новых омег. Сразу несколько. Компания. Не слишком трезвые. Развязные. Взгляд цепляется за огненно-рыжую шевелюру одного из них. Очевидно, что привлекает он не только моё внимание. Взгляд Фитцджеральда тоже устремлён в сторону этого парня. Получается, это и есть его пассия? Или же всё-таки нет? Лица не вижу, потому точно сказать не могу. В любом случае, смотрит он неотрывно, будто гипнотизирует. Мотает головой, словно желает избавиться от морока, проводит ладонью по лицу. Продолжая сжимать в руке стакан, протискивается сквозь толпу к рыжеволосому омеге. Вот уж кто по-настоящему развязный, так это объект интереса Джуда. То самое поведение, о котором я размышлял прежде. Вызывающе. Громко. Напоказ. Слишком. Смеётся, тянется к коктейлям, стреляет глазами по сторонам. Запрокидывает голову и порочно улыбается, когда ладонь Джуда ложится ему на талию. Внимательно слушает, когда ему что-то шепчут на ухо. Я окончательно теряю интерес к их персонам и решаю ненадолго выйти на улицу, подышать свежим воздухом. Привести мысли в порядок. В дом возвращаюсь только тогда, когда понимаю, что мне в срочном порядке нужно отлить, а я не настолько пьян, чтобы мочиться прямо в кусты, как сделало бы большинство присутствующих на вечеринке. Покинув туалетную комнату, думаю о том, что вечеринку пора покидать. Прикидываю, как это сделать. Уйти, попрощавшись с организаторами, или же слиться по-английски, никого не поставив в известность. Все мысли покидают мою голову в тот момент, когда я слышу приглушённые стоны, раздающиеся из-за неплотно прикрытой двери. Неразборчивый шёпот. По сути, самое логичное и правильное, что могу сделать — пройти мимо. Не мешать людям — получать удовольствие. Никогда не замечал у себя склонности к вуайеризму, но сейчас ноги, словно прирастают к полу. Замираю на месте, прислушиваясь. Слышу в тишине характерный звук. Не стон, нет. Это удар. Пощёчина. Звонкая. Такая, от которой на щеке, несомненно, останется красный след. Дверь распахивается неожиданно, из комнаты выскакивает тот самый рыжий омега. Натыкается на меня, бормочет извинения и, не желая задерживаться здесь ни на мгновение, летит вниз. Любопытство пересиливает, и я заглядываю в комнату, прекрасно зная, кого там увижу. Но не что. Чего я совсем не ожидаю, так это кровопролития. А местная знаменитость, он же мистер Сдержанность во плоти, не щадя ни своих рук, ни стен, колошматит кулаками по гладкой поверхности. Кремовые обои быстро покрываются кровавыми разводами, руки в мясо разбиты, но Фитцджеральд не обращает на это внимания, продолжая бить. Возможно, перебрал с алкоголем, поэтому не чувствует боли. Она придёт позже, когда он протрезвеет, когда осознает, когда начнёт понимать, что именно творит. — Эй, — окликаю я его. Он не замечает. Не слышит. Продолжает заниматься саморазрушением. Быстро пересекаю комнату, перехватываю его запястье. Не тонкое и не хрупкое. В нём чувствуется сила. Схватив его, на подсознательном уровне подмечаю, что он с трудом сдерживает порыв — вмазать мне по челюсти. Его губы шевелятся. Прислушавшись, понимаю, что он повторяет одну и ту же фразу. Вернее, даже не фразу. Всего два слова, звучащие из его уст, как приговор. Не альфа. Он говорит тихо, но слова его разносятся эхом по комнате и оглушают. Не альфа. На щеке действительно алеет след от чужой ладони. — Могу чем-то помочь? Вопрос нелепый. На все сто процентов. Это понимаю я. Это понимает он. Взгляд проясняется, на тонких губах появляется язвительная ухмылка. — Чем? Начнём избивать стену в четыре руки? О, да. Так мы её быстро одолеем. Если в твоей жизни случилось какое-то дерьмо, присоединяйся. Если нет — проваливай. Я не свободные уши. И, в большинстве случаев, будем откровенны, не воплощение добродетели. Но сейчас отчаянно хочется понять, какие секреты хранит местная знаменитость, потому продолжаю стоять на месте, держа его руку в крепком хвате. Умом понимаю, что если он захочет вырваться — сделает это. Но пока мы просто обмениваемся взглядами, думая каждый о своём. — Что-то случилось? — спрашиваю, глядя на разбитые костяшки. — Случилось, — эхом произносит он. — Расскажешь? — А смысл? Я похож на того, кто вываливает свои проблемы на первого встречного? — Не особо. — О чём тогда речь? — Минуту назад отсюда, как ошпаренный, выскочил какой-то рыжий парень. Бежал так, как будто за ним стая волков гонится. Едва меня не снёс. Я подумал, что-то произошло. — Глупые маленькие мальчики верят в любовь. И оскорбляются, когда называешь их чужим именем, — с усмешкой говорит Джуд. От захвата освобождается. Ему прикосновение не импонирует, скорее, раздражает. Я не настаиваю. Несмотря на его внешнюю привлекательность, он порождает во мне смешанные чувства. Странно, но мне не хочется хватать его в охапку, заваливать на ближайшую горизонтальную поверхность и иметь до потери пульса. Красив? Неоспоримо. Сексуален? До дрожи. Возбуждён? Максимально. Тем не менее... Не оставляет мысль о том, что он сам скорее завалит и отымеет, чем позволит провернуть нечто подобное с собой. Мой взгляд цепляется за его расстёгнутую ширинку. Джуд замечает направление взгляда. Моментально приводит себя в порядок. И речь, и поступки осмысленны. Так и не скажешь, что пил почти весь вечер, не просыхая. Но я своими глазами видел. Остаётся лишь поаплодировать ему стоя. — Все кости мне перемыли с Брендоном, или осталась парочка неполированных? — спрашивает, как ни в чём ни бывало. — С кем? — С тем укурком, что вокруг тебя вился, — доходчиво объясняют мне. — Я ему, словно кость в глотке, о чём он не устаёт сообщать всем и каждому. — А. Нет. Не все. — Понятно. Можете воссоединиться и продолжить. — Это твой парень? — спрашиваю, не торопясь уходить, хотя очевидно, что меня отсюда пытаются выпроводить, о чём недвусмысленно намекают. А скоро скажут открытым текстом и покажут, где находится дверь. — Брендон? Смешная шутка. Я оценил. — Нет, тот рыженький. Эйден?.. Вроде. — Парень, да тебе однозначно очки нужны. — Это он или нет? — Нет. Пиздец, как ты многословен, дружище! Каждое слово, будто клещами тяну из него, и по лицу видно, что ему это не нравится. Разговор заходит в тупик, ощущаю неловкость тяжёлую, как каменная плита, накрывающая сверху. Но всё равно не ухожу. Не понимаю, что меня держит здесь. В самом начале вечера я думал о конкуренции, о том, что два человека, претендующих на лидерство в большой компании, на одной территории находиться не могут, но сейчас стою напротив. Рассматриваю. Задаю вопросы, отвечать на которые никто не собирается. Чувствую себя дураком, решившим полезть в чужие тайны с упорством кабана, продирающегося через заросли дикого терновника и не замечающего сотни тропинок, по которым можно пойти в обход. С минимальными потерями. — Каково это? — Что именно? — Встречаться с человеком своего пола. Любить его. Спать с ним? — Любитель понаблюдать за двумя омегами? Или просто праздно любопытствующий? Садится на пол, широко расставив ноги. Устраивает руки на коленях. Смотрит на меня снизу вверх, хлопает ладонью по полу, приглашая присоединиться. — Ни то, ни другое. — Интересно. А кто тогда? — Сложно объяснить. — Попытайся. Вдруг получится? Это какая-то магия. Гипноз, которым он обладает, не иначе. Ни с кем, кроме членов моей семьи, и никогда я не обсуждал результаты анализов и заключения докторов, заявивших, что моим истинным будет альфа. Но на едва знакомого омегу я вываливаю подробности, умалчивая лишь о том, что меня сложившаяся ситуация не радует, и я далеко не в восторге от мысли, гласящей, что моей парой будет некто одного со мной пола. — Так каково же это? — повторяю недавний вопрос. Он склоняет голову, с силой проводит ладонью по шее. Запёкшаяся кровь на сбитых костяшках притягивает к себе внимание. Не думаю, что он не испытывал боли, когда делал это. Может, больно и сейчас, но он продолжает игнорировать своё состояние. — Хуёво, — по-прежнему лаконично отвечает. — Почему? — Потому что, в конце концов, всё сложилось именно так, как я и предполагал. Всё закончилось. Для нас. Для меня. Он любит альф. А я, увы, не альфа. Если он думает, что мне многое стало понятнее, то он ошибается. Всё, кажется, только запутывается сильнее. Единственное, что замечаю, это то, как на последних словах его голос дрожит и становится тише. Слова, звучащие в оглушительной тишине, переполнены отчаянием и болью. Ненавистью к природе, создавшей его омегой, и к самому себе. Он может иметь множество достоинств в глазах человека, которого любит, но один-единственный недостаток перекроет и перечеркнёт их все. И недостаток этот слишком весом. Он не альфа. * — Недоразумение, — произносит Джуд, прикрывая глаза и покусывая губы; мучительно подыскивает нужные слова. — Первая ассоциация. Высокий, худой и, будем откровенны, не очень привлекательный. Огромные серые глаза на половину лица, что делает его похожим на оленёнка Бэмби из диснеевского мультика, и ярко-рыжие патлы. Не красавец, вообще ни разу. Достаточно мимолётного взгляда на фотографию, чтобы сделать определённые выводы и составить общее впечатление о новеньком. Жизни не знает, всего боится, проблем избегает. Хороший мальчик, что зачитывается соплями и мечтает о любви с первого взгляда. Сколько таких стены нашей академии повидали? Десятки, сотни, тысячи. Ничего особенного. Даже зацепиться не за что. Ни взгляду, ни мыслям. Кажется, забуду о нём уже через пару минут после того, как мы впервые столкнёмся на территории академии. Потому что в нём действительно нет ничего особенного. Я так думаю. Я в этом практически на тысячу процентов уверен. И это один из немногих случаев в моей жизни, когда... фатально ошибаюсь. Потому что именно его я не смогу забыть никогда. Ни через пару минут, ни через пару месяцев, ни через пару десятков лет. Я буду помнить его, сколько бы лет ни прошло. Мысли о нём вывернут меня наизнанку, распотрошат, как самый жестокий маньяк, кончающий от вида крови и чужих страданий, выжгут дотла и практически разрушат, не спросив, хочу ли я этого. Его запах — Он же омега! Как это возможно? — уничтожит меня, привяжет, словно блядскую собачонку, готовую повсюду бежать за хозяином, сведёт с ума и сделает зависимым. Разрушит все планы, принципы и уверенность в том, что только я сам хозяин своей жизни... Эйден Фишер. Он станет моим наваждением, моим наркотиком, к которому я раз за разом буду тянуться, не боясь обжечься, хоть и осознавая, что это неизбежно. Обожгусь обязательно, и шрамы на всю жизнь останутся. Непростительная сентиментальность, граничащая с глупостью. Особенно для закоренелого циника, вроде меня. С ним я впервые пойму, что такое настоящая, сумасшедшая, не поддающаяся контролю и описанию, хер забивающая на логику и доводы разума любовь. Обрету её. И тут же потеряю... Откровенничающий Фитцджеральд — явление столь редкое, что я слушаю его, затаив дыхание. Он открывает мне душу далеко не сразу. Проходит почти полгода с момента нашей первой встречи, прежде чем он открывает рот и позволяет себе поделиться историей любви, окончившейся не свадебными колоколами, а каким-то фарсом. Наверное, таким образом отдаёт дань прошлому, с которым планирует попрощаться со дня на день. Газеты пестрят сообщениями о браке известного спортсмена Сэмюэля Хэммела с неизвестным широкой публике рыжеволосым омегой. Качество фотографий, сделанных вездесущими папарацци, оставляет желать лучшего, но Джуд с уверенностью заявляет, что омега на фотографиях — тот самый. Эйден Фишер. Тот, имя которого он торжественно изгнал из статуса в своём профиле ровно полгода назад. В день, когда мы познакомились. — Его предки — грёбанные консерваторы, — продолжает. — Они были против нашего общения, в принципе. Против отношений — тем более. Они забрали его. Увезли прямо с выпускного вечера, не позволив ничего объяснить. Ничего даже слушать не стали. Я обещал, что обязательно вернусь за ним, найду способ. Только дождись, лапушка... Но... Закончилось всё тем, что ты наблюдаешь сейчас. Я пытался найти его, но он, словно в воду канул. Его родители утверждали, что он решил поехать волонтёром в Европу. Несколько частных детективов в один голос утверждали, что он на самом деле туда отправился, но именно в Европе его следы терялись. Никто из них так и не предоставил мне нужной информации, только какие-то невнятные фотографии, записи телефонных разговоров, в которые я не особо верил. Я летал туда на каникулах, но тоже ничего добиться не сумел. Большинство тех, с кем мне довелось переговорить, были единогласны. Они знать не знают, кто такой Эйден Фишер. И не понимают, чего я от них хочу. Он не писал мне, ни звонил. Ни разу не пытался со мной связаться... Замолкает. Снова прихватывает губу зубами. Кажется, ещё немного, и он её сожрёт. На его пальце обручальное — вычурное и безвкусное — кольцо. Такое нелепое. Абсурдное. Чужеродное. Я говорю Джуду о том, что он совершает ошибку, сразу же, как только он ставит меня в известность о своих планах на ближайшее будущее. Но этот человек поистине непробиваем. Если он что-то решил, от принятого решения не откажется. — Я прилетал в Денвер несколько раз. Пытался поговорить с ним, но каждый раз натыкался на Миккеля. В первый раз его папаша даже не удостоил меня вниманием, приказал охране вышвырнуть наглого щенка и больше близко к дому не подпускать. Я стоял с заломленными руками и разбитым ебалом, а Миккель ухмылялся и елейным голоском спрашивал, почему же я никак не угомонюсь? Ведь всё давно прошло, обо мне забыли, я никому не нужен. Эйден великолепно себя чувствует в Европе, у него там новая жизнь, молодой человек, с которым всё прекрасно и стабильно. Разумеется, альфа, а не жалкая пародия на него. Я до последнего цеплялся за какие-то призрачные надежды. Верил, что это всё фейк, придуманный Фишером-старшим. Но потом... Потом эти фотографии, новости из каждого утюга. Я бросил всё и полетел в Нью-Йорк. Купил билет на матч, в котором принимал участие Хэммел. Его жених, несомненно, должен был присутствовать там. Сделал ставку на это, и не ошибся. Он снова делает паузу. А я вспоминаю вечер нашего знакомства. Рыжего омегу, выбегающего из комнаты. Не первого. Не последнего в череде их. После того дня у Джуда было несколько рыжих омег, и все они вызывали у него схожие чувства. Не любовь, не обожание. Отторжение и ненависть. Он не причинял им боли, но трахал жёстко, так, что они из-под него выползали, едва переставляя ноги. Принцип один. Лицом в подушку, никакой нежности, никаких поцелуев, лишь сожаление о прошлом, в котором позволил себе обмануться. Много алкоголя. Много секса. Никакой любви. Чтобы больше никогда не обманываться. Не загонять самого себя в ловушку. Приказной ледяной тон, переходящий в требование-рычание. Не смотри на меня, сука. Не смотри. Потому что, стоит повернуть голову, сразу становится ясно, что не тот. Подделка вместо неповторимого оригинала. Оригинала, которому Джуд нахер не нужен, несмотря на многочисленные заверения в обратном, звучавшие в школьные годы. — Знаешь, такие эмоции невозможно сыграть, — говорит, щёлкая зажигалкой и глубоко затягиваясь. — Я заметил его почти сразу, но подходить не стал. Из принципа. Наблюдал на расстоянии. Пытался понять, что он чувствует. А он улыбался. Счастливый, влюблённый, поглощённый игрой. А потом Хэммел выиграл. Бросился к своему главному зрителю. Поцеловал его на глазах у сотен болельщиков. И Эйден ответил. Этот поцелуй крупным планом показывали на всех экранах. Я видел его глаза. Я видел его улыбку. Шёл туда, как на эшафот, зная правду, но ещё надеясь на что-то. Мне хотелось ошибиться. Увидеть в реальности не то, о чём мне пели частные детективы. Не то, о чём говорил Миккель, всеми правдами и неправдами желавший доказать, что его сын, в отличие от меня-ублюдка, нормальный. У Эйдена просто был опыт — ошибка молодости. Но увидел я не опровержение, а подтверждение чужих слов. Нежную улыбку, наполненную искренней радостью. Горящий взгляд. Руки, обвивающие шею альфы. То, как Эйден льнул к нему, как тянулся, как шептал что-то на ухо. Наверное, именно в тот момент во мне всё не просто надломилось — было уничтожено окончательно. На мелкие осколки раскрошилось, впилось и заставило сдохнуть. Его любовь цента ломаного не стоила. Альфа. Ему всегда нужен был альфа, а не дешёвая подделка в моём лице. И я принял решение. Уйти из его жизни окончательно. Раз и навсегда. Только однажды не сдержался. Отправил ему цветы на свадьбу. Много-много розовых роз, которые он так любил. И, наверное, любит до сих пор. Сейчас я вообще не уверен, что хорошо знал этого человека. Он скуривает несколько сигарет подряд, но на мои замечания о вреде такого количества никотина, реагирует не слишком прилично. Говорит, что я могу засунуть свои советы в задницу. Себе. Он в них не нуждается. Его супруг — Мелвин Несс. Блестящий, по мнению многих, политик, у которого большое будущее и весь мир в кармане. С Мелвином Джуда сводит тот самый Торстен, с именем которого было связано столько слухов, рекомендует настойчиво. Разливается соловьём о способностях молодого дарования, рекламирует так, что откажется только дурак. Сложно воспринимать свободолюбивого омегу в качестве чьего-то супруга. Но факт есть факт. Джуд выходит замуж. Их свадьба — не пышное торжество. Тихая, скромная церемония. Формальности. Пара подписей. Обмен кольцами. Сдержанный поцелуй без намёка на страсть. Без намёка хоть на какие-то чувства, кроме голого расчёта. Я в качестве свидетеля со стороны Джуда. На протяжении всей церемонии не покидает ощущение неправильности. В момент, когда нам задают вопрос о том, знает ли кто-то причину, по которой брак не может быть заключён, так и тянет сказать: посмотрите на этого человека. Здесь же невооружённым глазом видно, что он любит другого. Но... Какой смысл говорить об этом, если этот другой давно отказался от своих чувств и погрузился в другие отношения? Если он счастлив в новых отношениях? — Когда вы перебираетесь в Сиэтл? — спрашиваю, меняя тему разговора. — Через пару недель. Плюс, минус пара дней. — И сразу приступишь к работе? — Есть варианты? — Для тебя? Не думаю. Он давит с ожесточением окурок в пепельнице. Тянется к бокалу с вином. Красным, как кровь. Долго, задумчиво смотрит куда-то вдаль. — Знаешь, — говорит задумчиво. — Несмотря на то, что я решил отпустить лапушку и больше никогда не напоминать ему о своём существовании, не было ни дня, когда бы я не думал о нём. Каждый день. Каждое гребаное утро. Каждый проклятый вечер. Все эти рыжие бляди, которых я перетрахал, желая вытравить его из памяти, окончательно избавившись от мыслей о нём, только хуже сделали. Смешно это осознавать и признавать, но мне нужен только он. Однако есть одно огромное препятствие на моём пути. Вернее, наоборот. Мелкое. Так, какая-то незначительная штучка на хую, которая для некоторых так много значит. Ведь без неё я... — Не альфа, — заканчиваю за него фразу. — О, ты тоже знаешь эту печальную историю? — К сожалению. — Если однажды встречу его, не уверен, что найду какие-то слова, которые можно сказать человеку, без которого, сука, подыхаешь и разлагаешься, будучи живым. Но которому ты совсем не нужен. Надеюсь, они со своим теннисистом нарожают детей и будут безвылазно сидеть в Нью-Йорке, а в Сиэтл никогда не сунутся. Мне кажется, что Джуд залпом выпьет всё содержимое бокала, но нет. Маленький, умеренный глоток. Завидное умение держать себя в руках. Выдаёт голос. Он дрожит. — Ты ведь хотел знать, каково это — любить кого-то своего пола? Теперь ты знаешь ответ. Невероятно, умопомрачительно, оглушительно больно.