Однажды

— Мне нужно отвлечься. Провести ревизию в собственных мыслях. Хорошенько всё обдумать. Просто побыть наедине с собой. Остаться в тишине, где мне не будут постоянно капать на мозги, заставляя принимать решения, которые мне чужды. Быть может, там, оставшись в одиночестве и заново проанализировав ситуацию, я смогу сделать правильный выбор. Принять нынешнее положение вещей. Постараюсь наслаждаться таким раскладом, а не искать в нём сплошные минусы. Сейчас моя голова готова взорваться. Не знаю, насколько быстро это произойдёт, но рискну предположить, что времени осталось немного. Дэррен ходит по комнате кругами. Речь частит пулемётной очередью, при всём желании ни слова вставить не получается, потому я даже не пытаюсь. Стою, прислонившись спиной к двери, слушаю озвученный поток мыслей. Дэррен хватается то за одно, то за другое, хаотично, лихорадочно засовывает вещи в дорожную сумку. Не пытается аккуратно их складывать, запихивает так, словно за ним гонится сотня вооружённых до зубов якудза, готовых нагрянуть сюда с минуты на минуту, и времени на сборы у него не осталось совершенно. За пару недель до свадьбы его посещает поистине гениальная идея. Дэррен решает уйти в себя, уединиться где-нибудь и навести порядок в собственной жизни. В первую очередь, в мыслях. Для этого ему нужно свалить из страны и занять себя чем-то посторонним. В любой другой ситуации я бы подумал, что он ищет способ — провести время вдали от беременного без пяти минут мужа, в компании другого омеги. В нынешних условиях эта теория не выдерживает никакой критики, поэтому вполне допускаю мысль, что он действительно хочет отыскать гармонию с собой и с окружающим миром, сделав переоценку нынешних ценностей и смирившись со своей дальнейшей судьбой. У него на руках билет в Швейцарию. Вернее, несколько билетов. Перелёты с пересадками. Он планирует провести неделю в горах. Там, где чистый воздух, тишина и никаких родственников, прессующих его нещадно. Он планирует заниматься спортом и пытаться смириться со своим новым статусом. Не скрою, я один из тех самых прессующих родственников. Он говорит, никогда не замечал за мной такой жестокости, а я в тяжёлый период взял и показал истинное лицо. Поддержал не родственника, которому необходимо понимание и сочувствие. Оказался на стороне Алана. Ошибочное мнение, конечно. Чем дольше наблюдаю за их ситуацией, тем сильнее убеждаюсь в том, что позиции обоих мне не близки. Моя точка зрения неизменна. Как и прежде, продолжаю считать, что, несмотря на истинность, они не способны построить гармоничный союз, зато испортить друг другу жизни — сколько угодно. Скоропалительная свадьба ничего не исправит в их отношениях, лишь усугубит. Их тандем нелепый от и до. Он противоречивый, ломкий, колкий, болезненный. Максимально нелогичный. Столько лет безответной влюблённости, появление в новом образе, производящем фурор. После — несколько лет, потраченных на попытки привязать к себе. Игра в неприступную крепость. Сложно в это поверить, но девственность Алан теряет буквально за несколько месяцев до моего возвращения домой, а не в день своего восемнадцатилетия. Мы ровесники, вернее, он лишь немногим меня младше. Ему исполняется двадцать четыре, когда он, наконец, принимает решение окончательно попрощаться с невинностью. Для многих и, по мнению многих, это уже перебор. Большинство омег готово выпрыгнуть из трусов и забраться в чужую постель чуть ли не в первую течку. Этот сопротивляется своей природе до последнего. Он и, правда, думал, чем дольше будет держать Дэррена на расстоянии, тем лучше сложатся их отношения. Тем сильнее станет желание, что так откровенно горело во взгляде моего брата. Тем сказочнее будет их дальнейшая совместная жизнь. Наивные суждения. Неудивительно, если принять во внимание мизерный опыт одной стороны. Все его познания в области отношений — заслуга глянцевых журналов, статьи для которых пишут зачастую скучающие омеги, имеющие огромное количество проблем в личной жизни, не способные в ней разобраться, но старательно раздающие сомнительные советы другим. Резкий звук застёгивающейся молнии заставляет меня вернуться из мира пространных размышлений в реальность. — Я честно хочу его полюбить, — говорит Дэррен. — Что мешает? — Сложно сказать. Пытаюсь. Не получается. Именно поэтому беру тайм-аут. — Удачи. — Что-что, а она мне точно не помешает. Я позвоню, — обещает, подхватывая сумку и подходя ко мне. — Как прилечу, так сразу же и позвоню. Объятия. Привычный хлопок по спине, между лопаток. Родной, знакомый, близкий. Странное ощущение, будто мы прощаемся не на время, а навсегда. — Надеюсь, поездка тебе поможет. — А я-то как надеюсь... Мы больше ничего не говорим. В молчании спускаемся вниз. У ворот Дэррена уже ожидает такси. Обмениваемся крепкими рукопожатиями. Он улыбается, садится в машину. Я машу рукой на прощание. А потом долго стою на месте, сложив руки на груди и глядя на поворот, за которым скрывается автомобиль. * Последний день, когда я вижу Дэррена. Завтра наступит день, когда я последний раз его услышу. Через несколько часов после нашего телефонного разговора в швейцарских Альпах случится трагедия. Лавина погребёт под собой несколько человек. Среди них окажется мой брат. Дэррена не станет. * В окружении сероватых больничных стен, опутанный множеством прозрачных трубок, Алан выглядит маленьким и беззащитным. Дорогая клиника, но от стен её всё равно веет отчаянием. Как ни старайся, а больничный дух он какой-то особенный. Хоть в муниципалку ты попадаешь, хоть в частное заведение с максимально задранным ценником, результат всегда один. Счастливым и прекрасным ты на этих койках выглядеть не будешь, а вот страдающим — сколько угодно. Новость о смерти Дэррена, подобна той самой лавине, что погребла его под собой. Наша семья погружается в траур. Самый сильный эмоциональный удар приходится, что неудивительно, на Алана. Подробностей мало. Знаю лишь, что он проснулся ночью, с криком. Простыни под ним были мокрыми и красными. Судьба, карма... Чёрт знает, что это было, но Дэррен — не единственная потеря Алана. Погиб его будущий муж. Погиб и их не успевший появиться на свет ребёнок. Словно, уходя, Дэррен решил забрать из жизни истинной пары все напоминания о себе, освободив целиком и полностью. Не успел надеть обручальное кольцо вместо помолвочного на этот палец, не успел поставить метку принадлежности, не успел проникнуться тёплыми чувствами и сказать, что по-настоящему любит. Он вообще мало что успел из того, что планировал. Алан на несколько дней погружается в молчание. Напоминает сломленную куклу. Избитое сравнение, но ничего иного на ум не приходит. Он действительно сломлен и равнодушен ко всему, что происходит вокруг. Просыпается, смотрит в стены, внимательно разглядывает свои руки, опутанные нитями капельниц. Ничего не говорит. Никого не зовёт. Снова закрывает глаза и погружается в сон. Несколько раз мне отказывают в визите, но я продолжаю настойчиво рваться к школьному приятелю. Это странно, но я ощущаю некую ответственность за его дальнейшую судьбу. Мне кажется, что я должен быть рядом с ним. Найти нужные слова, взять за руку, попытаться убедить в том, что жизнь не закончилась. Однажды он сумеет перевернуть эту страницу своей истории и начать всё сначала. Встретит достойного альфу, который будет им дорожить, ценить его и относиться так, как он того заслуживает. Однажды у него будут дети, зачатые в любви, а не ставшие результатом насилия. Подобрать необходимые, корректные выражения в данной ситуации непросто. Алан всегда болезненно воспринимал и продолжает воспринимать любые замечания, направленные в сторону его истинной пары. Потому я тоже молчу, не желая добивать его неосторожными высказываниями. По сути, от меня никто не требует постоянного пребывания рядом. Никто не привязывает меня к Алану насильно. Я сам даю обещание — позаботиться о нём. Не могу не. Этот человек был рядом со мной в школьные годы, мы с ним делили на двоих множество событий. Когда речь не заходила о моём брате, мы прекрасно понимали друг друга, и в случае необходимости становились тем плечом, на которое можно опереться, не опасаясь предательства. Оставить его одного сейчас — форменное предательство. Его пальцы худые и прохладные. Поразительная ассоциация, но она тоже сама собой напрашивается. Они кажутся мне хрупкими, будто из фарфора сделанными. Стоит сжать чуть сильнее, и они превратятся в крошево. К нему вообще страшно прикасаться, чтобы ненароком не навредить. Чтобы он не рассыпался на части. Сложно сопоставить между собой образы из прошлого и настоящего. Те, где он на каблуках немыслимые трюки выполняет, и те, что сейчас, когда он открывает глаза и впервые смотрит не в стенку, а на меня. Внимательно так, пристально. Словно пытается проникнуть прямиком в мысли, понять, что там творится. — Можешь дать воды? — спрашивает. Голос звучит тихо, неуверенно. Глухо. Сомнения в моей человечности? Неужели думает, что я пришёл не для того, чтобы поддерживать его в трудную минуту, а добивать беспощадными словами? Протягиваю пластиковую бутылку. — Помочь? — предлагаю. Отрицательно машет головой. — Не надо. Спасибо. Я же не инвалид. — Я ничего такого и не... Снова знакомый жест, предлагающий замолчать. Взмах ладони в воздухе. Поправка, внесённая в стандартный сценарий. Палец, приложенный к моим губам. Без слов. Замолчи, Этан. Без тебя тошно. А с твоими душеспасительными беседами и жалостливыми взглядами становится тошно вдвойне. Пьёт не жадно, а как-то выверено, вымерено, маленькими глотками. Проводит рукой по волосам, приглаживая. Трубки тянутся вверх вместе с рукой. — С этим можешь помочь? — уточняет. — Я бы попросил папу, но он приедет только после обеда. Не хочу быть лохматым чучелом. Киваю, позабыв о том, что он не смотрит в мою сторону. Беру расчёску, лежащую на прикроватном столике. Неуверенно подхожу ближе, прикасаюсь к его волосам. Он морщится. — Неумёха, — говорит без осуждения. — Длинные волосы не так расчёсывают. Начинают от самых кончиков, постепенно поднимаясь выше, чтобы лишний раз их не травмировать. Перехватываешь одной рукой и начинаешь. Послушно следую инструкции, водя щёткой по длинным платиновым прядям. — Я не хотел, чтобы он уезжал, — произносит Алан, стискивая одной рукой край тонкого одеяла. — Как будто чувствовал, что ничем хорошим для него эта поездка не закончится. Он говорил, что это нужно нам обоим, что я потом буду только рад такому решению, но мне было неспокойно. Знаешь, бывает такое время от времени. Накатывает. Накрывает с головой. Тебя по пятам преследуют дурные предчувствия, и ты пытаешься поделиться переживаниями с окружающими людьми, а они ничего не замечают. И всё заканчивается катастрофой. Так было и у меня. Никто не поверил. Ни Дэррен, ни родители. Подумали, что это мой каприз. Что я просто не хочу его отпускать, что контролировать пытаюсь. Боюсь, как бы он не нашёл себе другого омегу. Думаю, что он сбежать планирует. Но дело не в этом. Совсем нет. Мне снилось, что я один, что я в крови, что мне больно. Так больно, что словами не передать. И это случилось. Теперь родители не смотрят на меня, отводят глаза, когда я с ними пытаюсь заговорить о своих снах и предчувствиях. Им нечего сказать. Может, это и к лучшему. Не хочу сейчас ничего слушать. Только говорить. Чтобы выслушали, не перебивали, не утешали. Ничего не делали. Словно с пустотой разговариваю, а она слушает и понимает. — Тонкий намёк, — хмыкаю. — Как ствол столетней секвойи. — Но ты же его понял. — Я тебя всегда понимал. — Не всегда. — Кроме ситуаций, в которых фигурировало имя Дэррена. — А, значит, в большинстве случаев, — потирает переносицу. — И вообще я курить хочу. — Ты же не... — Начал. — Давно? — После того, как узнал, что Дэррен, переспав со мной, почти сразу пошёл к другому омеге. Почему-то потянуло на сигареты. Я затянулся, проблевался и затянулся ещё раз. Твой брат... Он сам по себе был, как вредная привычка. Умом понимаешь, что лучше не втягиваться, но иррационально хочется. Казалось, я знаю, что делаю. По факту, не знал ничего. Откладываю расчёску в сторону. Пытаюсь заплести косу. Парикмахер из меня тот ещё, но Алана манипуляции с его волосами не слишком занимают. Он сосредоточен на другом. Подыскивает слова для исповеди, в которой мне отведена роль слушателя. — С самого раннего возраста смотрел на него и слюной исходил. Тебе ли не помнить, что со мной в его присутствии творилось. Я уже тогда был уверен, что он моя истинная пара, которую я ни на кого другого не променяю. А он меня не замечал. Если замечал, то только презрительными взглядами одаривал, отпускал замечания о сомнительной внешности, о том, что омеги не такими должны быть. Что если я не поменяюсь никогда, то и альфы у меня тоже никогда не будет, останусь навсегда одиноким дрочилой. Он со мной не церемонился никогда, а у меня сначала слюни текли, когда я на него смотрел, потом... Не только они. Потом всё текло, что только можно. Он видел всех, кроме меня. Я для него был лишь страшненьким приятелем младшего брата, который вечно отирается у вас дома и имеет тенденцию — портить всё своим присутствием. — С чего ты взял? — Этан, я влюблённый дурак. Но не слепой. Всё прекрасно видел, всё понимал. Пытался понять, какой у него типаж, какие омеги ему нравятся. Знаешь, сколько раз, оставаясь ночевать здесь, я заканчивал утро под дверью его комнаты? Знаешь, сколько раз кулаки до крови кусал, чтобы не закричать во всю глотку от отчаяния, когда он трахал своего очередного безымянного, а тот воплями и криками заходится? Сколько раз взглядом с ним сталкивался, когда он из комнаты выходил полуголый. У него же на лице всё было написано. И не то, что я любовь его до гроба, а то насколько его это всё заебало. С тобой я это не обсуждал, потому что, не прочувствовав, такое не понять. Это на болезнь похоже. Физическую, психологическую. Это зависимость, сродни мазохизму. Когда знаешь, что человек тебе только боль причинит, но всё равно к нему тянешься. Поднимаешься и снова идёшь, сколько бы раз он тебя не отшвыривал. В одну из таких ночей он и, правда, чуть меня не отымел. Я пробрался к нему в комнату, осматривал там всё и не заметил, что моя шпионская вылазка провалилась. Он пришёл. Один. В дурном настроении и не слишком трезвый. Увидел, как в его вещах посторонний копается. Такая себе перспектива, правда? Слово за слово, но мы с ним поцапались тогда. Он меня схватил за шкирку, как нашкодившего котёнка. Потащил в сторону ванной комнаты. Шипел, чтобы я навсегда забыл дорогу сюда, и никогда на пути у него не вставал. Я упирался, хватался за дверные косяки, но он был сильнее, потому победа осталась за ним. Засунул меня под воду, предлагая охладиться. Когда выключил её, я уже продрог до костей, разговаривать нормально не мог, зуб на зуб не попадал, дрожь колотила. Он меня обратно в комнату затолкал. Как по закону подлости, я споткнулся, и не куда-нибудь приземлился, а прямиком в его кровать угодил. Мне было страшно, и его зловещая ухмылка этот страх усиливала. Помню, он опустился сверху, прижал меня к кровати, перехватил оба запястья. Тогда он меня поцеловал впервые. И не получил ответа только потому, что я не знал, как отвечать. Никогда и ни с кем до него. Это было почти преступление — подумать о ком-то другом. Я сделал свой выбор в детстве, и не собирался от него отказываться. Когда Дэррен меня поцеловал, страх никуда не делся. Он так и остался со мной, но было ещё что-то... — Например? — Блаженство. Я узнал, как он целуется. Как прикасается. Как обжигает губы его дыхание. Я умирал под ним от страха, но ещё сильнее от желания. Не знаю, как ему удалось удержать себя в руках, но он меня отпустил. Прорычал, чтобы я уходил, как можно быстрее. — Почему? — Я ему тот же вопрос задал. — А он? — Потрогал мои припухшие губы и сказал всего три слова. Омега, которого нельзя. Он меня часто потом так называл. — И обо всех твоих приключениях я узнаю только теперь. Как мило. Говоришь, у друзей не должно быть тайн друг от друга? — Какие-то вещи всё равно нужно хранить в секрете. Ты же не будешь мне рассказывать о том, как самозабвенно прыгал на члене своего истинного и просил трахнуть тебя с узлом? Не думаю, что захочешь смаковать подробности. — Заткнись. И я не буду. — Рассказывать? Или прыгать? — Ни то, ни другое. — Вот видишь? Поэтому я ничего и не сказал. Посчитал, что это наше с ним дело. Личное. Посторонних втягивать не обязательно. Тогда мне удалось уйти. Я потом месяц у вас дома не показывался. Боялся ему на глаза попадаться. Его агрессия и отторжение не пугали. Меня всё равно к нему тянуло, как магнитом. Хотелось своей паре соответствовать. Меняться в лучшую сторону. Доказать, какой я красивый, прекрасный и заслуживающий внимания. Решил сделать первый ход в день рождения, превратиться ненадолго в чужую мечту, а затем исчезнуть, вильнув хвостом. Я не сомневался, что как только он меня получит, в тот же вечер мы и разойдёмся. Потому использовал распространённую тактику. Вроде был рядом, но в постель его прыгать не торопился. Мне в течку мозги выносило, меня самого наизнанку выворачивало, так к нему хотелось, но я закидывался блокаторами и запрещал себе к нему приходить. Делал вид, что просто с ним дружу. Вот такая странная у нас дружба. Вроде хочу его, а вроде и нет. Позволяю ему многое, но только не сдёрнуть с себя штаны вместе с трусами. Его это заводило. Он любил добиваться, любил сложные цели. И я хотел стать главным трофеем его жизни. И секс наш первый был сказочным. Но, как выяснилось, это не залог успеха. Ты можешь быть хоть трижды порнодивой в кровати, а он всё равно побежит к кому-то другому. Просто потому, что привык так жить. — Неправильная какая-то у вас любовь. — Согласен. Именно такая, но другой не было. И не будет. — Будет. Не с ним, но... Хмыкает. — Не будет. Я же знаю себя. Это дело принципа и вопрос самоуважения. Предавать себя я не стану, а когда-то давно, ещё в далёком-далёком детстве я себе пообещал, что он будет моим первым и единственным мужчиной. Только он. Больше никого. — Не зарекайся. — Ты же знаешь меня. Я упёртый. Если что-то решил, то так и будет. — Людям свойственно ошибаться. — Нет. — Иногда ты меня просто подбешиваешь своей непрошибаемостью. — Ты никогда не сталкивался с истинностью, в этом твоё преимущество. — Да? А я думал, ты назовёшь это проблемой. — Проблемой это станет, когда столкнёшься. Я помню, что с тобой в первый гон творилось. Если ты встретишь свою истинную пару, почувствуешь её, примешь, ты потом без неё загнёшься. И тогда осознаешь в полной мере, каково это — любить до умопомрачения, никого не замечая в этой жизни, кроме своего идеала. А пока — преимущество. В незнании. Наслаждайся, пока есть время и возможность. Перебрасываю его волосы, собранные в сомнительного вида косичку на плечо. Он перехватывает её, перебирает прядки пальцами. Молчание, воцарившееся в палате, напрягает. Его ножом резать можно и на хлеб вместо масла намазывать. — В моём организме такие лошадиные дозы подавителя, что, даже встретив его, я ничего не почувствую. Не представляю, какими должны быть его феромоны, чтобы пробить этот барьер. Алан тихо смеётся. — Не надейся. Ты лёгким испугом не отделаешься. Ты его, при любом раскладе, почувствуешь. Никакие блокаторы не остановят. Как думаешь, какой будет твоя истинная пара? Твой... альфа? — Понятия не имею. И не горю желанием иметь. — Почему же? — Не могу представить рядом человека одного с собой пола. Может, фантазия скудная, но, сколько смотрел на них, ни один внимание не привлёк. Мысль об альфе, как о сексуальном партнёре, только отвращение вызывает. Редкостная мерзость. Хотя, с омегами у меня тоже всё странно. Алан понимающе улыбается, но не спорит, не пытается ничего доказать. Если его непробиваемость можно считать недостатком, то нежелание навязывать окружающим собственную точку зрения, несомненно, относится к неоспоримым достоинствам. Понимая, что тема для разговора не самая приятная, он замолкает. И теперь молчание не гнетущее, скорее, умиротворяющее. В нём спокойно и уютно. Насколько вообще может быть уютно в нашей ситуации. Осторожно, опасаясь причинить вред хрупкому созданию, провожу ладонью по волосам. Алан не отшатывается от меня, не отбрасывает руку, не говорит, что ему это взаимодействие неприятно, не заявляет с горячностью, что мы совершаем ошибку. Дыхание тихое, редкое. Он словно прислушивается к себе, пытается понять, что чувствует. Анализирует. Наверное, сам прекрасно понимает, что в моих действиях нет сексуального подтекста и неконтролируемого желания. Моя жизнь — не иллюстрация к ситуации «я люблю избранника своего брата». Я всегда воспринимал Алана, как ещё одного родственника. Младшего братишку. Его нужно было ограждать от проблем. И сейчас эта установка вновь вернулась в мою жизнь, став раза в три сильнее, нежели прежде. Занятно, что при этом я никогда ничего дальше собственного носа не видел. Не замечал, что происходит. Наблюдал лишь верхушку айсберга, а под тёмной чёрной водой скрывалось огромное количество тайн. Раньше. Теперь я обещаю себе стать максимально внимательным и решать проблемы по мере их поступления, не доводя их до статуса катастроф. Его ладонь ложится поверх моего запястья. Перехватывает, не позволяя продолжать. — Я только что идеальный вариант для нас обоих придумал, — произносит с лёгким воодушевлением. — И какой же? — Почему бы нам с тобой не заключить подобие бостонского брака? Тебе от меня ничего не нужно, мне от тебя, зато никто на нашу свободу покушаться не будет, думая, что мы вместе. — Погоди. — Да? — Если не ошибаюсь, бостонский брак подразумевает тандем двух омег. — Не ошибаешься. Но я потому и говорю, что подобие, — поясняет Алан. — Дурак. Какое нахрен подобие? Обычный фиктивный союз. — Точно. Просто нужное слово забыл, — усмехается. — Странная какая-то идея. — По-моему, совершенно нормальная. К тому же, я не предлагаю тебе прямо сейчас отвечать согласием на предложение. Просто, как вариант, его рассматриваю. На будущее. Подумай, может, тебе этот вариант тоже приглянётся. Оградим друг друга от ненужного внимания со стороны посторонних, при этом продолжим жить, как жили. Идеальный расклад. Много общих интересов, никакого сексуального влечения. Станем прекрасным тандемом единомышленников. До тех пор, пока твой истинный не появится. — А потом? — Потом на собственной шкуре прочувствуешь, как это — влюбиться без памяти и потерять контроль над собой, — произносит он, чуть запрокидывая голову, неотрывно глядя мне в глаза; кладёт ладонь мне на щёку. — И когда это случится, я тебя тут же отпущу. Обещаю.