Однажды

Если заглянуть в мою аптечку, первая ассоциация, которая возникнет в сознании стороннего человека — омега в возрасте. Обычно это их прерогатива — собирать огромные коллекции лекарственных препаратов. На все случаи жизни, что называется. Начиная от головной боли, заканчивая какой-нибудь родильной горячкой, если вообще существуют таблетки, способные помочь омеге, страдающему от подобного недуга. Аптечки альф не отличаются обширным ассортиментом, обычно в них пара-тройка конвалют самых простецких лекарств. Потому могу считать себя исключением из правил. Так же, как у омеги из примера выше, в моей аптечке царит идеальный порядок. Всегда знаю, что где взять, если в этом возникнет острая потребность — не придётся тратить время на поиски. Сегодня я открываю её вовсе не потому, что мне нужны какие-то таблетки, просто сижу в кресле и внимательно разглядываю разноцветные упаковки, прикидываю, к каким последствиям может привести несоблюдение рекомендаций лечащего врача, заявившего когда-то, что без подавителей мне, в отсутствие истинной пары, попросту не выжить. Имеет ли смысл продолжать приём сейчас, когда истинная пара обнаружена? Или можно с радостью забить хер на все советы и, наконец, получить заветную свободу от лекарств, которые были моими неизменными спутниками на протяжении пятнадцати лет, казавшихся бесконечностью. Кручу в пальцах пластиковую упаковку. Сколько этих таблеток я выпил за свою жизнь? Сколько раз они помогали мне сдерживать порывы — отыскать свою истинную пару? Сколько раз они буквально спасали мне жизнь? И что делать теперь? Буду ли я находиться в период гона на грани помешательства, если так выйдет, что накроет меня не где-то, а рядом с моим... альфой? Или же, напротив, я буду спокоен и счастлив, как и полагается истинным возлюбленным, позитивно действующим на свою вторую половину? Говорят, если у альфы гон, и истинная пара рядом, это что-то, сродни блаженству. Одно лишь присутствие возлюбленного, предназначенного судьбой, приносит облегчение. А секс с ним в этот период и вовсе становится фантастическим. Мысль о том, что он альфа по-прежнему не укладывается в голове. Каждый раз, когда ловлю себя на мысли о половой принадлежности Нивена, ощущения такие, будто меня слабым разрядом тока прошивает. Он — великолепная иллюстрация к словам «омегой был бы краше». В нём мало что выдаёт альфу. Он не хрупкий на вид, но очень и очень утончённый. Прирождённый аристократ, которого наряди в кружева и не увидишь отличия. Такому бы при королевском дворе жить, щеголяя кружевными манжетами, а не в современном мире. У него невероятно сладкая внешность, такой же запах. Да что там... Даже сейчас, глядя на него во время нашего разговора, всё время ловил себя на мысли о том, что он больше похож на омегу. Приходилось себя одёргивать. Напоминать, что он совсем не слабый пол. Странный. Непонятный. Удивительный. Тот, кого я должен обожать, превозносить, до помешательства любить. И все эти незнакомые, пугающие чувства стремительно просыпаются во мне, распускаются, словно весенние цветы, заволакивая сознание соблазнительным ароматом. Вместе с тем, они не в состоянии вытеснить из моих мыслей знания о событиях прошлого. Тех самых, где мой отец укладывает эту шалаву на шёлковые простыни и дерёт так, что он к утру ноги свести не в состоянии. Лежит на гладкой ткани, сжимая её в кулаках. Скулит жалобно, стонет уже практически сорванным голосом. Обнажённый, беззащитный, покрытый засосами и укусами. Шепчет признания в любви, отдаваясь моему ублюдку-отцу, решившему окунуться в сентиментальность на старости лет. Стоит подумать об этом, у меня действительно рвёт крышу, но не от любви, как предписывается сценарием отношений между истинными, а от ревности и раздражения. От ненависти. От понимания, что тот, кто должен был принадлежать мне, в итоге принадлежал многим. Находясь рядом с ним, ощущаю нечто чужеродное, сплетающееся с его природным запахом. Аромат чужака, от которого чешутся клыки и кулаки. Альфы — собственники по натуре своей. Если им кто-то или что-то принадлежит, они должны быть единственными и неповторимыми, а не делить свои трофеи со всем миром. Зря Дэвид думал, что его любят и хранят ему верность. Он откинулся недавно, а Нивен уже ищет утешение в чужих руках. Точно так же вешает своему новому любовнику лапшу на уши, рассказывает о любви и самозабвенно отдаётся, раздвигая картинным жестом шикарные длинные ноги. Моя теория о том, что он неохотно отвечает на телефонный звонок потому, что всю ночь полировал языком чей-то хер и, соответственно, не выспался, оказывается максимально близкой к правде. Не разбивается на сотни осколков — получает подтверждение, и не могу сказать, что рад этому. Ещё одна причина, по которой мне хочется нагрубить ему, зацепить, унизить, смешать с грязью и уйти, оставив в одиночестве. Слова, срывающиеся с моих губ, злые и ядовитые. Отец не писал ничего такого. Не называл Нивена мокрой, ебливой, беспринципной шлюхой. Он называл его любимым мальчиком и прочей сладкой хернёй, возникшей в сознании мужчины в возрасте, внезапно ставшего из циника и прагматика романтиком. Но я почти наслаждаюсь, произнося это и видя, как сжимаются презрительно его припухшие губы. От природы такое богатство? Или же обсасывание чужих хуёв даром не прошло? Ничего, несколько часов, и снова всё будет в норме. И ниже спины тянуть перестанет. И запах посторонний смоется. Ничего не останется, напоминающего о бурной ночи, проведённой в руках чужого альфы. Не знаю, кому делаю хуже, озвучивая это всё. При упоминании узкой задницы и сладкого рта чувствую то, что не должен ощущать. Неуместное возбуждение, проникающее в кровь, разносящееся по ней. Чем дольше нахожусь рядом с ним, чем дольше смотрю, тем невыносимее становится пребывание на одной территории. Мысли путаются, во рту пересыхает, и я рад, что на столе есть бокалы с бесплатной водой. Можно промочить горло, взять небольшую передышку. Жаль, нельзя избавиться от картинок, возникающих в сознании, от желания оказаться на месте тех альф, с которыми Нивен спал и спит. Почувствовать его прикосновения, лизнуть шею, прихватить кожу зубами, приноравливаясь, чтобы укусить, оставляя метку. Узнать, на себе ощутить, каков на самом деле этот рот. Как Нивен целуется, как стонет, как его пальцы впиваются в плечи, когда толчки особенно сильные. Просто сдавливает до синяков или же царапает до крови? Как отчаянно срывается его голос, как плывёт взгляд, из которого исчезает презрение и злость на меня и на обстоятельства, заставившие нас встретиться при заданных условиях. Он постоянно цепляет нижнюю губу зубами. Причина, по которой она такая яркая. Едва ли пытается меня провоцировать. Это что-то на подсознательном уровне. Привычка, от которой не может отделаться. Приходится прикладывать немало усилий, чтобы отбросить от себя пошлые мысли и сосредоточиться на разговоре. Обсуждать контракт и перспективы дальнейшего сотрудничества. Для того чтобы не представлять его в антураже, отличном от существующего. Не думать о том, как вино, что плещется сейчас в его бокале, растекается по коже, а я провожу по ней кончиком языка, слизывая. Удаляюсь, заявив напоследок, что ему лучше бы сменить одеколон. Хоть и знаю прекрасно, что дело не в одеколоне. Я чувствовал природный запах. Знаю, что он не омерзителен. Он восхитителен. Завораживающий, крепко цепляющий, акцентирующий на себе внимание. Это моя ложь. Очередная попытка задеть за живое и выказать пренебрежение тому, кто выбрал не меня. Кто делает это постоянно. Кто будет делать так в дальнейшем, потому что нам, несмотря ни на что, не по пути. Вечер я встречаю не дома, а в ночном клубе, зная, кого ищу здесь в этот вечер. Не Нивена, будь он неладен. Но кого-то, похожего на него внешне. Кого-то, у кого будут такие же чёрные волосы и такие же пронзительные синие глаза, в которых без труда будет прочитываться ярость. В его взгляде она вспыхнула без промедления, стоило лишь назвать его шлюхой. Хочу такой же ярости, такой же страсти. Такой же отчаянной самоотдачи, о какой читал в дневниках Дэвида. Ищу, но уже на этапе поисков признаюсь самому себе в том, что едва ли они увенчаются успехом, потому что неповторимый оригинал всего один, все остальные — жалкие копии. Омег в клубе много. Доступных и не очень. Раскрепощённых и сдержанных, как будто не совсем понимающих, какими судьбами они сюда попали, а потому растерянно озирающихся по сторонам. Высматривали кого-то? Хотели найти поддержку в чьём-то лице? Непонятные создания, непонятные поступки. Хотя... Имею ли я право осуждать их, если в данный момент потерян не меньше? Если сам не понимаю, что делать и куда двигаться дальше? Встреча с истинной парой не открывает мне глаза, не помогает понять, чего хочу от жизни. Она запутывает гораздо сильнее, и это поистине омерзительное чувство. Отыскать на ночь партнёра нужного типажа сложно, но вполне реально. Провожу в заведении не менее двух часов, прежде чем он попадается на глаза. Не Нивен, даже близко не он, но что-то отдалённое, смутно схожее обнаруживается. Благо, что наши цели, стремления и планы на завершение вечера совпадают. Не нужны длительные ухаживания, задушевные разговоры. Всё, что нам необходимо — пара бокалов вина, выпитых за барной стойкой, пара фраз, чтобы познакомиться, и такси, что довезёт до ближайшего мотеля, в номере которого мы предадимся страсти, чтобы утром разойтись в разные стороны и друг о друге более не вспоминать. Омега уснёт первым, а я буду курить, пристально глядя на него, рассматривать лицо в сизом сигаретном дыму и едва не выть от отчаяния. От осознания, что всего одна, непродолжительная встреча так много во мне изменила. Природа альфы, почувствовавшего свою истинную пару, теперь жаждет именно его, а не суррогаты, коими я пытаюсь её пичкать. Она хочет Нивена с его тонкими запястьями, обкусанными губами и синими глазищами, в которых горит вызов. В которых неконтролируемая похоть смешана с раздражением, возникшим от осознания, что игра идёт не по его правилам. Уверен, он тоже почувствовал во мне истинного. Не мог не почувствовать. Уверен, чувства, одолевающие меня, не обошли стороной его. Тем приятнее осознавать, что мне ещё хватает выдержки для сопротивления этому притяжению. А он поплыл окончательно и бесповоротно. Быть может, единственное, что меня спасает — блокаторы. И мысль об этом теперь не даёт мне покоя. Понимаю это, полностью отдаю себе отчёт. Принимаю решение — проверить всё на практике. Весь запас подавителей лёгким движением руки отправляется в мусорное ведро. Туда им и дорога. * Тарелка опускается на стол с лёгким стуком. Паста с соусом болоньезе. Рядом с тарелкой оказывается бокал, наполненный красным вином, и в сознании ярко вспыхивают ассоциации. Тонкий стеклянный край, к которому прикасаются бледно-розовые губы. Не обхватывают крепко. Касания лёгкие, словно мимолётный поцелуй или же крыло бабочки, случайно коснувшееся кожи и моментально исчезнувшее. Хочется избавиться от этих ассоциаций, как можно скорее, и — желательно — навсегда. Но чем сильнее мне этого хочется, тем сильнее обратный эффект. Его образ укореняется в моём сознании, занимает всё больше пространства, и я не могу пройти мимо. Не могу не думать о нём. Чёртов Нивен с его запястьями, губами, глазами, запахом и тёмными прядками, которые хочется зацепить пальцами, убирая от лица. С его неосторожным первым прикосновением, от которого по телу проходит дрожь и слабый разряд тока, подтверждающий наличие связи между нами. Прохладные пальцы, прикасающиеся к горячему чайнику. Пересечение взглядов. Мы оба осознаём, что происходит. Он падает на самое дно. Он тянет меня за собой. Но я ещё пытаюсь за что-то ухватиться, царапая ладони об отвесные скалы, на которых мы находимся, и не последовать за ним. Алан что-то тихо напевает. Кажется, это Эд Ширан и его «Вредные привычки». Очень своевременно и актуально. Слишком, чтобы пропустить мимо ушей, не зацепившись за текст. Мои вредные привычки ведут к тебе. Стоит признать, у меня появилась одна новая вредная привычка. И имя ей Тейт Нивен, которого я упорно отказываюсь называть по имени. Словно выказываю пренебрежение. Демонстрирую нежелание переходить от официального обращения к более близкому, неформальному. Делаю вид, что он для меня кто угодно, только не человек, предназначенный судьбой. Любовник отца, автор в нашем издательстве, раздражающий элемент... При желании, для него можно отыскать множество ролей, ни одна из которых ему не понравится. Но которые я продолжаю примерять на него, отказывая лишь в одной роли. Роли моего истинного партнёра. Внимательно наблюдаю за действиями Алана, сервирующего стол к ужину. От помощи он отказывается, напоминая, что я у него в гостях, а он не безрукий, потому со всеми обязанностями справится самостоятельно. Про себя отмечаю, что с годами мой школьный приятель становится только привлекательнее. Юношеская красота уступает место более зрелой, исчезает мягкость черт, и это идёт ему в плюс. Он действительно очень красивый, независимый, притягивающий внимание. Если бы не моё постоянное мельтешение у него за спиной, Алану пришлось бы нанимать себе телохранителей, помогающих избавиться от толпы желающих познакомиться. Рукава его рубашки закатаны до локтя. Волосы собраны в небрежный хвост. Он грациозен, мил, обворожителен. Он мечта для многих альф. Но у нас с ним отношения иного типа, кроме дружеских, не клеятся. Не клеились никогда. Тем удивительнее осознавать, что в какой-то момент мы зашли в нашей игре слишком далеко и объявили о помолвке. А затем, не откладывая в долгий ящик, сделали заявление о предстоящей свадьбе. Назначили день, разослали приглашения, начали усиленно к ней готовиться. Не жизнь, а масштабный спектакль. Алана никогда не смущали мои связи с другими омегами. Более того, он их поощрял, считая, что мне нужно как-то расходовать тестостерон, и это вполне естественные порывы. Я сплю с ними, но все мои связи мимолётные и ничего не значащие. Нет желания остаться с кем-то дольше, чем на одну ночь, нет эмоциональной привязанности, нет вообще ничего, кроме банальной физиологии. С Аланом я не сплю вообще. Мы пробовали. Всего один раз, и нам не понравилось. Было в этом что-то по-настоящему неправильное. Ошибка, которую лучше никогда не совершать. Подобные мысли крутились у меня в голове с самого начала, когда я только поцеловал его впервые. А потом он озвучил всё то, о чём я думал в процессе, и начатое мы до конца не довели. Наши отношения очень странные. В них нет безумной страсти и нет любви. Есть привязанность и груз ответственности, который я возложил на себя после смерти Дэррена. Чувство вины за поступки брата, когда-то едва не сломавшего этого омегу. Однозначно разбившего ему сердце, но не успевшего извиниться за всё, что натворил. В разговорах мы редко затрагиваем тему Дэррена, но, когда это происходит, неловкость, между нами повисающая, зашкаливает. В обычное время меня этот тип отношений полностью устраивает, но сейчас что-то в голове щёлкает, и я понимаю, что ситуация, в которой мы находимся, напоминает тупик. Дело не в Алане. Он как раз ни слова не говорит и не осуждает. Дело во мне и моих ощущениях. Чувствую себя предателем, нарушающим данное слово. Когда-то я обещал позаботиться об Алане, оберегать его, всегда быть рядом и поддерживать в трудную минуту. Сейчас, как никогда, оказываюсь близок к тому, чтобы от своих слов отказаться, потому что единственный, рядом с кем мне хочется находиться в режиме двадцать четыре на семь — это Нивен. Меня тянет к истинной паре, и между нами не только тонкая красная нить, связывающая мизинцы. Между нами сотни, тысячи, миллионы, а то и миллиарды таких нитей, протянувшихся от одного к другому, разом соединивших нас. Крепких, будто из стали сделанных. Алан не спит вообще ни с кем. Во всяком случае, даже сейчас, спустя столько времени после смерти Дэррена, продолжает утверждать, что в мире существовал всего один альфа, имеющий право — прикасаться к его телу. И никто другой ему не нужен. Единственная тема, которой мы стараемся избегать в общении. Потому что любые попытки обречены на провал. Потому что каждый из нас останется при своём мнении, считая, будто оно правильное, а точка зрения оппонента ошибочна. В любом случае, это его осознанный выбор, а не сиюминутная блажь, крепко вбитая в голову, и выбор этот нужно уважать. Алан проницателен и наблюдателен, потому перемены, происходящие в моём настроении, не остаются незамеченными. Он тоже наблюдает за мной. Его внимательный пристальный взгляд скользит по моему лицу, когда Алан опускается на стул, стоящий напротив. Прищуривается, с задумчивым видом наматывает длинные нити спагетти на вилку. Обманный манёвр. Делает вид, будто сосредоточен на еде, но на деле понятно, что он ждёт от меня каких-то откровений. Не могу подобрать нужные слова, потому продолжаю хранить молчание. К еде не прикасаюсь, но зато почти весь бокал залпом в себя опрокидываю. Не чувствую вкуса. Перед глазами чужие губы, на которых то и дело сжимаются зубы. Губы, к которым приливает кровь, которые выглядят так, словно всегда чем-то подкрашены, будь то тинт или же капли вина. Не могу сосредоточиться, потому что в ушах раз за разом, как на репите, звучат слова Нивена, предлагающего мне отсос в туалетной комнате кофейни. Совершенно не скрывающего своих намерений, не маскирующегося за показной добродетелью, не пытающегося казаться целомудренным. Вспоминаю его пальцы, оттягивающие шарф и скользящие по шее. На шесть с половиной дюймов глубже. Дальше. Иносказания, которые можно расшифровать одним-единственным способом. Только так, и никак иначе. Иносказания, от которых меня бросает в жар, как и от близости самого Нивена. От мыслей о его губах на моём члене. От его запаха, заставляющего дуреть за считанные секунды. От всего, что так или иначе с ним связано. Блядство. Синоним ко всей этой ситуации. Ко всему, что сейчас в моей жизни происходит. К невозможности сопротивляться желаниям, возникающим каждый раз, когда я сталкиваюсь со своим истинным партнёром. В какой-то момент в сознание закрадывается весьма разумная мысль о том, что я сам, не в последнюю очередь, виноват в происходящем. Не стал налегать на блокаторы с удвоенным рвением, вместо этого выбросил их, решив поставить эксперимент. Неудивительно, что сущность альфы, долгое время подавляемая лекарственными препаратами, ощутив послабление, отчаянно рвётся на свободу. Было бы странно, если бы этого не происходило. Не притронувшись к еде, тянусь к бутылке, вновь наполняя свой бокал. — Что? — задаю вопрос, не сумев выдержать испытание изучающим взглядом. Алан усмехается. Повторяет мой манёвр, откидываясь на спинку стула и прикладываясь к бокалу. — Что? Тот же вопрос хочу задать тебе, дорогой друг. Что у вас происходит? Я же верно всё понял? Твой истинный — Нивен? Молодец. Верно сложил одно с другим. Но, говоря откровенно, сложно было не догадаться. Слишком много наигранного было в моём сегодняшнем поведении, слишком много дозволенности. Того, что я обычно никогда не делаю на людях. Все эти демонстративные объятия, поцелуи. Словно попытка доказать оппоненту, что место рядом со мной уже занято, вакансия закрыта. Он может пройти на выход, потому что в его услугах и в нём самом никто не нуждается. Обычно не имею привычки — отчитываться перед Аланом о своих похождениях, но этот случай из множества их выбивается по ряду параметров, потому промолчать не получается. Рассказываю ему о встрече с истинной парой. Умалчиваю лишь об обстоятельствах, при которых мы столкнулись. Ни слова о дневниковых записях отца, ни слова о его откровениях и похождениях. Рассказ о случайном пересечении, о запахе, что не даёт покоя. Но рассказ обезличенный, имени не называю, поскольку понимаю, что Алану эта кандидатура придётся по душе. Он не сумасшедший фанат Нивена, но тексты его любит. Считает искренними, оттого цепляющими. Считает, что в жизни этот человек обязательно окажется интересным собеседником. Надеется однажды с ним пересечься, и вот, мечта его сбывается, пусть и не самым приятным образом. В мыслях не укладывается происходящее. Не могу поверить, что всё — случайность. Что Нивена каким-то неведомым образом понесло чуть ли не на другой конец города. Только для того, чтобы выпить кофе. Скорее, для того, чтобы посмотреть на Алана, и потом попытаться залезть ему в душу. Посмотреть на конкурента? Оценить свои шансы на успех? Знал бы он, как всё обстоит на самом деле... То, что в кофейне будет не только Алан, но и я — для него сюрприз. Это что-то вроде нашей традиции — пересекаться, когда у Алана закончатся занятия, и пить вместе кофе. Алан любит сладкое, потому это место приходится ему по душе, мне приходится довольствоваться напитком. Заходя в помещение, я уже знаю, что Алан там не один. Он предупреждает заранее. Пишет, с кем его свела судьба, а я моментально соотношу события между собой, прибавляя два к двум, и получая закономерную четвёрку. Нивен демонстративно спокоен. Не иначе, как чай чудодейственный помог, который он в себя заливает. Травяной сбор. Успокаивающий. Хочется передразнить его, сказать какую-то гадость и не признаваться в том, что встреча не оставляет меня неравнодушным. В том, что слова производят неизгладимое впечатление, и в тот момент, когда он ко мне прикасается, хочется вовсе не дерзить, не выводить его на обмен колкостями. Хочется совсем другого. Притянуть ближе к себе, прижать его к ровным рядам раковин, а, может, подсадить на одну из них, чтобы он держался за меня, обхватив руками и ногами. Рассмотреть внешность в мельчайших деталях, каждую чёрточку, каждую линию, родинку, веснушку. Все несовершенства её. Впитать этот образ в себя. Запомнить. Запечатлеть поцелуй на губах, попробовать их на вкус. Узнать, настолько ли они сладкие, как запах этого альфы? Или это всё не более чем игры воображения? Не более, чем воздействие феромонов, пробивающих многолетнюю защиту, выстроенную сильными подавителями? Все эти действия проигрываю в голове. Неоднократно. В реальности сжимаю запястье. Не рассчитав силу, отчего Нивен непроизвольно вздрагивает, поднимая на меня глаза и пытая взглядом. Отстраняю от себя. Даю лучший совет из всех существующих, оптимальный для нас обоих. Никогда не попадайся мне на глаза, Нивен. Давай сделаем вид, что не знаем друг друга. Продолжим работать вместе в привычном формате. Главе издательства ведь не обязательно пересекаться со своими авторами. Можно продолжать сотрудничество, при этом не общаясь. И номера телефонов давай сотрём из своих телефонных книг. И перестанем просматривать профили друг друга в социальных сетях. В том, что я это делаю, секрета нет. Но и он себя выдал с головой, случайно оценив одно фото. Тут же убирая оценку, но позабыв о том, что оповещения приходят всегда. Даже, если ты передумал. Если твой лайк в какой-то момент стал призрачным. Даже, если у тебя просто дрогнула рука, и оценку ты поставил по ошибке. Хотя, в нашем случае, очень в этом сомневаюсь. — Он. — И как ощущения? — Полный пиздец, — признаюсь честно, не пытаясь приукрасить ситуацию. — Почему? Разве ты не рад появлению истинной пары? Ухмыляется саркастически, в глазах — смешинки. При всей своей нежности и покладистости, которая практически нон-стопом демонстрируется окружающим, иногда Алан бывает просто хрестоматийной сукой, которую хочется обложить матом и послать куда подальше. Как известно, в каждой бочке мёда обязательно находится своя ложка дёгтя, и в Алане этот недостаток тоже присутствует. Но он, конечно, данную черту характера считает не недостатком, а особенностью. Эта сама сучность просыпается в нём редко, но метко. Искусно играет на струнах чужой души, цепляя и вызывая глухое раздражение. — Заткнись, а, умник? — предлагаю беззлобно. Он снова смеётся. — Как так вышло? — Судьба пошутить решила. — Да нет, я не о том. — О чём тогда? — Как получилось, что за те шесть лет, что он сотрудничает с вашим издательством, ты ни разу с ним не пересёкся. Ни разу не почувствовал? Он ведь не хранил инкогнито, открыто о себе заявлял, на каких-то мероприятиях появлялся... Не может быть, чтобы ты никогда прежде его не замечал. Я же прекрасно знаю, что такое истинность, я это на себе прочувствовал когда-то. Может, всё дело в твоих подавителях? — Нет. — А в чём тогда? — В морально-этической стороне вопроса, — произношу уверенно. — То есть? — Я не питаюсь падалью и не собираю объедки за другими, даже если иногда очень хочется это сделать. — Ты меня окончательно запутал, — признаётся Алан, методично издеваясь над спагетти; он не ест, лишь наматывает их на вилку, сбрасывает и вновь наматывает. — Чем же? — Какие объедки? Какая падаль? Что происходит? — Это не совсем та ситуация, о которой мне хотелось бы рассказывать. — Тем не менее? — Пообещай, что сохранишь всё в секрете, — говорю, глядя на него. Почти, как в детстве, когда мы клялись друг другу хранить какие-то незначительные секреты, казавшиеся тогда тайнами глобального значения, способными перевернуть с ног на голову жизнь целой планеты. Что примечательно, никто из нас так до сих пор ни о чём не проболтался. Однако всё равно решаю перестраховаться, прося подтверждение, как тогда. — Я подводил тебя когда-нибудь? — Нет. — Тогда о чём речь? — Он спал с моим отцом. Пять лет мой истинный был подстилкой Дэвида. Как думаешь, нужен ли он мне после этого? Неповторимый момент сомнительного торжества. Алан удивлённо смотрит, приоткрывает рот. Но слов, похоже, нет, потому что он так ничего и не произносит. Лишь в самом конце, когда я перестаю ожидать хоть какой-нибудь реакции, выдыхает всего одно слово: — Охуеть. В исполнении Алана, всегда воспитанного, уточнённого и изысканного, борющегося за чистоту языка мат звучит чужеродно, но я над ним не подтруниваю и не напоминаю о принципах. Потому что в данном случае я с ним солидарен. * Природа альфы — суть — животное. Хищник, что отчаянно жаждет заполучить свою жертву, а потому время от времени выходит на охоту. В человеческом обществе этот период охоты называют гоном, и то, что он приближается, несомненно. Давно я не чувствовал себя настолько противоречиво. Давно мне не было настолько херово, что хоть на стенку лезь. Давно мне не хотелось настолько кем-то обладать. Наверное, даже никогда прежде. Ведь во время своего самого гона я не имел представления о том, кем окажется моя истинная пара, и как она будет выглядеть. Тогда меня влекло к абстрактному образу, теперь ко вполне определённому, прописанному в деталях. Чем ближе гон, тем откровеннее желания и сны, в которых они воплощаются. Нивен снится мне в лепестках красных роз, как живое воплощение кадра из «Красоты по-американски», и я провожу ладонью, убирая лепестки, стряхивая их, прикасаясь напрямую к коже. От соприкосновения становится не по себе. Он смотрит на меня неотрывно, тянется за моими прикосновениями, зовёт по имени. Меня засасывает в омут его глаз, я тону в этой синеве и не пытаюсь спастись. Кажется, из его рук я с готовностью возьму яд и приму смерть. Грёбанные гормоны лишают возможности и способности мыслить здраво, затмевают всё вокруг. Есть только животная похоть, есть лишь стремление удовлетворить её. Просыпаюсь в холодном поту и тут же иду в душ — уснуть со стояком практически нереально, а стоит на него неизменно. Я хочу уложить его в кровать, хочу искусать его губы в кровь, ощутив её вкус, хочу заявить права на его тело, хочу оставить на загривке метку. Чтобы его кожа хранила только мой запах, а все остальные испарились и не напоминали о прошлом. По сути, их и нет, но меня не перестаёт преследовать мысль об одеколоне отца, которым пропах Нивен. Хочу, чтобы он тянулся за моей лаской не только во сне, но и наяву. Не припоминаю, чтобы меня когда-нибудь так ломало, чтобы желание обладать было настолько сильным, чтобы затмевало собой все другие мысли. Чёртов Нивен. Под глазами залегают тени. Ещё один признак не только усталости, но и приближающегося гона. Это состояние изматывает организм, и лишь близость истинной пары способна восстанавливать силы до максимальной отметки. Даже если он просто находится рядом, если ты вдыхаешь его аромат, становится легче. Если он прикоснётся к тебе, все симптомы, как рукой снимет. Омеги именно поэтому тянутся к своим истинным парам. Они для них, как таблетка суперсильного обезбола. Ловлю себя на мысли, что решение выбросить все подавители было слишком спонтанным и не до конца продуманным. Захотелось проверить теорию, а о последствиях не подумал. Не предполагал, что всё может быть настолько плохо. А ведь это только начало. Что будет, если процесс вовремя не остановить, думать не хочу. Решаю для себя, что в ближайшее время вновь запасусь подавителями. При первой же возможности. Потому что в противном случае меня вывернет наизнанку от силы воздействия инстинктов на сознание. — Мне нужны блокаторы, — первое, что говорю Алану, когда он оказывается на пассажирском сидении. Прячу глаза за тёмными очками. Но Алану не обязательно видеть черноту под глазами, чтобы догадаться о моём состоянии. Он меня слишком хорошо знает, чтобы его удалось обмануть. — Всё, край? — спрашивает. — Нет, но скоро будет. — Аптеки сегодня не работают. Только завтра удастся восполнить потери. У тебя не те средства, которые у каждого второго в аптечке найдутся, потому вряд ли одолжить у кого-то получится. — Не они. — У тебя же чуть ли не годовой запас их был. Куда делся? — Выбросил. — Зачем? — Хотел кое-что проверить. — И как? Успешно? — С точки зрения исследователя — более чем. С чисто человеческой — нет. Алан понимающе кивает. Ничего не говорит. Тянется ко мне. Обнимает. Запах омеги заполняет всё пространство вокруг. Окутывает меня облаком. Если бы не связь с истинной парой, я бы отреагировал на эти объятия вполне понятным образом. Животная натура ринулась бы к Алану, желая заполучить его, но сейчас перед глазами стоит образ другого человека. Мне нужен другой запах, другое тело, другой вкус на языке, другие прикосновения. Моя ладонь ложится ему на грудь. Отстраняя. Давая понять, что я не нуждаюсь в том, что он пытается предложить. Слова не нужны. Послание верно расшифровано. — Понимаешь, почему мне после смерти Дэррена никто не нужен? — выдыхает Алан. — Я тоже никого и ничего, кроме него чувствовать не хочу. Могу, но не хочу. Противно. У меня перед глазами только он. Все мысли только о нём. Он был мудаком, но я его любил так отчаянно, что дышать без него не мог. Жаль, он этого не понимал и не разделял... Может, тебе повезёт больше с твоим писателем. Ничего не говорю. Киваю. Понимаю. Прекрасно понимаю. На все сто процентов. Близость другого человека не приносит облегчения, она не способна потушить пламя, бушующее внутри меня, не способна унять жар. Заменитель вместо панацеи. Его природный запах смешивается с моим, создавая обманчивое впечатление, будто это утро мы провели в одной постели. Оседает на коже и волосах. Для окружающих мы — идеальная пара, достойная получить звание союза десятилетия, а на деле всего лишь два прекрасных актёра, изображающих идиллию и гармонию в несуществующих отношениях. — Может, извинимся и не поедем никуда? — предлагает. — Лиам поймёт. Потом вместе с ним куда-нибудь выберусь. Я всё объясню... — Я продержусь. — Уверен? — включает режим папочки-наседки, опекающего неразумного птенца; иногда это раздражает больше, чем поведение прожженной суки. — Сказал же, — почти рычу, крепко сжимая пальцы на руле. — Не беси, Ал. Без твоих нравоучений тошно. — Посмотрим, как и что ты запоёшь, когда там окажешься. Пожалеешь ведь, что согласился поехать. — Ты что-то знаешь и тщательно от меня скрываешь? — Ты просто не спрашиваешь. — Считай, что спросил только что. — Джаред — выпускающий редактор Тейта Нивена. И его хороший друг. Тебе это прекрасно известно. Но, помимо прочего, Лиам с ним тоже прекрасно общается. Выводы делай сам. — Он будет там? — Да. — Блядь. — Ты мог отказаться. И сейчас ещё можешь. Сделаешь это? — Нет. Не откажусь. Из принципа. — И близость его выдержишь? — Ты же выдерживал присутствие Дэррена. — Это другое. — Конечно. — Ты альфа. Вы иначе реагируете. Так что? Сможешь? — Постараюсь. — Предупреждаю, будет трудно, — сообщает Алан, но я и без него это прекрасно понимаю. Никогда бы не подумал, что у меня есть суицидальные наклонности, но, похоже, их полно, ведь ничем иным, кроме самоубийства этот поступок не назвать. Без подавителей. Рядом с истинной парой. В преддверии гона, приближающегося семимильными шагами. Смогу ли выдержать это соседство? Смогу ли цивилизованно с ним разговаривать? Не наброшусь ли, словно голодное животное на кусок мяса? Сжимаю пальцы так сильно, что они становятся малиновыми на кончиках. Я справлюсь. Справлюсь. Справлюсь! Я не прикоснусь к нему. Я смогу. Аутотренинг, который должен помочь, ни черта не помогает. Чем сильнее убеждаю себя в одном, тем больше верю в другое. Я не удержусь. Пропаду. Сорвусь в пропасть, не сумев удержаться на вершине.