Однажды

После переезда в другой штат мои встречи с семьёй и школьными приятелями редки настолько, что их можно пересчитать по пальцам одной руки. Между нами не вспыхивает никаких конфликтов, не возникает никаких неразрешимых противоречий, способных породить начало кровопролитной вражды. Всё получается само собой, естественным путём. Просто у каждого из нас начинается собственная взрослая жизнь, появляются свои проблемы, новое окружение, новые интересы. Именно поэтому в большинстве случаев школьная дружба и любовь не выдерживают испытания временем и расстоянием. Школа — это маленький мир, в котором почти все друг друга знают. После её окончания люди попадают в мир не то, что большой, а по-настоящему огромный, и здесь масса новых впечатлений смывает прежние установки. Сложно устоять перед соблазном, остаться прежним, сохранить былые взгляды на жизнь практически невозможно. Не скажу, что мне скучно в окружении давних знакомых, просто у нас остаётся слишком мало общего, в то время, как с новыми знакомыми проходит стремительное сближение. Каникулы я также провожу, по большей части, вдали от дома. Вместо учёбы — подработка. Редкие звонки, переписки, о которых быстро забываешь, погружаясь в наиболее актуальные события. Несколько лет учёбы пролетают для меня, будто один миг. Они наполнены множеством происшествий, красок, знакомств. Когда мне вручают диплом, я как будто окончательно просыпаюсь, выпадаю из длительного затяжного сна в реальность. Не планирую оседать здесь навечно, не стремлюсь к преподавательской деятельности, хотя моё рвение к учёбе оценивают высоко и считают, что я мог бы сделать блестящую карьеру, став заслуженным и уважаемым профессором, читающим лекции в Гарвардском университете. Не сразу, конечно, но с течением времени. Однако моё будущее давно предопределено. Я и поступал сюда с мыслью о том, что пойду по стопам своего отца, впрягусь в семейное дело. Продолжу, подхвачу все начинания. Стану достойной заменой. Издательский бизнес полон подводных течений и камней, проблем в нём множество, но меня всегда привлекала эта сфера деятельности, и я хотел добиться в ней успеха. Не зря же Дэвид повторял с завидным постоянством, что я истинный сын своих родителей, и любовь к книгам у меня в крови. Единственная сфера жизни, остающаяся без изменений — личная жизнь. Глядя на окружающих, с удивлением понимаю, что многие мои приятели либо позволили себя окольцевать, либо находятся на пути к этому, притом идут к знаменательному событию своей жизни семимильными шагами. Приятелей себе так точно нашли. Удивительное открытие, неизменно заставляющее меня задумываться о происходящем. Все мои отношения с лёгкостью укладываются в незамысловатую формулу: потрахались — разбежались. Здесь правильнее сказать, что отношений, как таковых, у меня не случается вообще. Разовые вспышки желания, удовлетворение физиологических потребностей, прощание с любовником на одну ночь. Никаких драм и сожалений, никакого громкого выяснения отношений. По сути, мой продолжительный опыт ограничивается одним человеком. И относится к периоду школьных лет. Эбигейл, с которым было неплохо, но который так и не смог пробудить во мне потребность в чувствах. Вспоминая попытки Алана поделиться своими переживаниями, прихожу к выводу, что никогда его не понимал. Ни тогда, ни сейчас. Спустя десять лет, я всё ещё очень смутно представляю, что такое безумная влюблённость. О том, что такое любовь, не имею представления вообще. В свои двадцать пять я продолжаю плотно сидеть на подавителях. У меня нет зависимости от них, но есть риск сорваться и не выбраться, если таблетки не будут приняты вовремя. Однажды я решил рискнуть и пренебрёг рекомендацией докторов. Не принял нужные лекарства, и едва не попрощался с жизнью. Снова. На этот раз рядом не было любящих, заботливых родителей. К счастью, рядом оказались соседи по кампусу, и я очнулся в надёжных руках медицинских сотрудников. Они подтвердили слова мистера Баркина. И о том, что в отсутствие поблизости истинной пары мне нужно строго следовать рекомендациям и принимать лекарства. И о том, что моя истинная пара будет одного со мной пола. Последнее вновь провоцирует отторжение и нервный смешок. Не долгий, заливистый истерический смех, именно смешок. Короткий. Но выражающий всю гамму эмоций, меня накрывающих. Это звучит почти смешно. Вокруг меня множество альф, с которыми приходится общаться. Но ни один из них не пробуждает во мне неведомых прежде чувств, ни один из них не кажется сексуально привлекательным. У меня встаёт на омег, сознание будоражат именно их запахи, а альфы воспринимаются ровно так, как и должны восприниматься. Попытки посмотреть порнофильмы с участием двух альф приносят с собой возбуждение, но дело не в том, что мне нравится до одури кто-то из актёров. Просто сама картинка порождает определённые ассоциации. Далеко не все готовы в этом признаться, но порно есть порно. Оно пробуждает в людях низменные инстинкты, запускает в организме цепные реакции. У кого-то становится твёрдым член, у кого-то одновременно с этим ещё и задница намокает. И это нормально. Типировать собственную ориентацию по реакции на порно с участием двух актёров своего пола, как по мне, верх глупости. Сколько бы я не думал о результатах анализов, вывод всегда напрашивается один и тот же. Они нелепые. Они противоречат моей природе. Они с ней диссонируют, а не звучат в унисон. И я уверен, что когда-нибудь в этом мире найдётся моя истинная пара, разбивающая медицинские заключения в пух и прах. Потому что он будет омегой. * Объятия Дэррена такие же крепкие, как и несколько лет назад. Стоит переступить порог родительского дома, как он сгребает меня в охапку, сжимает до хруста костей, ерошит волосы. — Братишка, добро пожаловать домой! Совсем о нас позабыл, мудила. — Ничего подобного, — заявляю, мысленно признавая его правоту. Протест получается каким-то вялым. Я действительно почти не уделял им времени, отдавая предпочтение общению с новыми людьми, заполнившими мою жизнь. — Рассказывай, как ты. Избавиться от Дэррена так просто не получится. Если за время разлуки его характер не изменился — а надежд на перемены, прямо скажем, немного, — то он от меня не отстанет, пока не выведает все подробности. Что он действительно виртуозно умеет, так это развязывать язык собеседникам. Не знаю, как он это делает. Не представляю вообще, но неоднократно замечал за собой. Даже если хочешь что-то утаить, он найдёт подход и вытянет из собеседника всё, что его интересует. Сам не заметишь, как начнёшь разбалтывать секреты, как свои, так и чужие. В стремлении узнать как можно большее количество подробностей моей жизни он несколько напорист и, я бы сказал, бестактен. Его не слишком заботит тот факт, что у меня за плечами изнурительный перелёт. Что мне хочется отдохнуть с дороги, принять душ, разобрать вещи, съесть что-нибудь, в конце концов. Он просто хватает меня за руку и тащит в беседку. Словно с помощью такого нехитрого жеста пытается вернуть меня в детство, когда мы, будучи гораздо моложе, часто откровенничали друг с другом именно там. Тоска по прежним временам — мощная штука, на самом деле, и он неплохо играет на этом. Оказавшись в знакомой обстановке, погрузившись в приятные воспоминания, я действительно расслабляюсь и становлюсь куда откровеннее, нежели в самом начале разговора. Мы обсуждаем, в основном, несколько лет моей жизни, прошедшей вдали от дома. При этом практически не затрагиваем в разговорах события жизни самого Дэррена. Что странно. Обычно он куда охотнее делится своими похождениями, расписывая их в красках. Не ожидая похвалы от слушателя, но, как будто занимаясь самолюбованием. Сейчас же молчит, как рыба. А если и говорит, то редко и без особого желания распространяться о том, что с ним случилось. Судя по всему, не особо он счастлив, и эта улыбка во все тридцать два зуба не более чем игра на публику. — Что у тебя стряслось? — спрашиваю, перестав ходить вокруг да около. — Ничего, — отмахивается, будто от назойливого насекомого. Хмыкаю. Он смотрит на меня с подозрением. — Не верю, — поясняю свою реакцию. — Слишком не похоже на тебя. Где бесконечные рассказы о новых трофеях любовного фронта? Где охотничий блеск и азарт в глазах? Где бесконечные «котики»? — Их нет, — отвечает. — Как же так? — Печальная история. — Только не говори, что решил податься в монахи. Или, что стал примерным семьянином, и Алан — единственный, с кем ты теперь трахаешься. — В это трудно поверить, но всё именно так. Притворная улыбка стекает с его лица. Дэррен хмурится, моментально становясь мрачнее тучи. Что ж, вывод сам собой напрашивается: семейная жизнь и необходимость хранить верность одному омеге не пришлась ему по душе. При этом я не понимаю, что повлияло на брата, неизменно плевавшего на моральные ценности, зато пренебрегавшего ими с завидным постоянством. Не думаю, что после первого секса с Аланом Дэррен проникся настолько, что принёс клятву на крови, торжественно пообещав, что больше никогда не посмотрит в сторону другого омеги. Если же нарушит своё обещание, то пусть у него отсохнет член, и всю оставшуюся жизнь он будет вынужден только смотреть, но не трогать. Не думаю, что за шесть лет он ни разу не задумывался об измене. Всем прекрасно известно, что альфы, в большинстве своём, существа полигамные, и одного омеги им мало. Они могут трахать одного, а думать о десятке других знакомых омег разом. Дэррен, несомненно, из их числа, но, судя по тому, что отражается на его физиономии, что-то произошло. И от полигамных замашек ему пришлось отказаться. Не уверен, что это решение он принял самостоятельно, без постороннего вмешательства. Скорее поверю в то, что родители Алана в какой-то момент взяли его за яйца и настоятельно посоветовали несколько раз подумать, прежде чем причинять душевную боль их деточке. — Делись, — бросаю коротко. — Пиздец! — произносит он и повторяет несколько раз одно и то же слово. — Пиздец! ПИЗДЕЦ! Полный. Полнейший, блядь! — Он, что на член тебе каблуком стрипа наступил и импотентом сделал? Слова срываются с языка сами собой. Прежде, чем осознаю, что именно сказал. Вообще-то я не собираюсь над ним издеваться, и эти слова — не более чем безобидная шутка. Но, как выясняется, в каждой шутке всегда найдётся доля правды. Судя по тому, как часто бьётся жилка на виске Дэррена, моя шутка вовсе не кажется ему смешной. Ладонь сжимается в кулак, с размаху приземляется на скамейку. Сиденье довольно крепкое на вид, потому удар выдерживает. Окажись под слоем лака прогнившая древесина, сейчас я наблюдал бы дыру прямо в середине скамейки, настолько сильным вышел удар. — Думаешь, это смешно? — цедит сквозь зубы, окончательно прощаясь с остатками былого хорошего настроя. Он похож на оголённый провод. С таким взаимодействовать — себе дороже. Того и гляди ударит током со всей дури. Так, что не оправишься в итоге. — Я угадал? — Почти. — Не скажу, что многое понял, но дело принимает интересный оборот. — Ага, очень. Дэррен проводит ладонью по лицу, покусывает губы, смотрит не на меня. Куда-то вдаль. Молчит. Пока. Нужные слова наверняка подбирает, потому что для него подобный расклад — смерти подобен. Вернее, с его позиции — это намного хуже смерти. Сколько помню, для него количество «котиков» и «заек» было куда важнее качества. Для него было делом принципа — поиметь, как можно большее количество омег, тем самым доказав, что он реально первоклассный альфа, живущий под влиянием инстинктов. Если у него отобрали такую возможность — хотя, я всё равно не понимаю, как Алану это удалось, — то всё становится на свои места. И мрачный взгляд, которым он меня практически убивает, и нежелание распространяться о собственной жизни. Если он не трахает теперь всё, что шевелится, для него смысл жизни утерян. Не верю, что такой человек, как Дэррен, способен удовлетвориться одним омегой. Никто не поверит. Для того чтобы чувствовать себя живым и счастливым, Дэррену необходимо разнообразие. И не имеет значения, насколько красива его пара, насколько она умела в постели, насколько сильны её чувства. Дэррену всегда будет чего-то не хватать. Остроты ощущений с большей долей вероятности. — Не только ты в нашей семье аномалия, — произносит Дэррен. — Я, как выяснилось, тоже из числа тех самых... — Тех самых... Это каких? Поясни, будь так добр, — уточняю, не сдержав очередного смешка. — Комплементарных, — выдыхает. — Обречённых на отношения, если выражаться иными словами. Когда хочешь — не хочешь, а приходится быть с другим человеком, потому что он твоя истинная пара, и только с ним тебе позволено быть природой. Я ведь не собирался надолго задерживаться рядом с твоим школьным дружком... — Не сомневаюсь. Именно поэтому советовал ему держаться от тебя подальше, но он не послушал. — Не спорю, он меня заинтриговал и заинтересовал в тот вечер. Неожиданно было увидеть его не в лохмотьях и очках, а в нормальном виде. Я повёлся на запах, на свежесть, на привлекательность. Выпал в осадок окончательно, когда он предложил исполнить для меня приватный танец. Согласился из принципа. Думал, это будет выглядеть смешно и нелепо, а он выдал такой огонь, что встало бы и у мертвеца. — Охотно верю. — То, что он мне в итоге не дал сразу же, интерес только подогрело. Он со мной играл, как чёртова кошка с глупой мышью. Поцелуи, прикосновения. Дико откровенно, запредельно пошло, но задницу свою он так и не подставил. Несколько лет всеми правдами и неправдами от секса отказывался. Лучше бы и дальше это делал, но нет. Решил, что пора раскинуть свои ноги подо мной. — И? — Конфетка оказалась не только красивой, но и вкусной. Даже не скажешь, что столько лет девственником проходил. — Тогда в чём проблема? — В том, что, помимо прочего, конфетка оказалась ещё и отравленной. Он — моя истинная пара. И связывает нас не простая истинность, а та, что высшего порядка. Что самое примечательное, такая особенность наблюдается лишь у альф. Стоит один раз по-настоящему присунуть своему комплементарному партнёру, и всё, твоя песенка спета. Ты больше никогда никому, кроме него присовывать не сможешь, — Дэррен нервно смеётся, разводя руками. — Ты себе даже не представляешь, что я почувствовал, когда понял, что стал для большинства омег импотентом, и всю оставшуюся жизнь мне придётся трахать одного парня. Не знаешь, какое отчаяние накрыло меня, когда я осознал, что со мной произошло. Через пару недель я попытался уложить в постель одного потрясающе красивого омегу. Он не возражал. Мы оказались в одной койке, и я ничего не смог сделать. Вообще ничего. Мой член... Он как будто умер. Как тот парень ни старался, ничего не помогло. При этом у него и запах был умопомрачительный, и тело — произведение искусства. — Надеюсь, хоть что-то ему перепало. — Я трахнул его пальцами. И отлизал. Но это же совсем не то. Он пытался взять в рот. Чуть челюсть не вывихнул бедолага, но у меня так и не встал. — Печально. — Я не поверил, что такое возможно. Списал всё на спиртное. Решил, что перебрал с алкоголем, в этом проблема. Но потом я не пил, омега был другой, и всё равно история повторилась. После трёх неудачных попыток я перестал считать происходящее случайностью. Записался на приём и узнал неутешительную правду. Если бы не этот твой... — Твой, — поправляю Дэррена. — Он твой, и отрицать это бессмысленно. Сам понимаешь. — Спасибо за поддержку. Это именно то, что я жаждал услышать в ответ на свои признания! — Прости, но я действительно не вижу в этом трагедии. — Ты не понимаешь! Всю жизнь я только и делал, что гонялся за каждым симпатичным омегой. Для меня это было делом принципа. А теперь? Какой смысл в охоте теперь? Никакого! Не поведись я на Алана в тот вечер, моя жизнь была бы куда проще, чем сейчас. — Признай, ты просто не хочешь брать на себя ответственность за одного человека. Проще менять партнёров, как перчатки, вместо того, чтобы выстраивать отношения с определённым омегой. — Признаю, — не отрицает он. — Не хочу, чтобы меня, как подопытного кролика, пытались загнать в рамки. Не хочу, чтобы за меня решали, с кем жить. Это какая-то ошибка. Сбой в системе. Комплементарные пары не должны быть такими. Комплементарные пары, сколько я о них слышал, обычно с ума друг без друга сходят и на стенку лезут от безысходности, если рядом нет второй половины. А мне рядом с ним тошно. Как представлю, что всю оставшуюся жизнь только на него смотреть, только с ним просыпаться, только к нему прикасаться... Воротит. Это насилие над моей сущностью. Он красивый, приятный, и запах у него соблазнительный, но, сука, это безысходность, а не осознанный выбор. Понимаешь? — Он знает? — Да. — И что говорит? — Ничего. Радуется жизни и готовится идти под венец в белоснежном фраке, который выбирают его предки. — Свадьба? Я чего-то не знаю? — Ни черта ты не знаешь, — огрызается Дэррен. — Сидел в своём благополучном мирке, положил хер на родственников и звонил нам раз в год. Конечно, ты ничего не знаешь. После того, как узнал о результатах анализов, я нажрался, как тварь. Пил всё, что горело. Намешал адский коктейль. Пришёл к Алану, чтобы поговорить, расставив все точки над «i». Мы поговорили. Вроде даже к чему-то пришли. А потом... — Трахнулись, — продолжаю фразу за братом. Он отрицательно качает головой. — Нет. Не совсем так. — А как тогда? — Потом я его выебал. — И чем это противоречит моему недавнему предположению? — Эмоциональной окраской. Трахнуться мы могли по обоюдному согласию, а в данном случае, согласия я не получил. Он был явно не в восторге от моего визита. Всё время повторял, что я должен пойти домой, проспаться, протрезветь. Только потом мы сможем всё обсудить. Но у меня перед глазами стояла красная пелена. Мне хотелось причинить ему боль. Чтобы он страдал, чтобы мучился. Чтобы не только мне было плохо и обидно. Это была именно ебля, а не секс. Грязная, жестокая, животная, полностью лишённая романтической окраски. Он вырывался, пытался сопротивляться, располосовал мне шею и лицо частично. Но меня это не остановило. Я срывал на нём злость, а сопротивление и слёзы меня не останавливали. Наоборот, распаляли в разы сильнее. И, знаешь, что? — Что? — повторяю эхом. — На него моментально встало. Железно. На это зарёванное лицо, на обкусанные губы, на тощие ляжки и хрупкие запястья. На всё то, что я перед собой видел. На всё то, что так отчаянно ненавидел теперь, узнав, что это тело — единственное, которое я смогу наблюдать в обнажённом виде. Мне до смерти захотелось его присвоить, пометить, сделать своим. И я сделал, наплевав на всё. Не помню, чтобы кого-то ещё брал так же жёстко, чтобы ломал практически, а не старался доставить удовольствие. Он перестал рыдать. В процесс, естественно, не включился. Просто лежал неподвижно, позволяя творить со своим телом всё, что угодно. Я как с цепи сорвался. И по итогу забыл о резинках, а у Алана внезапно началась течка. Понимаешь, что произошло? — Ты скоро станешь отцом? Кивает. Закуривает. Снова. Не сосчитать, в который раз. Похоже, скоро всю беседку пеплом его сигарет занесёт. — Не очень скоро, но стану. Поэтому свадьба в экстренном порядке и намечается. Чтобы жених не шёл под венец в белом фраке и с пузом выше носа. Чтобы всё красиво и элегантно. — Удивительно, что он захотел тебя в мужья, а не сгноить за решёткой. — Сам в ахуе. Я-то как раз о подобном варианте и думал. Сейчас морок пройдёт, я осознаю, что натворил, поеду домой, просплюсь, а через пару часов за мной приедет полиция. На запястьях защёлкнутся браслеты, и вскоре мне предъявят обвинения в изнасиловании. Даже сопротивляться не буду. Признаю вину, буду сотрудничать со следствием. Но этот блаженный превзошёл самого себя. Когда всё закончилось, он лежал на кровати весь в слезах, соплях и моей сперме, и вместо того, чтобы сыпать угрозами, гладил меня по волосам. По лицу, по шее. Там, где следы ногтей своих оставил. Гладил и говорил, что любит, несмотря ни на что. Я молчал, хоть и понимал, что нужно попросить прощения. Слова бы ничего не изменили, события назад не отмотали, но я бы и такой мразью со стороны не выглядел. Однако ни слова произнести не удалось. Связные слова закончились, язык к нёбу прилип, осталась лишь пустота. Окажись я на его месте, никогда бы такую херню не спорол. Я бы первым делом за нож схватился. Ржавый. И попытался отпилить яйца своему обидчику, но он, похоже, чокнутый. Или истинность его таким сделала. Не знаю. Знать не хочу. Не понимаю, зачем ему я. Зачем ему этот ребёнок... Не понимаю вообще ничего. Театральным жестом прижимает пальцы к вискам. Слегка надавливает. Массирует. И, правда, выглядит он неважно. Под глазами тёмные тени. Много думает о том, что ждёт впереди. Перспективы его не радуют. Но, что примечательно, чувство вины в нём тоже живо. Не окончательно атрофировалось, не всё так безнадёжно, как кажется в самом начале. — Я не знаю, что делать, — выдыхает Дэррен. И замолкает. Я тоже молчу. Потому что все слова сейчас кажутся лишними. Потому что я совершенно потерян. И тоже не представляю, что можно сделать в данной ситуации. Пожалуй, он уже сделал слишком много. Столько, что при всём желании не разгрести. * Переизбыток информации. Миллион проблем разом. Большие трагедии маленькой семьи. Именно так можно охарактеризовать события крайних дней из жизни членов семьи Эшберри. Я наношу визит вежливости школьному приятелю на следующий после возвращения день. Стараюсь рассмотреть хотя бы намёк на счастье, освещающий красивое лицо Алана. Но счастья не вижу, лишь сосредоточенность и повышенную серьёзность, которая меняет черты его лица. Сейчас он выглядит старше своего возраста, словно на него все тяготы мира разом свалились. Словно он не выдерживает под этой тяжестью, хочет отмотать время назад и не сделать определённый выбор. Но гордость — то качество, которого Алан не лишён, напротив, напичкан им по самую макушку, поэтому чужую правоту не признает. Никогда и ни за что. Будет настаивать на том, что всё сделал верно, и никто не имеет права указывать ему, как распоряжаться собственной жизнью. Хочется задать ему вопрос: стоила ли игра свеч. Насколько он счастлив теперь. Этого ли хотел, начиная свою игру. Но подобные вопросы прозвучат издевательством, потому что все ответы и без того написаны у Алана на лице. Они же прочитываются во взгляде. Они же заставляют меня хранить молчание, не обвиняя, не начиная рассуждать о глупых омегах, которые лезут туда, куда лезть не следует. О тех, которые вообще не понимают, какими последствиями грозят необдуманные поступки. О том, что альфы — не безобидные котики, которых можно держать под каблуком, умело манипулируя их сознанием. О том, что большинство альф — те ещё мудаки, и только слепая любовь может вводить в заблуждение. Судя по всему, Алан всё это великолепно знает сам, потому все мои слова станут для него солью, щедро посыпанной на кровоточащие раны. Мы старательно делаем хорошую мину при плохой игре. Не встреча старых друзей, а конвент лицедеев-неудачников. Обсуждаем всё, кроме самого важного. Обходим острые углы. Придумываем нелепые отговорки. А имя Дэррена для нас синоним к понятию «тот, кого нельзя называть». Алан делает невозможное усилие над собой. Прикусывает язык и не употребляет имя моего брата в каждом предложении, как делал это раньше. Но, если бы в былое время я обрадовался, то теперь это немного пугает. Лучше бы Алан говорил о нём, лучше бы обвинял во всех смертных грехах и называл грёбанным ублюдком, искалечившим ему жизнь. Но Бишоп ничего подобного не делает. Лишь отстранённо рассказывает о чём-то, поглаживая помолвочное кольцо на пальце и изредка покусывая губы. Глядя на него, вновь возвращаюсь к мыслям о своём диагнозе-приговоре. Думаю о своей истинной паре. О том, как раскроются его чувства при встрече со мной. Как на него отреагирую я. Будут ли эти чувства столь же больными, как у Алана? Честно говоря, глядя на него и Дэррена, мне совсем не хочется пересекаться со своим истинным. Говорят, комплементарность — это счастье. Высшая степень истинности и такая же — наслаждения, но у меня перед глазами живое воплощение двух максимально несчастных людей, соединённых прихотью судьбы и природы. — Я скоро стану папой, — произносит Алан. — Знаю. Немногословно. Но на большее я не способен. Поздравить не могу, зная, как и при каких обстоятельствах зародилась жизнь этого ребёнка. — И это всё, что ты можешь сказать? Не рад, что у тебя будет племянник? — Не рад, что ты жизнь себе поломал со своей слепой любовью, дальше собственного носа не видящей. Он фыркает, как собака, нахлебавшаяся воды. Да, годы идут, но ничего не меняется. Над Аланом они не властны. Для него по-прежнему принципиально — стоять на своём до последнего, отстаивать собственную правоту с боем, доказывая, что именно этот вариант оптимален, а не ошибочен. Пусть даже всем видно обратное. Главное, что он никогда не признает ошибки, не скажет, что поступил глупо. Особенно, если дело касается его личной жизни. — Я люблю его, — произносит непоколебимо. — Что там другие думают, не имеет значения. Не вам с ним жить. — Послушай, Ал... Ладонь. Взмах её. Знак в воздухе, позволяющий понять, куда я могу пойти со своим мнением, куда могу его себе засунуть. Нет, Алан не опускается до демонстрации неприличных жестов, лишь просит замолчать. Даёт понять, что моя точка зрения не интересует его от слова «совсем». Действительно, ничего нового. Но если прежде в его упрямстве было что-то умилительное, то теперь подобная непрошибаемость и уверенность в собственной правоте раздражает. Окей, согласен, я не практик во всём, что касается любовных дел. По большей части, теоретик, который рассуждает обо всём в перспективе, но даже мне понятно, что из подобных отношений ничего хорошего не получится. Один страстно обожает, другой в себе с трудом рвотные позывы давит. А самым несчастным в их семье, несомненно, будет ребёнок, на котором начнут срываться и отец, и папа. Потому что именно он станет живым воплощением их несчастья. Олицетворением той ночи, когда всё случилось. — Не хочу ничего слушать. — Почему? — Во всяком случае, не от тебя. — Почему? — повторяю упрямо. — Потому что мне не нужны диванные аналитики и такие же психологи, ни черта не смыслящие в чувствах, но мнящие себя гуру. Когда-нибудь ты тоже встретишь свою истинную пару, дружочек, и тогда, возможно, начнёшь понимать мои чувства. И тогда тебя тоже будут бесить советчики, сыплющие пустыми словами, о которых никто не просит, — говорит, гневно сверкнув глазами. — Я давно всё для себя решил. Я выйду замуж за твоего брата. И ребёнка этого рожу, несмотря на то, что все против. И докажу, что все вы ошибались, говоря, что брак обречён. Сделаю всё для того, чтобы моя семья была самой счастливой, а ребёнок самым любимым на свете. Качаю головой, отказываясь принимать такую позицию. Алан зло усмехается. — Полюбишь — поймёшь, сейчас не вижу смысла в разговорах подобного толка. Мы всё равно общаемся на разных языках. — Поступай, как знаешь, — отвечаю, не желая вступать в полемику. Его лицо освещает благодарная улыбка. — Спасибо за понимание, — говорит тихо. — Слишком много тех, кто считает мои поступки ошибкой. Это утомляет. Даже если делается из лучших побуждений. Я же не ребёнок. Я знаю, на что иду. — Если он однажды... — Давай без этого. История не терпит сослагательного наклонения. Что сложится и как сложится... Будем решать проблемы по мере их поступления. — Это оговорка, или ты реально признаёшь, что ваши отношения — не дар небес, а проблема? — Оговорка, — твёрдо и непоколебимо. — Баран упёртый. Алан усмехается. — Давай просто сделаем вид, что этого разговора не было. Ты не пытался промыть мне мозги и не вынуждал защищаться. Мы просто встретились после долгой разлуки и мирно побеседовали о книгах. Это у нас всегда получалось лучше, чем что-либо иное. И давай ты всё-таки изобразишь радость от осознания того, что станешь дядей. Хотя бы попытаешься притвориться. — Я бы радовался, если бы ваш ребёнок был... — Вот и радуйся, — резко обрывает меня на середине фразы. — Ну же, Этан. Улыбнись и скажи, что счастлив грядущему пополнению в семействе. — Я рад. — Спасибо. Так бы сразу.