Однажды

Ищейка, идущая по следу. Я чувствую, что он где-то совсем рядом. Безошибочно определяю его местоположение. Может даже не пытаться убегать и прятаться. Я найду его, где угодно. Из-под земли достану, если в этом возникнет потребность. Его запах проникает в лёгкие моментально, стоит лишь переступить порог чужого дома. Однозначно. Он уже приехал, уже здесь. Улыбается другим людям, разговаривает с ними, и это общение не в пример лучше того, что связывает нас. У них в анамнезе нет тёмных пятен прошлого, нет двусмысленных ситуаций, нет той связи, что существует между нами. Нет неприятных воспоминаний, от которых становится не по себе. Мне хочется, чтобы и со мной всё складывалось так же, чтобы наша история началась с чистого листа. Проблема в том, что отец уже успел наследить в ней, написав омерзительный пролог. Разумеется, первым, кого замечаю, оказывается не именинник, а Нивен собственной персоной. Неизменно затянутый в чёрные тряпки. Чернильная клякса посреди буйства зелени и цветов, украшающих беседку. Словно живое воплощение сказочного персонажа. Белоснег во плоти. Та же бледная кожа, те же глаза, губы и чёрные, как смоль, волосы. По взгляду, направленному в нашу с Аланом сторону, становится понятно, что он думает о подобных встречах. Здесь слова не нужны, взгляд всё скажет сам за себя. При этом он старается демонстрировать радушие. Такой же лицемер высшего порядка, как двое других, присутствующих на празднике, гостей. Они с Аланом обмениваются любезностями, как будто действительно счастливы видеть друг друга. Алан, может, и не притворяется особо. Он считает Нивена приятным человеком и талантливым автором. В том, что Нивен относится к нему, как к хорошему человеку, а не как к занозе в заднице, есть множество сомнений. Разница в том, что один знает правду, второй плутает в тёмном лабиринте собственных мыслей, сам себе что-то придумывает, анализирует и делает выводы, а переубеждать его никто не торопится. Нивену неуютно в обществе двух пар. Это бросается в глаза. Он сидит, как на иголках. Музейный экспонат на выставке, посвящённой отношениям. Яркая иллюстрация к понятию «одиночество». Видно, что ему хочется уйти, и он мучительно подыскивает предлог, чтобы смыться поскорее. Знал бы он, что не единственный, кому хочется оказаться, как можно дальше отсюда. В конце концов, он не придумывает ничего лучше, чем сообщить, что не очень хорошо себя чувствует. — Мне нужно умыться, — говорит, поднимаясь из-за стола. — Может, станет немного лучше. Если бы дело было только в этом. Я, кажется, знаю причину его состояния. Гон истинной пары действует на него подобным образом. Находясь рядом со мной, он не может не ощущать воздействие феромонов, направленных на него. Они подавляют волю, заставляют тянуться ко мне, а он всеми правдами и неправдами изображает стойкого оловянного солдатика, готового сгореть, но не поддаться. Не бегу за ним сразу же. Даю фору, продолжая, как ни в чём ни бывало болтать с хозяевами дома, хотя, на самом деле, очень хочется. Моё заветное желание сейчас — остаться с ним наедине. Мой фетиш — его шея, до которой хочется дорваться, оттянув шарф, прижаться носом, провести им по коже, вдыхая этот аромат, понимая, что от него ведёт сильнее, чем обычно людей вставляет от наркотических средств, потому что для меня именно он — самый сильный наркотик. То, что он не торопится возвращаться, играет мне на руку. — Пойду проверю, что с мистером Нивеном, — произношу. — Он выглядел неважно. Возможно, ему нужна помощь. Хозяева дома никак это заявление не комментируют. Зато Алан не оставляет мои слова без внимания. Откидывается на спинку плетёного кресла, многозначительно хмыкает, прячет смешки в бокале с вином. Опять из понимающего приятеля, желавшего оградить меня от проблем, превращается в саркастичную сволочь, с удовольствием наблюдающую за чужими промахами. Это время его реванша. Он много раз говорил мне, что истинность меняет восприятие происходящего до неузнаваемости, что все мои прежние взгляды на жизнь рассыплются, превратившись в труху и пепел. Я отмахивался от него, продолжая отстаивать собственную точку зрения, а он лишь кивал понимающе, но продолжал верить лишь в свою правоту. Теперь я вынужден согласиться с ним. Истинность обладает поистине разрушающей силой, от неё невозможно отделаться, её невозможно переломить и перебороть. Лишь принять, смириться. По возможности — получать удовольствие от обстоятельств, в которые тебя закидывает судьба. Природный аромат Нивена, такой нестандартный для альфы, вновь завладевает моим сознанием. Ничего, кроме него не воспринимаю. Мне нужен только он. Больше меня ничто не волнует. Мне нужно найти его. Как можно скорее. Найти, прикоснуться, почувствовать, как отступают все неприятные симптомы гона, как становится легче. Возбуждение разливается по крови так активно, словно меня накачали специальными препаратами. Прикусываю щёку изнутри. Захожу в дом и, не раздумывая, поднимаюсь на второй этаж. Чувствую, что Нивен там. Убеждаю себя в том, что хочу просто поговорить с ним, расставить все необходимые точки над определёнными буквами, но чем ближе к нему подбираюсь, тем меньше самоконтроля остаётся. Тем больше животное начало доминирует. Он стоит, прислонившись спиной к стене. Глаза закрыты. Считает про себя? Затаил дыхание и надеется, что я пройду мимо? Надежда умирает последней. Иногда не умирает вообще, но сегодня ей суждено бесславно откинуться. Я не намерен уходить ни с чем. Моей выдержки хватит на то, чтобы не вцепиться в него, не сорвать с него штаны прямо тут и не взять силой. Но не хватит для того, чтобы просто пройти мимо, сделав вид, будто мне тоже было необходимо умыться. Не хватит для того, чтобы развернуться и уйти в беседку, где ожидают хозяева дома, пребывающие в счастливом неведении, и Алан, от которого секретов нет. Мистер Нивен. Это обращение в моём исполнении звучит абсурдно. Оба понимаем. Он говорит открыто. Просит. Напоминает своё имя, которое я и так не в состоянии забыть. Тейт. Именно так называется моя спасительная таблетка. Ирония ситуации заключается в том, что точно так же называется и моя болезнь. Недуг, не поддающийся лечению. Бокал, который он держит в руке, опустевает в мгновение ока. Лихо. Одним глотком. Пальцы сжимают ножку с такой силой, словно он жаждет переломить стекло. Будто надеется, что боль эта отрезвит и поможет избавиться от наваждения, захлёстывающего в моём присутствии с головой. Я бы посмеялся над этим состоянием, возможно, назвал бы Нивена жалким, но есть одно «но». Я зависим от него не меньше, чем он от меня. — Тейт. Отказаться от привычки сложно, но я пробую. Называю его по имени. Повторяю несколько раз. А после делаю то, что не должен делать. То, что запрещаю самому себе, но тут же плюю на все существующие запреты. Протягиваю руку, прикасаясь к персональному, такому хрупкому произведению искусства. Тёмное пятно. Клякса. Чернила, которыми я не боюсь испачкаться. Напротив, стремлюсь к этому. Пальцы прихватывают его подбородок, сдавливая, заставляя слегка приоткрыть рот. Большой палец скользит по губам. Кожа их тонкая, чувствительная. Нет характерной липкости — действительно природная яркость. Знал и прежде, теперь убеждаюсь окончательно. Он, кажется, забывает, как дышать. Пытается отступить, отойти назад, скрыться от меня, но загоняет себя в ловушку. Позади стена, прижимается к ней спиной. Бежать некуда. Не стоит и пытаться. Даже в момент гона не утрачиваю окончательно контроль. Замечаю перемены в настроении. Он натянут, как струна. Ещё немного, и лопнет. Хорошо, если не поранит. — Отпусти, — цедит сквозь зубы. Не получив ответной реакции на свою просьбу, замахивается для удара. Перехватываю его запястье. Сжимаю. Не в первый раз. Знакомое ощущение, но непривычные эмоции. Сегодня всё в разы острее. Пиздец. Полный и непроходимый. Ощущения, от которых мне становится не по себе. Чем ближе он ко мне, тем меньше сил для сопротивления инстинктам. Меня ломает. Гон набирает обороты, а вместе с ним и желание сделать этого человека своим. Его имя, срывающееся с моих губ, звучит непривычно, незнакомо. И собственный голос узнать практически невозможно. Он хриплый, прерывистый. Последние попытки совладать с собой, проявить стойкость и не сорваться, не повестись на него, не пойти на поводу у инстинктов. Разумеется, не слишком удачные, потому что я срываюсь. Потому что такой исход ситуации был предопределён с самого начала. Мои губы на его губах. Не таким должен быть первый поцелуй истинной пары. Но время не отмотать назад, не изменить события, уже случившиеся. Целую его грубо, ожесточённо, вкладывая в прикосновение всю злость, что таится внутри. Настолько жёстко, что вскоре ощущаю на языке привкус крови, но осознание этого не пугает меня, не останавливает и не заставляет отступиться. Прижимаюсь к губам вновь и вновь, вжимая его в стену, боясь, что всё происходящее окажется сном. Сейчас открою глаза и пойму, что ничего нет. А привкус крови на губах лишь от того, что я искусал собственные. И запах фантомный, а не реальный. Но нет. Под моими пальцами теплота его кожи, и это момент истинного блаженства. Момент, за продолжение которого я готов отдать многое. Даже жизни не жалко. Что угодно, только бы он не исчезал, только бы продолжал нежиться в моих объятиях. Животная натура продолжает рваться наружу, проявляясь в глухом рычании. Хочу укусить его, заявив свои права на этого человека. Хочу, чтобы на его коже горела моя метка. Это практически вопрос жизни и смерти. Момент наслаждения портит то, что мне вновь начинает мерещиться знакомый одеколон. Тот, что принадлежал отцу. Тот, что за пять лет стал частью запаха Нивена. На деле — нет, но в моём воображении — да. Унизительно — делить свою пару с призраком. Но отчуждённость Нивена, старательно жмущегося к стене, наталкивает на мысли о том, что он хочет видеть здесь не меня. Кого-то другого. Дэвида очевидно. Во мне просыпается злость. Ненависть и ревность достигают пика, и кулак летит в стену, кроша её. Тейт вздрагивает от неожиданности, а я отступаю на несколько шагов. Запах крови, остро разливающийся в воздухе, как будто отрезвляет, встряхивает, избавляет от пелены, затянувшей сознание. Это кровь не из прокушенных губ, а из пострадавшей ладони, в которую впиваются осколки сломанного неосторожным движением бокала. Уходи, приказываю себе. И, как бы сильно не хотелось остаться, нахожу в себе силы, чтобы выполнить приказ, а не ослушаться его. Коридор кажется бесконечным. Лёгкие заполнены чужим ароматом, и мне срочно нужен глоток свежего воздуха. Чтобы не свихнуться — куда больше? — окончательно. Чтобы не вернуться туда. Чтобы не поцеловать вновь и не сказать то, что так и рвётся с губ. Повторить слова о том, что хочу его. Сказать, что обожаю. Что он — мой наркотик, яд и самый желанный человек на свете. Меня ломает от него. Но без него ломает в десятки раз сильнее. Он мой. Мой. Только мой. И я уничтожу каждого, кто посмеет к нему прикоснуться. Разорву на клочки, растерзаю, камня на камне не оставлю. Первым, с кем сталкиваюсь, становится Алан. Он выглядит обеспокоенным, внимательно меня оглядывает. — Почему так долго? — начинает, но осекается. Взгляд замирает на моих губах. — Что? — У тебя кровь, — произносит, показывая на себе, где именно у меня кровь. Провожу по губам рукавом пиджака, стирая следы недавнего преступления. — Не моя. — Ты... Алан вновь замолкает. Видимо, вспоминает тот вечер, когда сорвался Дэррен. И всю ту мерзость, что произошла между ними. Истинность не стала помехой. Не остановила, не смягчила ничего. Привела к катастрофе. Алан примеряет свой сценарий на чужую жизнь. Не находит причин, по которым реальность повторения той ситуации невозможна. — Нет. Только целовал, — моментально развеиваю его сомнения. — А такое впечатление, что сожрал ему половину лица. — Всё нормально. Нихуя подобного. Если это нормально, то я грёбанный балерун, претендующий на роль главного лебедя, но правду говорить не хочется. Тогда придётся признать правоту Алана, настаивавшего на необходимости приёма подавителей и избегании спорных ситуаций. Но я совета не послушал. Предпочёл полезть в самое пекло. Совершил ошибку. Едва заставил себя развернуться и уйти, при этом внутренний зверь до сих пор не в состоянии уняться. Он скулит, рычит, скалит зубы, царапает когтями, лишая способности мыслить и рассуждать здраво. Он рвётся к своей истинной паре. Он хочет её вкус, запах. Он хочет её целиком и полностью. Хочет её сладких стонов и мягкого шёпота. Хочет её объятий и прикосновения пухлых губ, которые так идеально отвечают на поцелуи, независимо от того, насколько они грубые или нежные. — Нормально — это действительно нормально? Или нормально с твоей точки зрения, а на деле скоро сюда полиция ворвётся и всех рожей в пол ткнёт? — Ал, не беси, — говорю второй раз за день. Он качает головой, давая понять, что я неисправимый идиот. Провожу по губам языком. Привкус крови. Не только его. Моей тоже. Оказывается, Тейт умудрился отомстить. Тоже прикусил мне губы. Поглощённый эмоциями, я не почувствовал. Не заметил. Не придал значения. Осознал только теперь. Меня потряхивает. Алан замечает и это. Повторяет утренний вопрос. — Всё, Этан? Край? Одно отличие. Я не отрицаю. Теперь отвечаю, как есть. Прикрываю глаза, признавая поражение в сражении с самим собой и своей сущностью. Киваю согласно. — Край. * Нам необходимо поговорить. Не так, как проходили наши разговоры до этого момента. Постараться переступить через определённые события прошлого, проанализировать, попытаться отыскать компромиссы. Мысль об этом не даёт мне покоя, преследуя по пятам. Несколько раз пролистываю список контактов, порываюсь набрать определённый номер, но в последний момент решимость покидает меня, остаются одни сомнения, множество их. Понимаю прекрасно, что расставание прошло на сомнительной ноте. Я причинил Нивену боль, видел, что он поранился, сломав бокал. Заметил, как стекло впилось ему в ладонь, но помощи не предложил, вместо этого позорно сбежал. Конечно, у меня были причины, чтобы так поступить. Без блокаторов, но в присутствии истинной пары, гон набирал обороты в несколько раз быстрее, чем обычно, и неизвестно, чем всё могло закончиться, если бы я остался. Тем не менее. Разумеется, после всего случившегося речи о продолжении празднования не идёт. Мы спешно прощаемся, столь же спешно покидаем гостеприимный дом. Нивен сбегает самым первым, и делает это по-английски, решив не ставить хозяев дома в известность. Меня ведёт всё сильнее, потому ключи оказываются в руках Алана. — Что бы ты делал без меня? — притворно вздыхает он. — Мне жаль, — говорю. — Ничего страшного. Возьму такси. — Я не о том. — О чём тогда? — О том, что всё так получилось. — А, — тянет многозначительно. Не совсем понятно, что хочет этим сказать. Я не в том состоянии, когда хочется разгадывать загадки, а не разговаривать открытым текстом, без иносказаний. — И что это значит? — Это значит, что я был готов к чему-то подобному, — хмыкает. — Потому нисколько не удивлён тому, что тебя перемкнуло. С подобными вещами нужно быть очень — очень! — осторожным. Понимаешь меня, Этан? — Да. — Молодец. Треплет меня по волосам, словно послушную собаку. Смеётся, когда пытаюсь уйти от прикосновения, всем видом показывая, где я видел подобные проявления чувств. Благо, комментариев больше никаких не отпускает, и я могу остаться наедине со своими мыслями. Она одна, но настойчивая, навязчивая. Мне нужны подавители. Прямо сейчас, без промедления. Чем быстрее, тем лучше. Без них плохо. Мягко говоря. Без них откровенно хуёво, если говорить начистоту. С каждой минутой меня ломает всё сильнее, и всё сильнее тянет к Нивену. Натура хищника никак не унимается, ищет, рвётся, жаждет настичь и присвоить. Всё-таки врачи были правы, говоря, что мне нельзя пропускать приём лекарств. Не лгали, когда заверяли, что пренебрежительное отношение к их советам может иметь неприятные последствия. Но я никогда не верил в силу инстинктов, о которых там много слышал. До тех пор, пока не столкнулся с ней лицом к лицу. Оказавшись в квартире, первым делом иду в ванную. Достаю аптечку, вытряхивая её содержимое прямо на пол. Перебираю упаковки в надежде, что мои руки не добрались до всех стратегических запасов. В надежде на то, что хотя бы пара необходимых таблеток осталась нетронутой. Удача на моей стороне, потому что подавители я всё-таки нахожу. Не в ванной. В спальне. На полке книжного шкафа. Упаковка, покрытая слоем пыли. Не помню, когда их туда положил. Не помню, при каких обстоятельствах это произошло, но искреннее рад, что до этих таблеток мои руки не добрались. Не тратя времени, забрасываю в рот обе разом. Рассасываю плотные сладковатые оболочки. Сидя на полу, обхватываю себя руками, покусываю губы, проматывая в памяти события сегодняшнего дня. Множество неаккуратно нарезанных и хаотично склеенных между собой слайдов. Всё, что происходит между нами, неправильно от и до. Хотя, о какой правильности может идти речь в этом случае? Моя истинная пара одного со мной пола. Грёбанный альфа, в чьей половой принадлежности сомневаться не приходится. Чей узел я видел собственными глазами, и никаких сомнений не осталось. Моя истинная пара умудрилась каким-то образом вскружить голову моему отцу и провести пять лет в одной с ним койке. Какая нахуй правильность может быть в подобной ситуации? Подавители начинают действовать, возвращая способность мыслить трезво и здраво. На фоне новых размышлений воспоминания о недавнем происшествии напрягают ещё сильнее. Но стоит признать: не всё, что было мною сказано, бред. Мне действительно омерзительна мысль о сексе Дэвида и Тейта. Запах отцовского одеколона действительно пробуждает во мне ярость. Я действительно хочу Нивена. И с этим ничего не поделать. Стоит признать. Смириться. Научиться жить с этой мыслью. И не сходить от неё с ума. А ещё мне нужно поговорить с ним. Нормально поговорить. Так, как это обычно делают цивилизованные люди. С каждый новым днём уверенность в необходимости подобных действий растёт и крепнет. Но решимости по-прежнему не хватает. Смотрю на его номер в телефонной книге, открываю профили в социальных сетях и мессенджерах. Он не публикует новых постов в блогах, не делится своими планами. Практически не появляется в сети, сделав ставку на молчание и примерив амплуа затворника. Стараюсь отыскать подходящие слова, чтобы вывести его на разговор, но их нет. Ни единой идеи, ни единого умного замечания — лишь восхитительная пустота в голове. Потому, поколебавшись немного, принимаю решение — появиться в его жизни без предупреждения. Приехать, застать врасплох, сделать так, чтобы он не попытался уйти от общения тет-а-тет. Узнать домашний адрес литературного феномена современности оказывается не так уж сложно. Снова на помощь приходят сотрудники издательства, не задающие лишних вопросов, но охотно делящиеся ценной информацией. Приехав, не решаюсь сразу же подняться к нему. Снова, как и в момент первой личной встречи долго сижу в машине, наблюдая. Размышляя. Пытаясь отыскать аргументы, убеждающие не тратить время здесь и ехать обратно. Выкуривая одну за другой несколько сигарет, ничего не замечая за пеленой дыма. Когда понимаю, что близок к постыдному побегу, решительно раздавливаю окурок, вкладывая в этот жест все свои эмоции, и выхожу из машины. * Неоднократно звоню в дверь, но ответа не получаю. Нивен дома. Я видел, как он оставляет машину на стоянке и скрывается в подъезде. Однако он не торопится открывать и крыть меня матом. При этом мысли, гласящей, что он трусливо прячется где-то в глубине квартиры, не желая пересекаться со мной и оставаться наедине, не допускаю. Нивен не похож на человека, для которого страусиная тактика является излюбленным методом решения проблем. Он из тех, кто предпочитает лезть на рожон, привлекая внимание, а не прятаться по углам. Пока стою у закрытой двери, в голове проносится множество мыслей, и почти все они мрачные. Внутри что-то неприятно сдавливает. Внезапно понимаю, что мне страшно за него. Вдруг что-то случилось? Вдруг?.. Толкаю дверь, и она на удивление легко поддаётся. Не заперто. Переступаю порог, наплевав на то, что меня сюда никто не звал и не приглашал. Прислушиваюсь. В отдалении раздаётся приглушённый стон, и он совсем не похож на проявление страсти. Он наполнен болью и страданиями. Чтобы преодолеть расстояние, разделяющее нас с Нивеном, требуются считанные мгновения. Я нахожу его в гостиной, лежащим на полу, скрюченным в три погибели. На паркетных досках несколько царапин, оставленных ногтями. На обкусанных губах — кровь. Дыхание редкое, сбивчивое, словно ему больно делать вдохи и выдохи. От его тела растекаются волны жара, и я прекрасно знаю, что с ним происходит. Придурок пошёл по моему недавнему сценарию, благополучно позабыл о подавителях, вот и попал под действие гормонального взрыва. Он пытается подняться с пола. Упирается ладонью одной руки и локтем другой. Сдержанные, скованные, неловкие движения. Беспомощный, словно новорождённый младенец. Хрупкий и уязвимый. Его губы вновь размыкаются, но с них срывается не стон боли. С них срывается моё имя, продирающее насквозь, порождающее что-то странное, не поддающееся описанию. Меня словно обливают крутым кипятком, эффект поразительный. Он поднимает на меня глаза. Смотрит пристально. Шумно сглатывает. — Этан, — выдыхает вновь. Как же отчаянно он искусал губы. На них практически места живого нет. Боль, раздирающая тело, наверное, просто адская. Как и жар, которым оно охвачено. Есть множество вариантов протекания периода гона. Из всех существующих нам с Нивеном достался самый тяжёлый. Тот, когда каждый гон, проведённый вдали от истинного партнёра, словно смерть. И ты герой, если умудришься выжить и выйти победителем из схватки со своей природой. На лбу выступает испарина. Волосы прилипают к коже. Шарф так плотно прилегает к его шее, что, кажется, ещё немного, и задушит. Преодолев расстояние, нас разделяющее, подхватываю его на руки. Не скажу, что сделать это просто. При своей внешней обманчивой хрупкости Нивен вовсе не тонкокостная куколка, чей вес, как у пушинки. Он, сука, тяжёлый. Взрослый мужик как-никак. Но я всё равно крепко держу его в руках, дурея от феромонов, коих сейчас огромное количество вокруг летает. Его природный запах усиливается, кружа голову, заставляя меня позабыть обо всём на свете, кроме моей истинной пары, его умоляющего взгляда и губ, так маняще приоткрытых. В какой-то момент они складываются в улыбку. Ладонь касается моей щеки, поглаживая. — Этан, — повторяет он, и я сдаюсь. Иду на сделку с самим собой. Позволяю позабыть об отторжении, порождённом мыслями об отце. О том, как он множество раз целовал эти губы. Все поцелуи Дэвида уже неоднократно смыты кровью. От них не осталось ни следа, ни послевкусия. Наклоняюсь близко-близко, прижимаюсь к губам. Выдох, короткий и удивлённый, моментально обжигает кожу моих губ. Но Нивен не пытается уйти от прикосновения, не отворачивается. Он отвечает. Пальцы сильнее сжимаются на воротнике моего пиджака, впиваются в ткань с отчаянием. Как демон в грешную душу цепляется. И, кажется, никогда уже не отпустит. Во всяком случае, не по собственной воле. — Мой, — шепотом выдаю ему в губы. Слова — всего одно, короткое, но метко бьющее в цель, — признание собственного поражения. Что это, если не безоговорочная капитуляция? Он не отвечает. Не подтверждает. Не спорит. Он просто теряет сознание, не выдержав напряжения. * — Просто будьте рядом с ним, — произносит мистер Баркин, снимая очки и потирая переносицу; за столько лет он так и не научился правильно подбирать данный аксессуар. — Для него это станет лучшим лекарством. А как придёт в себя, не забудьте накормить подавителем. Просто защитная реакция организма сработала. Ничего кроме. В стрессовой ситуации не придумываю ничего лучше, чем набрать номер своего специалиста. Стоит отдать ему должное. Лишних вопросов доктор не задаёт, внимательно выслушивает то, что я готов ему рассказать, делает определённые выводы и принимается за дело. Экспресс-тест, им проведённый, помогает выявить тип подавителя, которыми обычно пользуется Тейт, и первое, что я делаю, когда за доктором закрывается дверь, моментально заказываю доставку этих лекарств. По идее, мог бы и сам за ними поехать, но, несмотря на уверения мистера Баркина в том, что это происходящее естественно, и жизни Нивена ничто не угрожает, всё равно боюсь оставлять его одного. Прикладываю влажную ткань к его щекам и ко лбу, стирая выступающую испарину. Бросаю тряпку, поднимая фонтан брызг. С осторожностью опускаюсь на кровать, рядом с Нивеном. Я не настолько низко пал, чтобы домогаться человека, находящегося в подобном состоянии. У меня нет никаких порочных мыслей. Мне просто хочется находиться рядом. Обнимаю его, позволяя сентиментальности, столь тщательно сдерживаемой и подавляемой, прорваться наружу. Позволяю себе закрыть глаза, раствориться в ощущениях. Прислушаться к внутреннему голосу, утверждающему со всей серьёзностью и ответственностью, что именно сейчас я нахожусь на своём месте. Там, где должен быть. С тем человеком, с которым должен быть. Его по-прежнему лихорадит. Жар никуда не девается, растекается по коже и под нею. В какой-то момент начинает казаться, что на меня это состояние также распространяется. Как вирус, что летает в воздухе и приводит к повсеместному заражению. Со мной происходит то же самое. Только заболеваю я не банальными простудой или гриппом, которые можно вылечить привычными методами и знакомыми лекарствами. Заболеваю я Тейтом Нивеном, от которого никаких лекарств ещё не придумали. И едва ли придумают. Не открывая глаз, он поворачивается на другой бок, оказываясь со мной лицом к лицу. Веки подрагивают. Губы всё так же приоткрыты. Длинные ресницы трепещут, тень от них на щеках. Он — самое соблазнительное, что я когда-либо видел перед собой. Глядя на него, безумно сложно удержать себя в руках, не пойти на поводу у инстинктов. Практически невозможно. Задача повышенной сложности. Чёртов Нивен. Похоже, только так его я и буду называть. Всегда. Потому что в раю таких не делают, а если и создают по ошибке, то долго не держат, изгоняя на грешную землю. Слишком много порока в этом образе и минимум добродетели. Они вносят смуту и раздрай в привычный мир, разрушая его до основания, заставляют пересматривать установившиеся правила и взгляды на жизнь. Ломают по живому, не дав времени на подготовку. Неконтролируемо. Стихийно. Ладонь ложится ему на щёку, поглаживая. Позволяю себе не сдерживаться, не контролировать каждый свой шаг, но сделать то, чего, на самом деле, отчаянно желаю. Прикасаюсь к нему, наслаждаясь его близостью. Мысленно отмечаю, что дыхание его постепенно выравнивается, меловая бледность исчезает, и глубокие тени, залегшие под глазами, уже не столь заметны. Взаимодействие с истинной парой, как панацея. Как способ побороть все самые мерзкие признаки-симптомы гона. Единственное лекарство природного происхождения. Самое приятное. Самое сильное. Химия в сравнении с ним — ничто. Отчего так? Ответа нет. Это самая главная загадка природы, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться. Он открывает глаза. Пристально смотрит на меня. Взгляд не слишком осмысленный, немного поплывший. Он всё ещё не до конца осознаёт, что происходит. Но связь с реальностью становится крепче. Что-то обязательно отпечатается в его памяти. Не всё, но многое. Прихватываю губами мочку уха. Крепко сжимаю его в своих объятиях. — Ты горячий, как Инферно, — шепчу ему на ухо. Само собой получается. Самая правдивая характеристика. Признаю это. Глупо отрицать. Он — мой личный ад, в котором я готов сгореть без сожаления. Неоднократно.